https://idec.foxears.su/echo/WALqCtSQLtUdkYbg9s6m fox :: echo/WALqCtSQLtUdkYbg9s6m ru h1OrhCy88CggPsBjB1qw2023-08-27 12:35:31Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/h1OrhCy88CggPsBjB1qw#h1OrhCy88CggPsBjB1qw Нам не хотелось покидать этот вагон, казалось, что он приносит удачу, и именно в нем наши билетики окажутся счастливыми. Через какое-то время мы услышали хлопок двери в тамбуре и увидели кондуктора, он с трудом протискивался в двери вагона. Его нечленораздельное бормотанье вселял... All

Нам не хотелось покидать этот вагон, казалось, что он приносит удачу, и именно в нем наши билетики окажутся счастливыми. Через какое-то время мы услышали хлопок двери в тамбуре и увидели кондуктора, он с трудом протискивался в двери вагона. Его нечленораздельное бормотанье вселяло какой-то тихий ужас. Хотелось немедленно бежать. Но совладав с собой, я взял у дяди Жоры на всякий случай электрошокер и прошел в середину вагона. Вытянув в руке билет, я стоял, готовый в случае провала, бежать отсюда подальше.

Дядя Жора стоял шагах в пяти за мной в такой же готовности покинуть вагон. Мы понимали, что кондуктор за нами бежать не станет, но его нечеловеческая реакция и длиннющие руки — ковши, заставляли нас быть начеку. Ощупывая пространство вагона, он медленно надвигался на меня. В его бормотании я несколько раз различал фразу: «Предъявите билетик». Наконец, он нащупал мою вытянутую руку с билетом, аккуратно его взял и полез в сумку за своим контрольным аппаратом. Моё сердце колотилось со страшной скоростью, я сжал в руке электрошокер и приготовился отскочить назад, если в его аппарате завоет противный зуммер.

Достав свою странную машинку, он сунул в неё мой билет. Машинка удовлетворённо заурчала, коротко пискнула и на ней загорелась зеленая лампочка. Кондуктор извлек мой билет из машинки, и пробормотав слово «порядок», протянул продырявленный билет мне. Я взял билет и присел на сидение.

Кондуктор ощупывая вагон, двинулся дальше к дяде Жоре. Дядя Жора увидев, что билеты подходят, немного успокоился и тоже присел на диванчик. Я наблюдал за происходящим из-за спины этого мутанта, но боялся проронить хоть слово, чтобы не спугнуть удачу. Дядя Жора, так же как и я, успешно прошел контроль, и кондуктор стал протискиваться в тамбур, ощупав который, полез в следующий вагон.

Какое-то время мы с дядей Жорой сидели на своих местах, как ошарашенные и не могли понять, что нам делать дальше. Наш вагон никуда не пропадал, ничего не менялось, электричка продолжала ехать сквозь ночную тайгу. Потом дядя Жора встал и молча подошел ко мне. Он смотрел на меня, а я на него.

— Что дальше? — почему-то прошептал я.
— Не знаю, — ответил он.
— Давайте проверим предыдущий вагон, может, он пропал? — предложил я.
И мы пошли проверять. Когда мы вошли в тамбур соседнего вагона и убедились, что он не пропал, то замерли от неожиданности, — в вагоне горел свет, и в нем были люди. Вторая волна оцепенения накрыла нас с дядей Жорой.

Мы молча стояли, как вкопанные в тамбуре, и сквозь стекло в дверях смотрели на пассажиров. Их было немного. Молодая пара с бегающей по вагону девочкой, серьёзный мужчина с портфелем и две оживленно беседующие бабули. Не знаю сколько мы так простояли, но первым стал приходить в себя дядя Жора.

— Непо-о-онял, — протяжно выдал он. — Мы что вернулись? А почему же наш вагон не пропал?
Было видно, что в его голове роится куча вопросов. Его лицо выражало какое-то недоверие к происходящему, как будто он подозревал, что все это какой-то очередной эксперимент, и пассажиры в вагоне ненастоящие. Затем он медленно развернулся и пошел в наш вагон, открыл двери в тамбур, и мы увидели, что там тоже горит свет, и едут пассажиры.

Еще минуту назад это был пустой и темный вагон призрачной электрички, а теперь там — пассажиры. Едут, как ни в чем не бывало.

— Валера, наш вагон пропал! Вместо него — другой.
— Ну да! — ответил я. — Оказывается, вот как это происходит: надо перейти в другой вагон, чтобы попасть в наш мир!

Дядя Жора шагнул в вагон, я — за ним. Мы медленно пошли по проходу, разглядывая пассажиров, потом — в другой вагон, потом — в третий. Таращась на людей, мы выглядели нелепо, и, наверное, все принимали нас за каких-то свихнувшихся бомжей. Мы же постепенно осознавали, что нам удалось вырваться из жуткого мира призрачной электрички. Люди вокруг были настоящими. Все ехали по своим делам. Дядя Жора повернулся ко мне, в его глазах виднелись слезы. Видимо, в том темном мире он утратил веру в то, что сможет когда-нибудь вернуться.

— У нас получилось! — сказал он и по-отцовски обнял меня.
Я тоже заключил его в объятия. Нас захлестнула волна радости, ноги стали ватными, и мы присели на сидение. Наши лица сияли от счастья. А электричка стала замедлять ход, и женский голос объявил, что остановка называется шестьсот шестьдесят шестой километр, и что следующая станция — Лиски. Мы тогда еще не знали, где находимся, ведь каждый из нас входил в призрачную электричку из разных городов, но, видимо, выйти из неё можно было только тут, на платформе шестьсот шестьдесят шестой километр. Именно тут был обратный портал.

За окном было по-прежнему темно, но это уже была явно другая электричка, и мы теперь знали, куда мы едем. Это был наш мир.
]]> 2hKAu5wMEhvP1nyb8suA2023-08-27 12:35:31Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/2hKAu5wMEhvP1nyb8suA#2hKAu5wMEhvP1nyb8suA Я спешил домой с работы. Было уже темно и морозно — декабрь месяц, как никак. Поскольку работал я в одном городе, а жил в другом, то приходилось ездить на электричке. Утром — на работу, вечером — домой. Дорога занимала чуть меньше часа. Сегодня пятница, настроение приподнятое. П... All

Я спешил домой с работы. Было уже темно и морозно — декабрь месяц, как никак. Поскольку работал я в одном городе, а жил в другом, то приходилось ездить на электричке. Утром — на работу, вечером — домой. Дорога занимала чуть меньше часа. Сегодня пятница, настроение приподнятое.

Поднявшись на безлюдную платформу, я стал ждать электричку. На платформе — ни души: она находилась на отшибе, рядом с промзоной, и тут, как правило, всегда народу было немного, а сегодня — совсем пусто.

Достав телефон, я стал чего-то искать в интернете. Как-то тихо подкралась электричка, я еще приятно удивился, что она, прям, на пять минут раньше прискакала — не часто такое бывает. Этот факт только добавил позитива, и я буквально вскочил в её распахнутые двери.

Хотелось уже погреться в теплом вагоне, на улице было градусов двадцать пять с огромным минусом. Войдя в тёплый вагон, я прямо ощутил, как уровень настроения подскочил еще на десяток пунктов. Кроме того, вагон был абсолютно пуст, садись куда хочешь. Красота! Скоро буду дома, а впереди — два дня выходных, на которые у меня куча планов.

Как только я присел поудобнее, электричка тронулась и стала набирать скорость, я было торкнулся в интернет, но не тут-то было — в телефоне как-то разом прервалась вся связь с внешним миром. Я прямо даже не ожидал такой пакости от своего верного Самсунга, две сим карты, и обе не в сети.

Перезагрузил телефон — та же картина. Ну да ладно, эта мелкая неприятность не смогла испортить мне настроения, я достал наушники включил аудиокнигу и в ожидании кондуктора откинулся на спинку.

В наушниках бубнил монотонный голос, и я уснул. Когда проснулся, то в голове проскочила мысль — не проехал ли я мимо, сердце заколотилось, и я сразу посмотрел на время. Еду уже около часа, сейчас должна быть моя станция, но электричка по-прежнему мчит, не сбавляя хода, за окнами — ночь, луна и лес. Бескрайний какой-то лес и справа и слева . В вагоне по-прежнему ни души. Стало как-то не по себе.

Посмотрел на электронное табло с бегущей строкой, но там — пусто. Я снова в телефон — там по-прежнему нет связи.

Дай, думаю, пройду вперед по вагонам, да спрошу у людей, какая была последняя остановка. Телефон с наушниками сунул в карман, иду в следующий вагон — пусто. Иду дальше. Прошел, наверное, пять полутемных вагонов, — ни души! Взгляд упал на кнопку экстренной связи, подхожу к ней, жму.

Из динамиков по перепонкам ударил дикий скрежет и шипение, от неожиданности я аж отскочил назад. Мысли метались в голове, и я не знал, что делать. Посмотрел на стоп-кран, он — сорван.

Правая рука поднялась, чтобы почесать затылок, и тут я вспомнил, что у меня была шапка — я оставил её на сидении в том вагоне, в который вошел на станции. Я спешно двинулся назад за шапкой. По пути подмечаю, что стоп-краны везде сорваны. От этого беспокойство только усиливается. Но, если бы я знал, что меня ждет по дороге в свой вагон, то вовсе бы не пошел назад. Но я не знал...

В общем, преодолеваю я три вагона в направлении хвоста, захожу в следующий, а с противоположного конца в вагон входит оно...
Когда я его увидел, то оцепенел прямо в дверях. Меня прошиб пот, и чуть не подкосились ноги. А из горла вырвался какой-то хрип.

Оно было огромного роста и ширины и медленно шло мне на встречу на огромных босых ногах. По форме ноги были как человеческие только размер... Размер каждой ступни был с детские санки. В вагоне горел один запыленный светильник, он, как луна, освещал мистическую картину, которая казалась мне сном.

Огромные руки существа, с ладонями, как ковши экскаватора, доставали до пола. Его пальцы были толщиной с мою руку, и ему приходилось сутулится чтобы проходить по высоте вагона. Огромный живот свисал над штанами. Этот мутант был одет в форму кондуктора, которая тоже была огромных размеров, но трещала по швам от распирающего её тела. Форма была грязной и изорванной.

Через плечо на ремешке висела большая, потрепанная кондукторская кожаная сумка. Но самым страшным было то, что сидело на плечах — это была огромная лысая голова, вся в шрамах, без глазных яблок, с зашитыми матрасным швом веками. Рот был таких размеров, что в него целиком мог поместится средний арбуз.

Монстр медленно шел вперед, при этом ощупывая каждое сидение своими ручищами. Он тщательно проверял всё пространство в вагоне. Щупал под сидениями, сами сидения и даже ощупывал полки для багажа. При этом он бормотал что-то нечленораздельное, фыркал, похрюкивал и хрипел. Иногда можно было разобрать рычащие слова: «Предъявите билет», — а дальше, — "хр-р-р-р, а-а-а-а-а-а-а-а, ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы, билет, а-а-а-а-а, предъявите...".

Тут вагон тряхнуло, и моё оцепенение прошло, я быстро развернулся и рванул назад. Я пробежал вагонов десять, а, может, и все пятнадцать, пока справа от меня не промелькнула фигура сидящего человека. Мой мозг не сразу среагировал на эту информацию, да и ноги от страха не подчинялись приказу остановиться, поэтому я пронесся до тамбура и там, усилием воли, смог остановить ноги. Развернулся и посмотрел на человека, мужчина дремал у окна приблизительно в середине вагона. Я подскочил к нему чтобы разбудить его. И когда я схватил его за плечо, он проснулся.

— Бежим отсюда, а то нам — конец, там мутант! — взволнованно прокричал я.
— А-а-а, это вы с кондуктором повстречались, — горько ухмыльнулся пассажир.

Я как-то опешил от его спокойствия. Открыл было рот, чтобы что-то сказать, но все слова в голове окончательно запутались.

— Да вы не волнуйтесь, присядьте, я вам сейчас все расскажу, — предложил незнакомец.
Его спокойный тон подействовал на меня, мои ватные ноги согнулись, и я присел напротив собеседника.
А он продолжил:
— Между нами и кондуктором вагонов десять - двенадцать, как вы, наверное, заметили, кондуктор — слеп и двигается очень медленно. На то, чтобы ощупать весь вагон, тамбур и протиснуться в следующий, у него уходит около 20 минут. А значит, до нашего вагона он доберётся часа через три. Так что, у меня есть время для того, чтобы как-то пояснить вам, что тут происходит.

— Что тут происходит? — выпалил я первое, что пришло в голову.
— Меня зовут Георгий Александрович, можно просто — дядя Жора, я — пассажир призрачной электрички, и вы теперь — тоже.

Я отдышался и разглядел попутчика, он был раза в два старше меня, на вид около шестидесяти лет, интеллигентного вида, с небольшой седеющей бородкой, на голове немного мятая темная шляпа, и одет он был в темное пальто, которое тоже выглядело немного мятым.

— Почему вы назвали электричку — призрачной, и когда будет моя станция? — продолжил pacспрашивать я, выбирая наиболее насущные вопросы из тех, что роились в моей голове.
— Вашей станции не будет. Эта электричка находится в другом измерении относительно нашего с вами мира. Сочувственно произнес дядя Жора и продолжил:
— Вам сейчас трудно будет все это понять, но я постараюсь пояснить. Ситуация такова: мы с вами попали в параллельное измерение. Эта электричка иногда останавливается на станциях и забирает пассажиров. Причем, забирает пассажиров из нашего, того измерения в это вот, параллельное. Это всегда только один пассажир. И назад выйти из нее в наш мир невозможно.

— Как это? — недоверчиво спросил я.
— Посмотрите в окно. Что вы видите? — произнес он.
— Там темно, — ответил я.
— Вот именно, — подтвердил мой собеседник, — в этом мире всегда ночь. А электричка мчит среди бескрайней зимней тайги. С обeих сторон — деревья. Бесконечный хвойный океан. И мороз. Я уже больше месяца еду. Хотя, понятие времени тут очень условно. И за окном ничего не меняется. Только изредка бывают станции. Заброшенные, безлюдные, среди бескрайней тайги. И после того, как электричка делает на них остановку, в ней появляется новый пассажир. На последней станции в неё вошли вы.

— А почему же вы не вышли из электрички в этот момент? — cпросил я.
— Тот, кто из неё выходит, остается на заброшенной станции среди морозной тайги вот этого странного мира. И погибает либо от холода либо, — тут мой собеседник замолчал.
— Что ... либо? — прошептал я.
— Вы видели кондуктора? — cпросил он. — Так вот представьте себе, какие монстры водятся в этой тайге. Эта электричка, как обратный клапан, она впускает в свой мир людей из нашего мира, а вот как попасть обратно — я не знаю.

Все это походило на какой-то бред или злой розыгрыш. Я сегодня вечером сел в электричку, чтобы доехать домой, а попал непонятно куда. Связь не работает. Выйти не могу. Но должен же быть какой-то выход.

— Послушайте, а если пройти вперед по движению состава, то можно ведь дойти до электровоза, а там машинисты, — cтал рассуждать я.
— Это тщетно, — прервал меня мой спутник. Во-первых, я даже представить боюсь, как выглядят тут машинисты, а во-вторых, электричка бесконечна, вернее сказать, — безначальна.
— Как такое может быть? — недоумевал я.
— Не забывайте, друг мой, мы с вами находимся в другом мире, тут не работают законы нашего мира. Я больше месяца перемещаюсь вперед по вагонам. Кондуктор подгоняет. В общем, нет у нее начала, а заканчивается она сразу за кондуктором. Когда он проходит очередной вагон, то тот сразу же пропадает. Как будто в воздухе растворяется.

— А кто этот кондуктор? — cпросил я.
— Один из аборигенов этого мира, — пояснил он. — Этот мир населен мутантами, каждый из которых, заточен под определенную задачу. Кроме кондуктора, тут есть дорожные рабочие, кассиры на станционных кассах и даже стражи порядка. Все они крайне агрессивны, и мы для них просто пища. Я видел, как кондуктор съел Германа. Он схватил его свой ручищей как пирожок, сначала откусил голову, а затем сожрал всего Германа без остатка. До сих пор, как вспомню, так ноги подкашиваются.

— Какого Германа? — выдохнул я.
— Герман стал пассажиром через несколько суток после меня. Начал рассказывать дядя Жора. Сутки я отмеряю наручными часами, солнышка ведь тут нет. А потом у Германа возникла теория, что покинуть электричку можно, если оказаться за кондуктором. И Герман решил спрятаться под сидением, в надежде, что кондуктор слепой и не найдет его. Но кондуктор его нащупал.

— Я пытался отговорить Германа, — сокрушался дядя Жора, — но он не слушал меня. А я стоял в тамбуре и наблюдал. И когда кондуктор его схватил … Потом этот хруст черепа... В общем, жуткое зрелище. После увиденного я, наверное, вагонов двадцать пробежал, все не мог успокоиться. До сих пор мурашки по коже.

Дядя Жора замолчал, и я тоже не знал, что сказать; я пытался выстроить какую-нибудь вменяемою картину того, что со мной происходит. Но это было не просто. Мой мозг не вмещал безначальную электричку, не мог понять, как я проник в другой мир и что же делать со всем этим.

— Ты не голодный? — как-то по-отцовски спросил дядя Жора.
Его вопрос выдернул меня из хаоса моих размышлений, и я почувствовал, что зверски хочу есть.
— Да есть немного, — cмутился я.
Дядя Жора выдвинул из-под скамейки спортивную сумку, и стал извлекать из нее свертки.
— Вот курица в фольге, хлеб, помидорки, огурец, полторашка газировки, — перечислял он.
— А откуда у вас еда? — yдивился я. — Ведь вы тут уже давно...
— Это еще одна странность этой электрички, — разворачивая курицу, стал пояснять он. — Дело в том, что продвигаясь по вагонам, мы обнаруживаем в некоторых из них разные сумки с едой и водой, они выглядят так, как будто пассажир вышел на своей станции и забыл свою кладь. А откуда реально берутся эти сумки — мы не знаем. Такое ощущение, что кто-то не желает, чтобы мы тут умерли с голоду.

— А что, кроме нас тут еще есть пассажиры? — жуя курицу, спросил я.
— Да, Леха и Сергей. Но они ушли далеко вперед. Леха, как-то нашел записку, в которой говорилось, что в электричке есть портал, через который можно вернуться в наш мир. Неизвестный пассажир пояснял в ней, что этот портал постоянно движется вперед по вагонам, он как-то синхронизирован с кондуктором и находится всегда впереди него на тысячу вагонов... Вот они и пошли его искать. Им кажется, что они найдут выход, — нарезая помидорки и хлеб, рассказывал дядя Жора. Но я думаю, что нет никакого портала, поэтому я не спешу.

В небе за окнами висела огромная луна, освещая бледно-пепельным светом бескрайнюю тайгу. Колеса, словно копыта какого-то мифического коня, ритмично стучали по железной дороге. Два человека в полумраке ели курицу в пустом вагоне странной электрички без начала, которая неслась неизвестно куда по просторам непонятного мира.
— Более мистическую картину и представить сложно, — подумал я, похрустывая огурцом.

— Нам пора выдвигаться, произнес Дядя Жора, глянув на часы, — кондуктор скоро будет здесь.
— Да, кстати, вы так и не представились, молодой человек. Как вас зовут? — продолжил он.
— Валера. И можно на -ты, — ответил я.
— Очень приятно, — прокряхтел он, вставая. — Давай-ка, Валера, сматывать отсюда, пока кондуктор не пришел.

Дядя Жора взял свою сумку, и мы пошли по пустым вагонам, подальше от кондуктора.
— Считай пройденные вагоны, и я буду считать, потом сравним, — oбратился он ко мне.
И я стал загибать пальцы, проходя очередной вагон.

Мы прошли семь вагонов и перед дверью восьмого дядя Жора резко остановился и поднял руку. Я понял его жест и тоже замер. Через секунду он показал пальцем в сумеречное пространство вагона перед нами. Я пригляделся и увидел лежащего на полу человека. Он лежал между рядами сидений, ногами к нам, и в правой ладони его было зажато что-то белое. Человек не двигался, и лишь электричка покачивала его из стороны в сторону.

— Время от времени, — начал шептать дядя Жора, — электричка преподносит пассажирам вагон с сюрпризом. Сюрпризы бывают разные, но, как правило, всегда смертельно опасные. Как будто злой экспериментатор проводит над нами опасные опыты. В эти моменты надо быть крайне осторожным.
— Что будем делать? — прошептал я.
— Ты стой тут, а я пойду гляну, — тихо скомандовал дядя Жора.

Он опустил сумку на пол, медленно раздвинул двери вагона ровно на столько, чтобы протиснуться боком, и, крадучись, двинулся к фигуре на полу. Я, готовый в любую секунду прийти ему на помощь, остался наблюдать. Подкравшись к лежащему на полу, он наклонился, потом потрогал его рукой и через секунду резко отпрянул, и присел рядом на сидение. Потом жестом позвал меня. Я осторожно приблизился.

— Это Сергей, — скорбно произнес дядя Жора. — Он мертв, — он наклонился и вытащил из ладони Сергея листик бумаги. Это была записка от Лёхи.
— Я так и не понял что произошло, — писал в своей записке Леха, — Сергей сказал, что хочет, пардон, отлить и остался в тамбуре, а я пошел в следующий вагон. Ждал его минут десять, потом пошел за ним. А его нет. Прошел назад еще три вагона. Пусто. Подумал, что он решил вернутся к вам, и не стал его больше искать. Двинул вперед в поисках портала, а через 14 вагонов вижу его на полу, мертвого. Без признаков насилия. Но как он оказался впереди меня!? Почти на десять вагонов! Дядя Жора будьте осторожны!

— Блин, и что теперь с трупом делать? Похоронить негде. И так оставлять вроде неудобно. Может сожжем? Кремация — это ведь как похороны, — предложил я, — и пусть весь вагон сгорит к едренe фенe. Что нам терять?
— Ни в коем случае! Нe вздумай ничего поджигать! — заволновался дядя Жора. — Мы уже пробовали спалить вагон, думали подожжем его прямо перед кондуктором, и если кондуктор в нем сгорит, то мы в своё измерение попадем. Да не тут-то было. Как только костер из сидений стали разводить, тут же появился пожарный. Где-то в тамбуре материализовался со стороны кондуктора. Монстр, я тебе скажу, не хуже кондуктора, только зрячий и в шлеме. Да еще багор у него и огнетушитель. Мы чуть кирпичей не отложили, когда его увидели. А он огонь из огнетушителя потушил, багор наперевес и, — за нами бегом. Ревет, как раненый бык. Двери между вагонами пинками вышибает. Не знаю, сколько вагонов мы от него бежали. И когда я упал без сил, то подумал: кранты мне. Но он исчез так же внезапно, как и появился. В общем, с огнем тут баловать не советую.

— Да тут я вижу особо не забалуешь, — впечатлился рассказом я.
— А чей это багаж? — yказал я пальцем на темный рюкзачок на полу, под одним из сидений.
— Не знаю, давай глянем, — предложил Дядя Жора.

Я поставил рюкзак на сидение, открыл молнию, и мы стали изучать содержимое. В нем оказалось несколько вареных яиц, нарезка сырокопченой колбасы, немного хлеба, пара яблок и термос с горячим чаем. Во внутреннем кармашке рюкзачка мы нашли немного денег — около двух тысяч рублей, какие-то чеки, ключи и билет на эту электричку. И тут, при виде этого билетa, у меня возникла идея.

— Дядь Жор, ведь кондуктор требует билет, а давай попробуем ему этот билет предъявить. Мы ведь тогда окажемся по ту сторону от кондуктора и сможем в свой мир попасть.
— Ну во-первых, у нас только один билет, — cтал рассуждать дядя Жора. — А во-вторых, опасно это. Вдруг кондуктору что то не понравится? Сожрет и фамилию не спросит. Надо бы для начала как-то поэкспериментировать с этим билетом, но на безопасном расстоянии, — и тут мы оба посмотрели на тело Сергея. — Кондуктор ведь когда найдет его на полу да безбилетного, то сожрет по-любому, а спрятать мы его все равно никуда не сможем.
— Давай усадим Серёгу на сидение и вложим ему в руку этот билет, а сами понаблюдаем, что будет делать кондуктор, — предложил дядя Жора.
Я молча кивнул.

Так мы и сделали. Серега был похож на уснувшего пассажира, мы усадили его у окна, лицом к хвосту электрички прямо у входа в вагон. В его правую руку был вложен найденный в рюкзачке билет. Мы с дядей Жорой, отошли в начало вагона и стали ждать кондуктора, коротая время беседой.

— Дядь Жор, а почему вся еда в рюкзаке была свежая и даже чай в термосе горячий? — cпросил я.
— В этой электричке всегда так. Вся поклажа которую мы в ней находили, выглядит так, как будто её только что забыл какой-то рассеянный пассажир, — oтветил он.
— Вот блин. Я чувствую себя каким-то кроликом, над которым ставят опыты и подкармливают чтобы не сдох с голоду, — cокрушался я. — Узнать бы, кто этот злой гений, который над нами так вот издевается.
— Да нет никакого гения, просто человек мало что знает даже о том мире, в котором обитает, — произнес дядя Жора. — А что уж говорить о тех законах, которые царят в соседних мирах. Надо уметь подстраиваться, — продолжил он. — Надо попытаться понять, что тут происходит. Вникнуть в правила игры, так сказать. И тогда мы, возможно, найдем выход.

Прошло какое-то время, и мы услышали хлопанье дверей между вагонами и поняли, что кондуктор добрался до нашего вагона. Находиться с ним в одном вагоне было очень неприятно, и страшновато. Поэтому мы с дядей Жорой вышли в тамбур и стали наблюдать за происходящим через стекло закрытых дверей. Так было спокойней. Мы видели, как кондуктор бормоча какой-то бред протиснулся в вагон и стал тщательно прощупывать все пространство. Провел своей ручищей по сидению, где сидело тело Сереги, и нащупал его руку с билетом.

Аккуратно взял билет, потом достал из своей сумки какой то аппарат, сунул в него билет. На аппарате загорелась красная лампочка и раздался длинный неприятный звук. Кондуктор стал возбужденно орать, схватил бедное Серёгино тело и одним махом откусил голову. Меня стошнило прямо на стекло, через которое мы наблюдали. Дядя Жора схватил меня за руку и стал уводить подальше от кондуктора. Эксперимент провалился. Аппарат кондуктора не признает билеты из нашего мира.

Нас охватило отчаяние вперемешку с разочарованием. Да к тому же, страх подгонял нас уйти как можно дальше от кондуктора. Сначала мы шли очень быстро. Вагоны не считали. Но потом усталость взяла свое. И мы устроили привал. Вагоны были разные. Некоторые были старыми, грязными и ржавыми. Неприятно пахли, и в них не хотелось останавливаться. Другие же выглядели довольно новыми и чистыми. В одном из таких мы и присели.

— Давай чайку попьём, Валер, — прохрипел запыхавшийся дядя Жора, доставая из сумки тот термос, что мы нашли в рюкзачке и пару каких-то конфет. Крышка термоса служила еще и бокалом, а в него была вложена пластиковая пиала. Таким образом, термос был рассчитан на две персоны. Я пил из крышки-бокала, а дядя Жора — из пиалы.

— Дядь Жор, вы говорили о каких-то стражах порядка, это что — полиция местная?
— Да, вроде того, — произнес, отхлебывая чай, он. — Сам я их не видел, мне Леха рассказывал, он раньше меня тут появился. Так вот, было их трое пассажиров, сам Лёха, Серёга и Стасик полу-бомж. Стасик задолго до Лёхи с Серёгой тут обитал. Говорят, ему тут нравилось. В нашем мире жилья-то у него не было, а тут и еда бесплатная, и крыша над головой, он даже бражку умудрялся тут делать из разных фруктов и конфет, что добывал в сумках.

Однажды нашли они записку. А в ней сказано, что наряд можно вызвать в вагон, если нажать кнопку вызова и, не обращая внимания на шумы, крикнуть фразу: «У нас ЧП в вагоне!». А дальше было сказано, что, дескать, лучше этого не делать, потому что появятся двое дежурных и утащат с собой первого, кто им попадется под руку, и больше вы его не увидите. И что сопротивляться бесполезно, силища у них неимоверная, и выглядят так, что колени подкашиваются.

Когда Лёха записку вслух прочитал, то Стасик стал смеяться, и выделываться. Дескать, брехня это все про дежурных, я сто раз эти кнопки нажимал и никого не видел. Стасик был сильно под мухой от своей бражки. И стал громко ругаться, дескать, в гробу он видел всех ментов, что он их одной левой всех размажет. И всё в таком духе. Потом, по рассказу Лёхи, Стасик подбежал к кнопке, нажал и заорал: «У нас ЧП в вагоне!!!». Из динамиков вырывался скрежет и шипение. Но Стасику было все равно, он орал во все горло: «У нас ЧП в вагоне!!!»

Леха говорил, что они с Серёгой хотели было оттащить его от кнопки. Но тут такое произошло, что они, как вкопанные, остались на месте.

Из тамбура вломились двое. Один — здоровенный до потолка, другой — ему по пояс. Лица в ужасных шрамах. На обоих — остатки формы. Голубые рубашки потрепанные в бурых пятнах. У здоровяка ручищи такие, что аж рукава лопнули. Оба босиком, но при погонах. Рычат, как медведи. Глазищи — красные и бешеные.

Схватили они Стасика и давай его мутузить, все зубы ему повыбивали, лицо в кровь разбили. Затем скрутили, нацепили наручники и за ноги уволокли туда, откуда пришли. Леха говорил, что они с Серегой оцепенели от увиденного. Долго потом боялись идти дальше по вагонам. Но кондуктор подгонял сзади, и им пришлось продолжить движение. Стасика они с тех пор и не видели, а кровавый след от него прерывался в переходе между вагонами. Как будто все трое там просто растворились.

— Серьёзные дела, — не зная что и сказать, пробубнил я.

Тут мы заметили, что электричка стала замедляться.
— Похоже, будет станция, — глядя в окно, задумчиво произнес дядя Жора. И, возможно, еще один пассажир.
— А что, разве пассажиры бывают не на каждой станции? — yдивился я.
— Нет, — ответил он. — Иногда электричка стоит на станции довольно долго, как бы ожидая свою добычу. Но далеко не всегда ей удаётся вырвать из нашего мира очередного бедолагу.

— А если нам выйти на станции и отговорить пассажира входить?! — выпалил я.
— Наивный ты, Валера. Ты не увидишь пассажира, не забывай: мы с ними в разных реальностях. Он находится на станции в нашем, родном мире. А мы с тобой — не пойми где.

Тем временем, электричка крадучись подползла к станции и окончательно остановилась. Двери с шипением и лязгом раздвинулись. Из динамиков хрюкнуло что-то невнятное. Станция представляла собой двухэтажное здание с выбитыми, темными окнами. Пустую, ночную платформу освещала пара тусклых фонарей.

В стене здания виднелось единственное не разбитое и зарешеченное оконце, в котором тускло горел свет, а над ним виднелись буквы «КАС». Дальше буквы либо отвалились, либо их никогда и не было. Но было понятно, что это касса. Атмосфера запустения и полумрака была прямо мистической.

— А можно, я выйду на разведку? — поинтересовался я.
— Можно. Только когда услышишь голос из динамиков, то сразу заходи в вагон. Иначе останешься тут навсегда.
— А что в здании? — не унимался я.
— Лучше туда не суйся, — предостерег дядя Жора. — Там такие твари обитают, что не обрадуешься. Кстати, если кого на улице увидишь, беги со всех ног в вагон. Они, как правило, сюда не суются. Вроде как не положено им. Но если поймают на улице, сожрут.
— Хватит усугублять-то дядь Жор. Мне теперь выходить страшно.
— А то! — многозначительно произнес дядя Жора. — Я и сам никогда не выхожу.

Над этим странным миром висела вечная морозная ночь. Но я все таки решился выйти из вагона, потому что у меня созрел план. Я решил дойти до кассы и попробовать купить билет.

Выйдя из вагона, я почувствовал крепкий мороз. Странно, но снега нигде не было. Я только сейчас обратил на это внимание. Оглядевшись по сторонам, я увидел с обeих сторон, уходящие в темноту леса, вагоны.
— Неужели, она и правда — бесконечная? — подумал я, медленно продвигаясь к кассе.

Кассовое окно было мутным, но за пыльным стеклом виднелся силуэт кассира. Подробно разглядеть самого обитателя кассы было невозможно, да и не очень хотелось. В нижней части окна я увидел выдвинутый на улицу ржавый лоток. Кинув туда пятисотку, я задвинул его в кассу и сказал: «Два билета», — при этом показал в окно два пальца, на случай, если в кассе меня плохо слышно.

Силуэт в окне засуетился, и вдруг лоток с пятисоткой вышибло назад, а из-за окна раздался нечленораздельный рев и какая-то ругань. Я от неожиданности отпрыгнул. Сердце колотилось. Я посмотрел на дверной проём в здании. Мне было не по себе от мысли, что кто-нибудь из его обитателей услышит шум и выйдет на платформу. Но все обошлось. Осторожно забрав из лотка свою пятисотку, я повернул голову к вагону. И увидел какое-то движение. Подкравшись поближе, я разглядел под вагоном очертание фигуры, точнее, только её задней части. Стоя на четвереньках и просунув голову под вагон, там возился какой-то здоровенный тип в грязном оранжевом жилете, рядом с ним на платформе лежал молоток и еще какой-то инструмент. Под вагоном же слышалось его недовольное ворчание и металлическое постукивание, вероятно, он устранял какую-то поломку в нижней части вагона.

— Наверное, местный механик. И как только он меня не заметил! — с ужасом подумал я.

Мне захотелось срочно нырнуть в вагон, пока механик меня не засёк. Но тут я увидел, что из заднего кармана его грязных брюк торчит красная корочка удостоверения.
— Наверное, это удостоверение работника железной дороги, — мелькнуло у меня в голове, и тут же созрел план.

Я подкрался с тылу с механику, резко выхватил из его кармана удостоверение и бросился к дверям вагона. Его реакция была просто звериной, и он тут же с ревом кинулся за мной. Потеряв драгоценные секунды на подъём по железным ступенькам вагона, я уже в тамбуре почувствовал что мутант меня догоняет.

Раздвинув двери в вагон слева, где меня ждал дядя Жора, я рванул в сторону хвоста электрички. Двери еще не успели сомкнуться за моей спиной, как я почувствовал, что механик схватил меня за ногу. Рухнув на пол, я смог ухватится за ножку первого сидения. Стоя на платформе, механик дотягивался своими неимоверно длинными руками до меня, и это при том, что я был уже в вагоне. Дядя Жора с испуганным лицом кинулся мне на помощь, он ухватил меня за одежду и стал изо всех сил тянуть в вагон.

Ситуация стала патовой: со стороны хвоста электрички к нам неотвратимо приближался кондуктор, а вперед меня тянула, без преувеличения, гидравлическая рука механика. Силы были не равны, и мы с дядей Жорой понимали, что механик сейчас выдернет меня из вагона, как пробку из бутылки. Мы упирались из последних сил, дядя Жора кричал мне, чтобы я держался, но моя рука по одному разгибала онемевшие пальцы, мы в ужасе смотрели друг на друга и мысленно прощались.

Вдруг я вспомнил про кнопку экстренного вызова наряда. Каким-то неимоверным усилием я дотянулся до неё и, нажав, заорал во всё горло: «ЧП В НАШЕМ ВАГОНЕ!!! ЧП В НАШЕМ ВАГОНЕ!!!»

И тут началась настоящая жуть. Наряд из двух мутантов ворвался в тамбур, и первым, кто им попал под руку был механик, который по пояс вторгся в электричку и тащил меня за ногу из вагона. Через секунду я услышал хруст ломаемых костей и дикий вопль механика. В тамбуре началась кровавая баня. Вагон прыгал так, как будто у него на крыше плясало стадо слонов. Эти два гоблина втянули механика в тамбур и просто разбирали его на запчасти. Рычание и вопли при этом были такой силы, что закладывало уши.

Дядя Жора выдыхаясь, оттянул меня в середину вагона. Обернувшись, я увидел что оторванная рука механика по-прежнему держит меня за ногу и волочится за мной оставляя кровавый след. А остальная его часть летала по тамбуру под ударами дежурных, выбивая стекла в дверях вагона. Мы, оцепенев, смотрели на происходящее. Вдруг механик стих, и сквозь выбитые стекла мы увидели, как эти двое деловито поволокли его останки в переход между вагонами. Выбившись из сил, мы сидели на полу вагона.

Из динамиков снова раздалось нечленораздельное, но выразительное объявление, электричка с шипением сомкнула двери и продолжила свой бесконечный вояж по просторам странного мира.

— Валера! Какого хрена ты зацепил это мутанта? — отдышавшись, злобно прохрипел дядя Жора.
Я вынул из кармана свежеукраденное удостоверение и дал его дяде Жоре.
— Ну и на кой оно тебе? — держась за сердце продолжил он.
— Я предъявлю его в кассу и получу пару местных билетов, чтобы мы могли свалить из этой долбаной электрички, — пропыхтел я.
— Теория, конечно, интересная, коллега, — съязвил он. — Только вот из-за этого тебе чуть башку не оторвали.
— Да ладно, дядь Жор. Всё ведь обошлось. Зато теперь, на следующей станции я достану для нас билеты.
— Уже боюсь представить как это будет выглядеть, — возвращая мне корочку, продолжал язвить он.

Я, ухмыляясь, раскрыл удостоверение, чтобы разглядеть этот трофей. Оно было таким же карикатурным, как и всё в этом непонятном мире. Ровные строчки состояли из помеси кириллицы и латинских букв. Заглавные и прописные располагались в случайном порядке. Что либо прочитать было невозможно, но все было по-серьёзному, даже фотография владельца с большой круглой печатью. Сморщенная рожа на фото была омерзительной. Глаза, один из которых был выше другого, выражали полное отсутствие интеллекта. Безгубый рот скалился большими и желтыми лошадиными зубами. Две щели вместо носа и огромные уши дополняли картину.

— Дядь Жор, как думаешь, кассир заметит, что на фото не я?
— Брось. Вы прямо как близнецы! Просто одно лицо! — хрипло смеясь, выдал он.
После этой шутки мы решительно не могли подняться с пола. Адреналин покидал сосуды наших тел, и нас накрыл нервный хохот. Мы смеялись до коликов, до слёз, катаясь по полу. Когда мы просмеялись, я попытался освободить ногу от вцепившейся в нее руки механика. Но это оказалось непросто. Хватка его пальцев была в прямом смысле мёртвой. Его рука была вырвана прямо из плеча, метра два в длину и очень увесистая, она, как гиря, висела на моей ноге. Видимо, спазм смыкал железной хваткой огромные пальцы, и мертвая рука не желала отпускать мою ногу.

— Режь сухожилия, — протягивая мне свой нож, сказал дядя Жора.
Я взял нож и стал перерезать тыльную сторону мертвой ладони. Пальцы по очереди стали ослабевать, и я, наконец, смог освободить ногу.

В полумраке вагона, на полу лежала огромная рука механика, её кисть, как хищный паук покачивалась в такт движения электрички, и нам захотелось поскорее покинуть этот вагон. Казалось, что сейчас рука оживет и вцепится кому-нибудь в горло.

— Дядь Жор, давай мотать отсюда, — предложил я. — Уж больно неохота кондуктора дожидаться.
Он молча взял свою сумку, и мы аккуратно обходя руку, пошли к тамбуру. Распахнув двери, мы увидели кошмарную картину, тамбур был весь залит кровью механика,она капала с потолка, стекала со стен, а на полу валялись выбитые зубы , какие то кровавые ошмётки и огромный глаз. Под ногами похрустывали осколки выбитых стекол. На стенах и дверях были вмятины от ударов. Увиденное пробрало нас до костей. Нам стало страшно идти дальше. А вдруг эти двое ждут нас в следующем тамбуре? Дядя Жора вошел в переход между вагонами. Кровавый след прерывался там. Он приоткрыл дверь тамбура соседнего вагона — там было пусто. В вагоне — тоже ничего подозрительного.

— Валер, нам надо пройти вагонов десять-двенадцать, чтобы мы смогли спокойно перекусить и подремать, — не останавливаясь, произнес дядя Жора.
— Не вопрос, — прихрамывая, ответил я. После железной хватки механика, нога побаливала, но я готов был потерпеть, лишь бы подальше уйти от того кровавого вагона и надвигающегося кондуктора.

Пройдя три вагона, мы нашли большой полиэтиленовый пакет и дамскую сумочку. В пакете была дорогая колбаса, коньяк, полторашка колы, фрукты, шоколад и банка маслин. Розовая сумочка лежала рядом, и на ней поблескивал стразами лэйбл из трех латинских букв — N.G.A. Внутри — стандартный дамский набор. Ничего интересного, кроме электрошокера, который мы захватили с собой. Найденные продукты дядя Жора переложил в свою сумку, и мы двинули дальше. Еще через девять вагонов решили сделать привал. Достали продукты и устроили себе небольшую пирушку с коньячком.

Потом усталость взяла свое, и мы задремали. Проснулся я от того, что дядя Жора тряс меня за плечо.
— Что случилось дядь Жор? — подскочил я.
— Электричка остановилась, — сказал он. — Очередная станция.
Я глянул в окно. В темноте на пустой платформе стояла бетонная будка кассы и рядом под ржавым навесом пара сломанных скамеек. Весь этот ночной пейзаж освещал еле живой фонарь на столбе. Окошко кассы слабо мерцало, как будто там горела свеча, или у электрической лампы был плохой контакт.

Я вышел на платформу и вдохнул морозный воздух. Дядя Жора стоял в тамбуре и наблюдал за мной.
— Дядь Жор, а почему тут нет снега? — негромко спросил я с платформы. — На дворе зима, вроде.
— Не знаю, — ответил он. — Сколько я тут еду, снега ни разу не видел.

Посмотрев по сторонам, я медленно подошел к окну кассы, положил в ржавый лоток удостоверение, украденное у механика, и пятисотку. Со скрипом задвинул лоток в недра кассы. И громко произнес: «Два билета», — показывая при этом в окошко два пальца. За мутным стеклом зашевелилась немаленькая такая тень. Послышалось невнятное бормотание, и через несколько секунд лоток выскочил наружу. В нем лежало удостоверение, моя пятисотка и два билета из плотного картона. В этот момент из громкоговорителей раздалось нечленораздельное объявление, и я понял, что электричка сейчас тронется. Прихватив с собой все, что было в лотке, я рванул в вагон и едва заскочил в тамбур, когда двери сомкнулись.

— Ну что? — весь в нетерпении произнес дядя Жора.
Я протянул ему один билет.
— Обалдеть! — выдал дядя Жора, бережно взяв в руки небольшую картонку с печатью и чередой случайных букв.
— Это же... местные билеты! — продолжил он.
— Да. Этот — ваш, а этот — мой, продемонстрировал я свой билет. — Причем, достались бесплатно. Видимо, достаточно одного удостоверения.

Электричка тем временем набирала скорость, а мы прошли в вагон и присели на диванчик.
— Дядь Жор, давайте дождемся кондуктора, и я стоя в проходе, предъявлю ему билет. Вы будете немного позади меня тоже стоять в проходе, так сказать, на низком старте. Если вдруг этому мутанту не понравится билет, то у нас будет шанс убежать от него. Ну, а ежели все пойдет нормально, то следом вы предъявите ему свой билетик.
— Хороший план, — одобрительно кивнул дядя Жора.

— Только вот Лёху жалко, — продолжил я. — Неужели, он навсегда тут останется?
— Нам его все равно не догнать, он ушел далеко вперед, — ответил дядя Жора. — Они с Сергеем сами выбрали свой путь. Сергей погиб, и я не уверен, жив ли теперь Лёха. А нам с тобой выпал шанс, он рискованный, но мы должны его проверить.
— Дядь Жор, а что там за кондуктором происходит? Почему за ним вагоны пропадают?
— Да я толком не знаю, может быть сам вагон становится неким порталом, через который можно попасть в наш мир.
]]> AH9QCmRV6O84JD8ZAvoV2022-07-06 21:46:30Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/AH9QCmRV6O84JD8ZAvoV#AH9QCmRV6O84JD8ZAvoV Автор: Ульяна Лобаева Источник: kreeper.net ---- Михалыч приладил еще кусочек скотча к объявлению, на котором было выведено крупными буквами: «Здесь живут люди! Батареи не воровать!», подумал и приписал сегодняшнюю дату. На двери соседнего подъезда красовалась такая же записка, ... All

Автор: Ульяна Лобаева
Источник: kreeper.net
----

Михалыч приладил еще кусочек скотча к объявлению, на котором было выведено крупными буквами: «Здесь живут люди! Батареи не воровать!», подумал и приписал сегодняшнюю дату. На двери соседнего подъезда красовалась такая же записка, только пожухлая и грязная – она висела с тех пор, когда уехали последние жильцы из дома, Петровы. Объявление, конечно, давно бы уже превратилось за пять лет в труху, но Михалыч заснул его в пакет и регулярно обновлял карандашом. Так была хоть какая-то иллюзия, что в поселке теплится жизнь. А батареи все равно сперли – мародеры приезжали, скорее всего, из Воркуты.

Телефон тренькнул – пришло сообщение от Олега, хозяина автолавки. Он ездил между поселками и снабжал оставшихся жителей воркутинского кольца продуктами и товарами первой необходимости, магазины в малолюдных населенных пунктах давно закрылись . «Подъезжаю, через 10 минут буду», – гласила СМСка.

Олег привез заказ – макароны, хлеб, кусок мяса и Кубику сухого корма. Кубик был последней собакой, которую обнаружил Михалыч в поселке, остальные псы разбежались в более хлебные и обжитые места. Михалыч кормил его и хлебом, и мясом, и сухим кормом, и макаронами, а неприхотливый Кубик, небольшая рыжая собачонка, без разбора поглощал все, с обожанием заглядывая в лицо хозяину.

Выгружая провизию, Олег искоса взглянул на деда:

- Ну что, не надумал переселиться в Воргашор?

Михалычу после отъезда Петровых администрация настойчиво предлагала «уплотниться», то есть переехать в чью-то оставленную квартиру в более многолюдном, хотя и активно вымирающем поселке Воргашор. Но тот уперся как баран – нет, и все. Михалычу казалось, что если он согласится на этот переезд, то навсегда останется среди вечной мерзлоты, и Москвы ему не видать как своих ушей. Андрей, его успешный сын, все оттягивал приглашение отца в столицу. Он недавно разделался, наконец, с разводом, который стоил ему немало денег и нервов, и теперь лечил душевные раны с новой женой, которая по новой моде была с губами и глазами в пол-лица. Новенькая жена, как понимал по уклончивым ответам сына Михалыч, вовсе не горела желанием видеть старика, заслуженного шахтера, в роскошных интерьерах стильного дома.

Андрей охотно высылал деньги, убедил старика купить современный смартфон и планшет, чтоб тот окончательно не одичал, но к себе пока Михалыча не приглашал, неопределенно высказываясь в том духе, что организует переезд «в ближайшее время». А пока это время не наступило, уговаривал его переехать в Воргашор, один из крупных поселков воркутинского кольца.

Олег закурил, и, щурясь от слепящего снега, сказал:

- Ну смотри. Лысин просил тебе передать, что это последняя зима, дом отключат весной. Или переселяйся, или готовь дровишки.

Лысин был начальником участка в ЖЭКе и каждый год ругался с Михалычем из-за его упрямства. Поселки воркутинского кольца быстро пустели, в некоторых оставалось по 100-200 человек, целые кварталы блочных пятиэтажек стояли брошенными, грустно зияя пустыми окнами без стекол и досками заколоченных первых этажей. Родной Михалычу пгт Пионерский теперь считался поселком-призраком, и в Википедии, в статье, посвященной Пионерскому, в графе «население» стоял безнадежный ноль. Михалыч с потрясающим упрямством правил статью, меняя ноль на единицу. «Какого черта, твари! Я еще живой!» - мысленно ругался он с невидимым оппонентом, который через короткое время снова исправлял единицу на ноль. Это противостояние было бессмысленным и упорным.

Олег потрепал Кубика за ухом, распрощался и уехал. Дед подхватил пакеты и хотел отнести в квартиру, но потом плюнул и поставил около подъездной двери. Кто тут возьмет, собаки и те разбежались.

- Пойдем, - позвал он Кубика и зашагал по протоптанной дорожке. Михалыч очищал, насколько это было возможно, площадку двора, но в остальных местах пробираться приходилось по метровым снежным заносам. Сегодня он решил навестить магазин «Канцтовары», благо идти до него было недалеко. Когда Петровы уехали, а его ровесник, дед Максим из соседнего дома, помер, Михалыч, чтоб не сойти с ума, начал занимать себя сталкерством. Он гулял по поселку, если позволяла погода, находил незапертое здание, и, осматривая осколки прошлого, предавался ностальгии. Летом он излазил вдоль и поперек старый кинотеатр, обнаружил сохранившуюся каким-то чудом стопку афиш и с удовольствием их пересмотрел, вспоминая сюжет и ведя диалог с воображаемым собеседником.

- О, «Зита и Гита», гля-ка. Моя старуха на нее раз пять ходила, придет сроду, вся зареванная. Хотя она тогда старухой-то не была… Молодая была, красивая…

Зимой стало трудно проникать внутрь зданий – первые этажи заметало, и он просто прогуливался, всматриваясь в целые окна пятиэтажек. Зимой они покрывались инеем, и он вспоминал, в каком из них летом видел занавески, или угол холодильника, или пожухлый цветок на подоконнике. Вход в «Канцтовары» он решил откопать, потому что карандаш, которым он подновлял объявление, стесался, и авантюра найти карандаш советского изготовления в заброшенном магазине засела ему в голову.

Прошлой ночью мело совсем немного, поэтому махать лопатой почти не пришлось – в прошлый раз он отпал практически весь вход. Дверь поддалась не без труда – замка давно, конечно не было, но петли капитально смерзлись. Внутри было как в холодильнике – плотный слой инея покрывал витрины и полки, осев на окнах, оставлял в помещении голубой полумрак. Михалыч смахнул с витрин снежок - прилавки пустовали.

«Товар, может, вывезли», - расстроился дед. Он зашел за прилавок и начал обметать все рукавицей, заглядывая на полки стоек. Рядом с кассой он нашел стаканчик с ручками, покопался – среди пластиковых ручек сохранился и карандаш, правда на ощупь он был мягкий, с грифеля посыпалась труха.

По привычке совершенно одинокого человека старик разговаривал сам с собой:

- Вишь, все развалили, сволочи. Раньше тут поселок был большой, тыщ десять нас жило. И клуб был, и кинотеатр, и баня хорошая. Вот черт, баню больше всего жалко, совсем развалилась. А пивная за углом, с мужиками после смены бывало посидишь, возьмешь по кружечке-другой… И че теперь? Шахту еще когда закрыли, сейчас только вон взрывами долбят разрез… Ковыряются, жуки навозные. И разбежались все, кто на юг уехал, а кто, как моя Лидка, на кладбище. А я ведь заслуженный шахтер, у меня и значок есть. Ну и что толку? Фу, Кубик, не лезь.

Михалыч вздохнул и собрался уже выходить, как внимание его привлекло яркое пятно на полу. Подслеповато щурясь, дед склонился над ним и отшатнулся, как от ядовитой змеи: на полу стоял глобус. Голубой, новенький, он сиял разноцветно окрашенными материками с обозначенными странами. Его не тронула печать тлена, на нем не было ни снежинки. Михалыч взял глобус в руки и прочел на ножке – «1,50 р». Он посмотрел на карту, где должна быть Россия, там красовались буквы «СССР».

- Чертовщина какая-то. Че он такой чистый? Карандаш-то сгнил… - пробубнил дед. Кубик крутился рядом, подпрыгивая, чтоб понюхать то, чем заинтересовался хозяин.

Старик подхватил глобус под мышку, забрал от входа лопату и побрел в сторону дома, размышляя, откуда взялся глобус. Его могли оставить мародеры, чтоб над ним поиздеваться – сейчас каждый второй, мать его ети, блогер да пранкер. Когда он обзавелся планшетом, то пачками смотрел на Ютубе все видео подряд и был в курсе, чем живет сейчас страна.

Старик решил, что парни, увидев яму в снегу, откопали магазин до конца и оставили взятый заранее глобус. Потом закидали немного снегом, а ночная метель все припорошила, скрыв их работу. В других поселках знали, что он кукует в полном одиночестве, и парни, срезающие батареи на металл, вполне могли над ним подшутить. Ездили они в поселок в основном летом, но могли и зимой заскочить, попугать старика.

- Гаденыши, - шипел Михалыч.

Один из домов на правой стороне дороги особенно пострадал от времени: провалилась крыша, обнажив стропила, почти все окна лишились стекол. Михалыч не любил смотреть в ту сторону – пятиэтажка слишком живо напоминала об одиночестве и смерти. Зато ему нравилась «Кулинария», несмотря на заколоченные окна – у нее сохранилась старая вывеска, выведенная плавной вязью в духе 60-х. «Ремонт телевизоров» вот пострадал – отвалилась половина букв. Телевизора у Михалыча не было уже давно, сначала повредилась антенна на крыше, а потом, как сказал Олег, и вовсе перевели все на цифровое вещание. В этот раз «Ремонт телевизоров» выглядел как-то непривычно, и старик не сразу понял, что именно изменилось. А когда осознал, спина начала покрываться липким холодным потом: на уровне второго этажа в крепления был вставлен красный советский флаг с серпом и молотом.

- Да что это такое, черти вы драные! – закричал Михалыч, пятясь от флага. Если это и были мародеры, то невероятно изощренные – на снегу под местом крепления красного полотнища снег искрился нетронутой гладью, а когда он шел к магазину, флага точно не было. Может он и подслеповатый, но не до такой же степени!

Михалыч обошел пятиэтажку вокруг – они могли повесить флаг с балкона второго этажа, но тогда им нужно было войти в квартиру. Лесенки подъездов тоже были покрыты девственными сугробами, как же эти сволочи залезли на балкон?

Тихонько матерясь, старик двинулся к родному дому, крикнув Кубику, чтоб шел рядом – мало ли, что у гадов на уме. Это ж надо так заморочиться – притащить в заброшенный поселок флаг и глобус, чтобы напугать одинокого старика. Но Михалыча, после многих лет в забое, вообще трудно было чем-то напугать.

Дома он бросил в воду макароны и банку тушенки, сварил себе ужин, кинул Кубику. В его однушке, с тех пор как умерла жена, было не то что грязно, но как-то всегда немного неопрятно. Чистые рубашки брошены на кресле, грязные кучей лежат на полу в ванной. Кубик спал на старом одеяле в углу, сваленном в кучу, что придавало жилью Михалыча какой-то сиротливо-цыганский вид.

- Лида бы ругалась, - подумал он, глядя на лежащее комом синее выцветшее одеяло.

Он согнал пса, расправил одеяло и аккуратно сложил его. Но Кубик не лег обратно, а подбежал к окну, встал на задние лапы и стал тревожно всматриваться в непроглядную темноту. Он заскулил, поскреб лапами заиндевевшее в углах стекло – в котельной, обслуживавшей административные здания шахты и дом Михалыча, топили все равно плохо, и в морозы окно покрывалось морозными узорами. Михалыч задумался, глядя в черноту двора: фонари давно не работали, и за окном как будто разлили чернила. Как они ни оттягивал он неизбежное, оно его настигло. Стоит посмотреть правде в глаза: Андрей не хочет брать его к себе, и переезд в Воргашор – дело скорого времени.

У старика задрожали губы, и он усилием воли сдержал выступавшие слезы.

-Дожил, мать его… Жена померла, сыну не нужен, одна собака рядом на старости лет.

Михалыч потрепал Кубика по теплой шелковой шерстке. Ну что ж теперь делать. Надо перебрать вещи, подумать, что взять с собой в Воргашор, тащить все старье смысла нет. «Фотографии, вышивку Лидину, одежду …», - размышлял старик.

- И тебя возьму, не боись, – кивнул он Кубику.

Старик прижался лбом к холодному стеклу и сказал зимней темноте:

- Ну вот и все. Я последний.

И вдруг захлебнулся воздухом, сердце застучало быстро-быстро, а по спине поползли мурашки: в соседнем доме, отключенном несколько лет назад ото всех коммуникаций, на третьем этаж светилось окно. Светилось ярко, уютно, занавески придавали мягкому сиянию оранжевый оттенок.

«Фонарик?» мелькнула коротенькая мысль в голове Михалыча. Нет, фонарик не светил бы так ярко, да и какие идиоты потащились бы туда поздно вечером, в непроглядную темень? Это просто опасно – деревянные полы во многих квартирах прогнили и провалились, кроме этого, впотьмах можно было запросто свалиться с лестницы, с которой в один непрекрасный день исчезли металлические перила.

Михалыч откупорил пузырек с валокордином, потер грудь и сел отдышаться на табуретку.

- Чертовщина какая-то.

Но старик был воспитан в духе материализма, и не верил ни в какую мистику, поэтому, поразмышляв, пришел к выводу, что трюкачи из Воркуты или Воргашора решили довести его до сумасшествия. Повинуясь безотчетному страху, он прошелся по квартире и выключил везде свет, хотя понимал, что шутники уже наверняка в курсе, где он живет.

Сидя в полнейшей темноте с колотящимся сердцем, Михалыч обнял пса и прислушался к звукам за окном. Тишина. Ветер, поднявшийся было к вечеру, утих, и даже проклятая жестянка на крыше перестала колотиться и издавать тошный рокочущий стук. Зато в подъезде послышалось явное движение – кто-то очень медленно, чем-то шурша, поднимался по лестнице.

-Вот черт,- прошептал старик.

Кубик тоже окаменел, не скулил, не беспокоился, только тихонько поводил ушами.

Дверь в квартиру у деда была железная – они с женой поставили ее еще в далеких 90-х, потому он надеялся, что она защитит его, если незваные гости будут ломиться в квартиру. Если они подогреты алкоголем, вообще дело труба.

Шаги становились все ближе, и вот уже неизвестный зашаркал о придверный коврик. Дед услышал тихое шуршание по железной двери – кажется, гость прислонился к поверхности, из прихожей раздался тихий шепот, в котором можно было разобрать только «ооо…стааа, стааа, стааа, стааа…». Пришедший, очевидно, шептал в замочную скважину, и его дьявольское шипение гулко отдавалось в голове у Михалыча.

Через некоторое время гость замолк и продолжил путь по лестнице, Михалыч слышал его удаляющиеся шаги. Однако это мало его успокоило – судя по звуку, он поднимался вверх, но куда ж ему было подниматься, если дед жил на пятом, последнем этаже!

Когда шаги стихли, старик в изнеможении опустился на продавленный диван; Кубик, наконец, тоже отмер и заворчал. Михалыч скорчился на продавленном ложе, стянул плед с края дивана и обхватил себя руками, чувствуя, как стучат зубы. Проваливаясь в сон, он невольно повторял про себя это стонущее-шипящее «ооо…стаааа».

Утром он не мог поверить, что все это с ним действительно произошло, и решил убедиться, что стал жертвой слишком реалистичного сна – в конце концов, у любого крыша поедет, если прожить сколько лет в полном одиночестве в пустом поселке.

Михалыч оделся, взял лопату и шугнул Кубика, собравшегося было с ним на прогулку.

- Нет, ты остаешься.

Дом напротив еще не слишком пострадал от времени – последние жильцы уехали пять лет назад. Крылечки завалило, конечно, снегом, но двери были открыты, и Михалыч смог пробраться через небольшой сугроб. Поднявшись на третий этаж, дед с опаской вошел в нужную квартиру, неторопливо осмотрелся. Лопату он держал наизготове, готовый замахнуться на непрошеного гостя.

В комнате иней ровным слоем покрывал все поверхности: ни на полу, ни на мебели не было ни одного следа, ни одного касания. Михалыч поднял голову и посмотрел на люстру – старомодную, с гранеными висюльками, но без единой лампочки. На косяке дед разглядел карандашные пометки – кто-то отмечал, как рос ребенок. Вся квартира несла печать безнадежной заброшенности: ненужные бывшим хозяевам вещи лежали на полу около шкафа, разномастная посуда сгрудилась на большом столе, за которым раньше наверняка собиралась вся семья. Везде валялся немудрящий скарб – книги, тазики, тряпки, колченогие стулья, свернутые ковры. На стене висел календарь пятилетней давности.

Слева на гардине сгрудились крючки, никаких занавесей на ней не было; на стенах виднелись выгоревшие прямоугольники – очевидно, жильцы сняли фотографии. Одну из фотографий почему-то забыли: изображение молодой темноволосой и темноглазой женщины в старомодном костюме, держащей задумчиво палец у подбородка – в советское время так модно было фотографироваться.

Посередине кухни старик обнаружил круглую облезлую стиральную машину с надписью «Ока» на боку, на столе валялась сиротливая выцветшая пачка из-под сигарет. Домой Михалыч вернулся еще более обеспокоенным – было очевидно, что в квартире давно никто не бывал. И небольшой сугроб, наметенный в подъезде, также был девственно гладким, без отпечатков следов.

Так или иначе, теперь старику не казалось, что в поселке безопасно. Даже если эти шутники прекрасно заметали следы и снимали Михалыча исподтишка, хихикая над его смятением, сюда могли прийти и менее безобидные ребята. Кто его знает, на что сейчас способны люди. Михалыч хоть и внимательно изучал современный мир, смотря новостные ролики и видео на Ютубе, понимал, что слишком многое в новом мире для него остается загадкой.

Старик позвонил Лысину и, краснея от злости, сказал, что согласен переехать в Воргашор. Лысин выслушал и коротко буркнул, что согласует в администрации бумажную волокиту и через недельку-другую организует переезд.

- Что это ты надумал? Мы уж думали тебя с полицией выселять,- хмыкнул он.

- Не твое дело,- огрызнулся Михалыч.- надумал и надумал. Со мной собака, кстати, я ее тут не брошу.

- Да бери кого хошь, хоть черта лысого, хоть всю стаю из своего Пионерского притащи. Главное, дом отключить. – Лысин положил трубку.

Весь день дед разбирал вещи: копался в старых альбомах с фотографиями, искал свои грамоты и награды, вытаскивал на свет божий одежду и раздумывал, какой минимум взять с собой.

В глубине серванта он нашел небольшую папку, в которой обнаружились детские фото Андрея и его похвальные листы из школы. Мальчик на фото в школьной форме прилежно сложил руки на парте и внимательно и наивно смотрел на фотографа, одной рукой обняв плюшевого мишку с игрушечным букварем.

- Когда ж ты так переменился, Андрюша, - горько вздохнул Михалыч, вспоминая, как 10 лет назад сын сбивчивой скороговоркой объяснял, почему не приедет на похороны матери. «Я сволочь, пап, понимаю, но блин, вообще никак. У меня такие тендеры огромные, дел невпроворот. Попозже приеду, сходим на кладбище вместе». Но он так и не приехал. А как Лида тогда радовалась, когда достала этого мишку с букварем и настояла, чтоб фотограф запечатлел сына именно с игрушкой – уж слишком она была необычная.

Кубик ткнулся в фотографию мордой, оставив мокрый отпечаток носа. Может, когда-нибудь заезжие туристы-экстремалы войдут и в его квартиру, бросят мимолетный взгляд на фотографию серьезного мальчика и подумают – вот и еще чья-то забытая жизнь.

Михалыч провозился до вечера, разбирая и осматривая вещи, бросая нужные в подготовленные мешки и коробки, хотя до переезда еще было много времени. Он хотел позвонить сыну, сказать, что перебирается в Воргашор, но потом подумал, что скажет уже после переезда. Слишком неприятно ему будет услышать облегчение в голосе сына, которое тот и не подумает скрывать.

Они поужинали с Кубиком картошкой, которую дед щедро сдобрил говядиной. Пес с удовольствием чавкал; сгущались сумерки в маленькой квартирке, мягкий желтый свет из старого абажура разливал уют.

Из окна комнаты простирался вид на арктическую тундру, а из кухни можно было наблюдать двор. Дед подумал, с опаской раздвинул занавеси и посмотрел на виднеющуюся в сумерках тень соседнего дома. Двор был тих и темен, ни один луч не прорезал надвигающуюся темноту. Михалыч еще немного постоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, ощущая накатывающее спокойствие. Вчерашнее ему просто привиделось, приснилось – он читал о галлюцинациях у людей, переживших долгую изоляцию. Ну ничего, скоро он будет в Воргашоре, познакомится с соседями и будет к ним в гости ходить, играть в шашки.

Хорошие мысли прервал стук сердца, перескочившего сразу несколько тактов – в проклятом окне снова включился свет. Включился так обыденно, как будто и не произошло ничего экстраординарного, просто люди вернулись с работы и щелкнули выключателем.

- Да пошли вы к разэтакой матери! – крикнул Михалыч окну. – Нашли, кого пугать – шахтера!

Он с суетливой злостью бросился в прихожую, схватил лопату, натянул куртку, и как был в тапочках, кинулся по пролету, перешагивая через ступеньку.

- Ну щас я вам дам жару, шутники сраные!

От злости старик почувствовал, как прижгло ступни холодом только у подъезда, когда перелезал через наметы снега. Дверь в чертову квартиру на этот раз была закрыта, и Михалыч принялся колотить в нее что есть мочи. Неожиданно послышался щелчок замка, и на пороге появилась миловидная женщина лет 30.

- Боже, что вы так стучите, мы вас пролили, что ли?

Дед ожидавший увидеть пьяных подростков, парней с камерами или вообще черта лысого, опешил и потерял дар речи. Он хватал воздух ртом, что-то мычал и издавал квохчущие звуки.

- Вы… вы… вы кто вообще? – выпалил он, наконец.

- В смысле кто я? Это вы кто? Пришли и буяните!

- Я Василий Михайлович… я тут живу. Ну, то есть не тут,в соседнем доме.

- Пройдите, Василий Михайлович, а то холодно из подъезда. Расскажите, чего вы так настойчиво добивались со своей лопатой. Я Ольга. Хотите чаю?

Михалыч смущенно согласился. На кухне он рассматривал хозяйку, пока она наливала воду в чайник, помешивая танцующие чаинки. Темные, гладко зачесанные волосы, скромные сережки с жемчугом, почти черные глаза. Она была очень даже хороша, эта Ольга.

В квартире не осталось и следа запустения, а на окне желтели те самые занавески. Порядок и уют чувствовался во всем – и в кукле на чайнике, и в аккуратных, явно самодельных прихватках из ткани в цветочек. Стиральная машина «Ока» стояла между двумя шкафами, сияя синими гладкими боками.

- Вы одна здесь живете? Когда вы вернулись?

- Пока одна. Муж уехал в командировку на другую шахту. Он инженер.

- А как вы тут оказались вообще? Дом же отключен от всего… Его расселили лет пять назад. Все уехали.

- Кто уехал? От чего отключен? С водой тут перебои были пару дней, потом из ЖЭКа пришли и все починили.

Михалыч почувствовал, как ощущение безумия происходящего накрывает его. Ольга наливала душистый чай, накладывала варенье в вазочку, положила на стол кулек с карамельками «Лимонные». Михалыч не помнил, когда последний раз видел конфеты, упакованные в бумажный кулек. Наверное, когда Андрей был маленьким.

Ольга провела по своим безупречно зачесанным волосам:

- Вы, Василий Иванович, что-то путаете. В доме все в порядке, все жильцы на месте, все остались.

Словно в подтверждение ее слов из соседней квартиры послышались звуки радио, глубокий голос Зыкиной выводил: «Издалека долгооо, течет река Воооолга».

Сердце у Михалыча ухнуло в пятки. Он все-таки помешался, после стольких лет одиночества и бесед с самим собой. Ольга придвинулась к нему вплотную и задушевно произнесла:

- Вы ведь останетесь? Останетесь с нами?

-Что? Где остаться? В Пионерском?

Ольга крепко схватила его за запястье неожиданно сильными пальцами и повторила громче:

- Ты останешься?! Ведь останешься?!

Голос ее становился все громче, она почти кричала:

- Ты останешься?! Ты остаааааанешься!

Михалыч увидел, как пальцы Ольги на его руке стали просвечивать, медленно становясь совершенно прозрачными. Стены уютной солнечно-желтой кухни пожухли, обои осыпались, и обнажились серые, в пятнах плесени, плиты. Теплый свет исчез, и только вовремя выглянувшая луна освещала брошенное жилище. Михалыч в ужасе огляделся – облезлая я бочка «Оки» по-прежнему неловко подпирала ржавую плиту, иней серебрился на столе. Лед заблестел в кружке, которую Ольга только что наполняла чаем. Квартира была пуста.

Чувствуя, как шевелятся волосы на голове, Михалыч бросился вон. Пробегая по лестнице, он чуял запах жарящейся курицы, из квартир слышался звук работающего телевизора, плач ребенка, жужжание дрели. Дом жил и одновременно был мертв.

Выскочив на улицу, Михалыч увидел их: призраки прошлого – женщины, мужчины, дети, старики – стояли неподвижно в своих старомодных одеждах. Бобровые шапки, тяжелые драповые пальто с воротниками, дети в кроличьих шубках, перетянутых отцовскими ремнями… Прошлое настигало его. Он узнал деда Максима, узнал учителя труда из школы Андрея, врача из местной поликлиники. Увидел Лиду – по-прежнему молодая и красивая, она улыбкой смотрела на Михалыча, шепча «Останься». Потерявшиеся во времени, они продолжали жить той, старой жизнью. Загорались уютные окна в домах, улицы менялись; старик увидел, как целехонький лозунг «Строителям коммунизма!» на одном из домов засиял подсветкой. Знакомые, соседи, друзья по смене – все они взялись за руки и, медленно идя на Михалыча, тихо упрашивали:

-Останься… Остааааанься…

Постепенно голоса становились громче, переходя в вой:

- ОООО… стаааа… ООО… стаааа…

Михалыч попятился. В голове у него стучало, стремление бежать сковал ужас.

Лида протянула к нему руки, шелестя:

- Останься, останься…

В голове у старика вдруг всплыло воспоминание, как они с женой ехали из ЗАГСа на грузовике – в только что отстроенном Пионерском лежала непролазная грязь. В кузове гомонили нарядные гости – шахтеры, его друзья, Лидины подружки из больницы. Тут же картина сменилась: демонстрация на 1-е мая, на улицах полярного поселка еще лежали сугробы, но солнышко светило вовсю, и маленький Андрей счастливо сжимал гроздь шариков, а Лида несла гвоздики. Как в кинематографе, перед глазами встала картина его награждения: дом культуры, новенький, еще пахнущий краской, хлопающие зрители в актовом зале и значок заслуженного шахтера на его лацкане…

Михалыч шагнул навстречу воющей толпе и протянул жене руку. Он почти не почуял леденящего холода от ее ладони, ощущая, как впервые за долгое время внутри разливается небывалое счастье.


***

Оперативник рассматривал фотографию, поднятую с пола: серьезный мальчик, внимательно и прилежно смотрящий прямо в камеру.

- О, у меня был такой мишка с букварем. Чехословацкий, отец из Москвы привез.

- Давайте сворачиваться, ребят. Ловить нечего – пора признать. – Второй полицейский, чуть постарше и полнее своего товарища, взял у того фото из рук и положил на сервант. – Неделю уже ищем, весь дом облазили. Отопления нигде нет, только здесь, значит, по-любасу где-то замерз. Весной найдем подснежник, когда все оттает.

Хозяин автолавки Олег, в означенное время не дозвонившийся до Михалыча, обеспокоился и поехал в Пионерский. Он опасался найти бездыханное тело старика, распростертое где-нибудь на полу, но в незапертой квартире его встретил только оглушительно лающий Кубик. Олег вызвал полицию, которая неделю прочесывала поселок, изучая все заброшки, куда только можно было забраться. Дед как будто испарился – полиция обнаружила следы тапочек около соседнего дома, которые обрывались около детской площадки.

- На небо он что ли, улетел? – сокрушался оперативник. – Вот так он шел, на кой-то черт поднимался в нежилую квартиру на третьем этаже, да еще и в тапках. Потом спустился, дошел до площадки и исчез. Исчез, твоего батю! Следы никуда не ведут!

Олег, помогавший оперативникам, вздохнул и свистнул Кубику.

- Пошли, бродяга.

Кубик забрался на заднее сиденье и вперил грустный взгляд в окно.

Олег завел машину, обвел глазами двор и тихо произнес:

- Все. Население – ноль. Теперь точно, да, Михалыч?
]]> K2wzSrzcSc2zY5kV53YG2021-04-16 10:15:45Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/K2wzSrzcSc2zY5kV53YG#K2wzSrzcSc2zY5kV53YG Вернувшись в комнату, Демьян принялся рыться в сумке, выбрасывая вещи на пол — так и не удосужился разложить по шкафам. Летели в сторону носки, трусы, какие-то треники, майки… Есть! С сожалением старик оглядел едва ношеный свитер с ёлочками — дочка покойная подарила, сама связала... All

Вернувшись в комнату, Демьян принялся рыться в сумке, выбрасывая вещи на пол — так и не удосужился разложить по шкафам. Летели в сторону носки, трусы, какие-то треники, майки… Есть! С сожалением старик оглядел едва ношеный свитер с ёлочками — дочка покойная подарила, сама связала. Вздохнув, он потянул за ползущую петлю, распуская рукав...

Когда Демьян закончил, на полу покоилась горка темно-зеленой пряжи. Тусклое солнце за окном, стыдливо прикрываясь тучами, приближалось к горизонту. Нужно было торопиться. Быстро смотав пряжу в клубок, старик достал из сумки лезвие «Спутник» и надрезал запястье. Закапала темная кровь, впитываясь в клубок. Сухие губы нараспев шептали:

— Вейся, нить,

Да лейся песня,

Покажи, Чур,

Где тропка чудесна,

Где навья дорожка,

Где не шмыгнет

Ни мошка, ни кошка…

Набухнув от крови, клубок подпрыгнул на ладони, упал на пол, покатился под стол, оставляя багровый след. Там крутанулся и направился вверх по стене. Ткнулся в решетку вентиляции, раз-другой, разочарованно шлепнулся обратно на стол.

— Э-э-э, не, брат. Давай-ка иную дорожку шукай, в эту дырку я не улезу.

Клубок недовольно крутанулся, и заскользил по коридору, издали напоминая раненого зверька, что волочит за собой внутренности.

Быстро отыскав в сумке крошечный уголёк, Демьян зажал его в кулаке и поспешил за путеводной нитью. Клубок резво скакал по лестнице, старик как мог шагал следом, пересчитывая ступени тростью. Нога то и дело отзывалась перехватывающей дыхание болью. Левая рука вела себя не лучше, то и дело замыкая, да так, что Демьян чувствовал, как лучевая кость трется о плечевую. Изношенное сердце заходилось в припадке, легкие выплевывали влажные хрипы.

Миновав первый этаж, клубок покатился куда-то ниже, в подвал. Демьян последовал было за ним, но чья-то рука мягко опустилась на плечо, останавливая старика.

— Демьян Григор… Простите, все никак не привыкну. Вы мне в отцы годитесь, а я фамильярничаю, — Варженевский глупо хихикнул. — А чего вы на ночь глядя по лестницам скачете?

Старик, скрипнув зубами, развернулся к прилипчивому главврачу. Тот охнул и прижал ладонь к губам.

— Охохонюшки, я-то думал, Анна Павловна преувеличивает… Нешто катаракта? Или… Подождите, может, роговица повреждена? А, впрочем, что это я? Окулист приедет — разберется. Вы скажите, милейший, может, вам пока таблеточки от давления или укольчик, чтоб спалось лучше? Все что угодно...

— Знаете… — Демьян с сожалением взглянул на перила — клубка и след простыл. — Мне б костыль. Усе ж, трость, это, ведомо, не тое… Железный, коли можно.

— Не знаю, как насчет железного, а вот алюминиевых у нас в достатке. Тросточку я тогда заберу?

— Не чапай. Память это, — тут Демьян был не совсем честен. Помнить такое не очень хотелось.

— Как скажете, тут вот у нас, в кладовой…

Повезло — костыль оказался легкий, трубчатый. В самый раз. А что алюминиевый — то не беда. Твари с той стороны Смородины никакой металл не любят, кроме разве что золота.

— Так вам сподручнее будет. Может, вас проводить в нумер-то? Алеша! — дюжий санитар тут же вынырнул словно из ниоткуда. — Проводишь пациента?

— Дякую, я ужо как-нибудь сам… Лучше вон, подышать выйду, костыль опробую заодно.

— Не простудитесь! — заботливо напутствовал Варженевский.

Демьян вышел на широкое крыльцо, вдохнул влажный лесной воздух. Точно так же пахло в бесконечных родных болотах, где он петлял, путая следы, заманивал немцев в топи, а там натравливал на фашистов оголодавших и озлобленных лесных божеств, что остались без подношений, когда полыхали деревни. «Ведь не боялся же тогда! И сейчас трястись неча!» — настраивал себя Демьян. Куда там! Это покуда он молодой да горячий был, мог и гыргалицу скрутить, и с мавкой до утра в озере плавать, и упырю сердце вынуть, а теперь… Нога не гнется, рука как деревянная, глаз не видит…

С тяжелым вздохом старик окинул взглядом кромку рощи, над которой еще полыхало зарево погибающего заката. Едва не наступил на табличку «По газонам не ходить», нагнулся, кряхтя, сорвал цветочек клевера и спрятал в нагрудный карман.

Ни главврача, ни санитара в коридоре уже не было. Воровато оглянувшись, Демьян спустился в подвал — бурая линия крови на ступеньках вела именно туда. Едва не заплутав в тускло освещенных коридорах, старик коротко свистнул и прошептал:

— Чур-чур, узел свяжи,

Дорогу покажи…

Стоило ему это произнести, как что-то мягкое ткнулось в щиколотку — клубок. Схватив с пола ниточку, он последовал за покатившимся вперед проводником. Тот вскоре остановился у неприметной двери и безжизненно осел, выполнив задачу.

Без ручки, покрытая жестяным листом, дверь была заперта. У косяка зиял свищ замочной скважины. Первым делом Демьян достал из кармана уголек и начертил на двери крест. Подумав немного, добавил линий тут и там. Получилось то, что носили на шевронах и фуражках чудовища в человечьем обличье, что поджигали заживо селян, запирая их в сараях. Добавив по загибу на каждую линию креста, чтобы получились серпы, Демьян удовлетворенно кивнул. Скрутив подошву с костыля, попробовал металл пальцами — остро.

— Ну, с Богом, — выдохнул он бесшумно. Взял цветок клевера, растер в ладони, прижал к двери:

— Не жива и не мертва,

Помогай разрыв-трава,

Разойдись-ка ты на два

Как велят мои слова…

Мир дрогнул, сжался пружиной, а после — распрямился, выплюнув Демьяна в темный, душный подвал, полный шипением и жестяными трубами. Единственным источником света оказалась россыпь желтых глаз в углу. Раздался недовольный то ли писк, то ли хрип, хруст хрящей и суставов, после чего глаза вдруг перескочили на потолок — тварь готовилась атаковать сверху.

Демьян отбросил осиновую трость, поднес уголек к губам и дунул. Тот покраснел, раскалился, выпустил рой белых искр, точно новогодняя шутиха. Взвизгнув, создание замахало руками, сбивая жалящих светлячков с болезненно-серой кожи, не удержалось и шлепнулось на бетонный пол, извиваясь, как придавленная мокрица.

Старик не стал ждать, пока упырь придет в себя. Размахнулся костылем на манер копья, шагнул вперед, едва не закричав от боли, прострелившей колено, и вогнал острый конец прямо под торчащие ребра твари. Та жалобно заверещала на каком-то своем навьем наречии, беспорядочно зашевелились многочисленные пальцы на лице.

— Так-то, паскуда. Не таких утихомиривал! — довольно хмыкнул Демьян. Уголек в пальцах еще слабо тлел, освещая подвал. Бросившись на пол, старик обвел пригвожденную к полу тварь угольным кругом, стараясь не попасть под хлещущие конечности и удары костистого хвоста. Недолго думая, добавил еще две «свастики» на вентиляционные трубы под низким потолком — чтоб наверняка.

— Ну что, говнючонок, пора до дому? — злорадно спросил колдун. Засучил рукава, уселся на пол, положил перед собой уголек — ритуал предстоял долгий. Тварей пекельных убить нельзя — не жили они никогда. Зато домой возвернуть — за милую душу. Чернобог-батюшка не любит, когда слуги егойные в Явь сбегают, да живые души заместо мертвых пытают.

Достав из-за пояса кривого обугленного идола, Демьян поклонился ему в пол, выпрямился и принялся монотонно зачитывать:

— Широка река, крепок мост,

Страшен змий, да псы скоры…

Заслышав эти речи, тварь забилась еще пуще; выбрасывала перед собой длинные тонкие языки, хрустела костистой шеей, царапала бетон, но Демьян был непоколебим. Уголь потух совсем, тьма сгущалась, становилась материальной, ощутимой, липла со всех сторон, точно мокрая собачья шерсть. Создание неистовствовало в кругу, чуя приближение своего повелителя.

— Зорки очи твои,

Остро копье твое,

А беглеца не удержали…

Демьян чувствовал, как дрожит реальность, открывая дорожку в Навь, слышал, как по Калиновому мосту стучат чьи-то гигантские железные сапоги.

— Приди, батюшка,

Усмири раба своего,

Забери его в чертоги черные,

Да пустоши зловонные,

Приди, бат…

Звякнул замок. Дверь за спиной распахнулась, ударив старика в спину. Единственный глаз ослепил нестерпимо яркий луч, беспорядочно заплясавший по подвалу. Вдруг направившись куда-то вверх, он с грохотом обрушился на голову Демьяну, и все вновь погрузилось во тьму.

Солоноватая дрянь высохла в горле, заставив старика закашляться. Глаза долго не могли привыкнуть к яркому белому свету. Тот лился из тяжелого фонарика Варженевского. Он смущенно развел руками.

— Вы уж извините, Демьян Григорьевич, что я вас так… по голове. Ну колдун-колдун, признаю, — закивал главврач. — А бизнес-партнера-то моего зачем? Хрящехмыл со мной, знаете ли, с самого открытия.

Демьян попытался дернуться, вскочить на ноги, но едва мог пошевелиться — всего его опутывала холодная окоченевшая плоть. Не сразу он заметил ритмичные сосущие звуки, раздающиеся из-за спины. Словно в подтверждение его догадки шершавые пальчики пощекотали шейный позвонок.

— А вы что думали, Демьян Григорьевич? Вы уж извините, я все же по имени-отчеству, мне так привычнее. Нет, убивать вас никто не собирается, мы же не звери… Да и кто за вас платить тогда будет? Между прочим, парализованный пациент приносит тысячу рублей в сутки. По программе «Тихая гавань», конечно же, меньше — до тридцати процентов экономия! Впрочем, это уже будет интереснее вашим родственникам, а не вам, — махнул рукой главврач. — Эх… Я вот как знал, что с вами будут проблемы! Надо было еще в первую ночь его подослать...

Демьян отчаянно замычал — челюсть и пальцы едва шевелились. Впившийся в спину уродец парализовал его, старик почти мог ощущать, как суставы и хрящи растворяются прямо под кожей, направляясь в желудок ненасытной твари.

— Понарисовали здесь всякого, — сморщился Варженевский. — А еще партизан… Все, допартизанились, Демьян Григорьевич! Будете теперь лежать, кашки жидкие кушать, телевизор смотреть, подгузники пачкать… А трость…

Александр Семенович поднял с пола украшенную символами клюку, взял в обе руки, приметился…

— Трость вам, пожалуй, больше не понадобится.

Демьян хотел было крикнуть «Не чапай!», но промолчал. Да и не смог бы — челюсть не шевелилась.

Варженевский со всей дури саданул тростью по колену. Хрясь! Клюка осталась невредима, а толстяк запрыгал на месте, держась за отбитую ногу.

— Крепкая! — простонал он, растирая колено. — Лучше мы...

Главврач прислонил клюку к стене, наклонил на сорок пять градусов, а сам прыгнул сверху. Раздался треск. Трость, служившая Демьяну много лет, надломилась надвое.

— Вот так! — Варженевский торжествующе поднял обе половинки в воздух, после чего отшвырнул в сторону Демьяна, чьи конечности выкручивались и искажались под неуемным аппетитом навьей твари.

А следом случилось странное. За спиной Варженевского замаячили чьи-то ноги, висящие в воздухе. Точно почувствовав что-то, главврач оглянулся и оказался лицом к лицу с прогнившим висельником. Набухшие, тронутые разложением щеки, вывалившийся язык, закатившиеся глаза. Варженевский завыл по-детски жалобно, но холодные руки прервали звук, сомкнулись на толстой шее, приподняли главврача в воздух. Засучили короткие ножки, слетели очки, раздался хрип, а следом — влажный хруст сломанного кадыка. Безжизненным мешком Варженевский свалился на бетон, выпучив глаза и высунув язык, точно передразнивая мертвеца.

А колдун с тоскливой удовлетворенностью наблюдал за плывущим к нему по воздуху отцу. Пожалуй, впервые в жизни Демьяну не хотелось убегать от своего родителя. Лучше лучше умереть от рук мертвого отца, чем лежать парализованным в подвале и ждать смерти от жажды.

Хрящехмыл не замечал присутствия заложного мертвеца, продолжая самозабвенно высасывать ликвор. Когда холодные руки сомкнулись на шее Демьяна, он спокойно закрыл единственный зрячий глаз, принимая смерть. Последней его мыслью была бесплодная надежда, что пока никто не сотрет печать Мары с труб и двери, нечисть так и останется запертой здесь, в подвале, неспособная больше никому причинить вред.


* * *

Уборщица со вздохом переставила жестяное ведро, наполненное серой мыльной водой. Пожилая женщина почти брезговала касаться жуткого, паукообразного символа.

— Это кто же такую дрянь-то, а? — спросила она у пустых коридоров цокольного этажа, щедро макнула тряпку в ведро и шлепнула ей по черной свастике на вечно запертой железной двери.
]]> MHXfHWOZ84rbbBACvKyR2021-04-16 10:15:44Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/MHXfHWOZ84rbbBACvKyR#MHXfHWOZ84rbbBACvKyR Источник: mrakopedia.net ---- — Итак, вы хотите оплатить размещение на год вперед? — продажница в брючном костюме открыла проспект на нужной странице. — А родственник себя обслуживает? Если он неходячий, цена, конечно же, будет выше… — Ходячий-ходячий, — заверила Маша, с торчащи... All

Источник: mrakopedia.net
----
— Итак, вы хотите оплатить размещение на год вперед? — продажница в брючном костюме открыла проспект на нужной странице. — А родственник себя обслуживает? Если он неходячий, цена, конечно же, будет выше…

— Ходячий-ходячий, — заверила Маша, с торчащими зубами блондинка.

— Тогда подходит программа «Круглогодичная», на ней вы экономите до сорока процентов в сутки, всего сто сорок девять тысяч рублей.

— Маш, дорого выходит! — пожаловался Машин супруг, рано начавший лысеть одутловатый мужчина.

— Нормально! Не жадничай. Ты посчитай, Володь, выходит всего четыреста в сутки.

— Хорошо, — крякнул Владимир, — Берем. Не везти же его обратно.

— Именно! — обрадовалась продажница, — Как зовут пациента?

— Демьян Григорьевич Климов, тридцать первого года рождения, — оттарабанила Маша.

— Ого! Ваш дедушка прошел войну?

— Ему всего четырнадцать было. Да, партизанил помаленьку. Он сам с Беларуси, из-под Хатыни, вы понимаете…

Все трое скорбно примолкли, точно отдавая дань уважения погибшим.

— Так, а чем у нас болеет Демьян Григорьевич? Артрит, деменция, сердечно-сосудистые, катаракта, диабет? — пухлая ручка хищно нацелилась на многочисленные графы в бланке.

— Да знаете, ничем. Артрит, конечно, возраст, сами понимаете. Передвигается с трудом, но в коляску нипочем не хочет. Зубы до сих пор свои, представляете?

— Ничего себе, у меня-то вон, видите, о, — продажница оттянула пальцем губу, демонстрируя золотые коронки. — Скажите, почему вы решили привезти Демьяна Григорьевича в центр «Долголетие»?

— Как бы... — Маша замялась. — В общем, прадедушку мама привезла из глухой деревни. Сама жила в однушке, вот и разместила у нас. Потом мама… — раздался натужный всхлип. — Мама умерла, а нам остался эдакий подарочек.

— Соболезную. Возникли проблемы с взаимопониманием?

— Ну… Дело в том, что дедушка — колдун, — в ответ на недоуменный взгляд собеседницы Маша усмехнулась — мол, сами все понимаете. — Или знахарь. К нему люди обращались — у кого скотина мрет, кто разродиться не может, кто замуж выйти — он помогал. Даже с райцентра ездили и из Минска… Шарлатанствовал помаленьку. А как его в город перевезли — совсем с цепи сорвался. Говорит, грязное здесь все, криксы из мусоропровода завывают, упыри кошек уличных жрут, совсем запустили…

— Угу, — кивала продажница, делая заметки в бланке. — И что, буянить начал?

— Не буянить, но… Володь, ну что ты молчишь, расскажи! — ткнула Маша мужа. Тот, будто очнувшись от глубокого сна, проморгался, откашлялся и заговорил:

— Да тут рассказывать нечего. Ну, таскает домой всякий хлам, талисманы из веток и шишек делает — вся квартира в этом гербарии. Орет постоянно, что мы то домового не уважили, то, понимаешь, мусор на ночь глядя вынесли — хобыря якобы прикармливаем. А что она рыбу чистила и на всю квартиру шмон идет — это ему ничего…

— Это все?

— Если бы… — протянула Маша. — Последней каплей… Представляете, ночью не спалось, я встала, а он стоит над колыбелькой Коленьки со свечой и шепчет что-то. И воск-то, воск — прямо в кроватку капает! Ясно дело, что здесь только дом престарелых…

— Извините! — с неожиданным нажимом воспротивилась продажница. — У нас не дом престарелых. «Долголетие» — престижный реабилитационный центр на базе санатория для лечения суставов. Я понимаю, что говорят о домах престарелых, вы наверняка думаете, что у нас здесь вонь, антисанитария...

— Нет-нет, ни в коем разе!

— Вы посмотрите сами — у нас обширная лесопарковая зона для прогулок, хвойный лес. Вдохните, вдохните! — под напором этой приземистой женщины чета Симахиных послушно засопела. — Чувствуете? То-то ж. Современное оборудование, меблированные апартаменты, круглосуточное наблюдение, четырехразовое питание, сотрудники строго с профильным образованием, никаких дилетантов!

— Мы верим-верим, извините, просто… Стереотип такой, что отправлять родственника в дом престарелых — это…

— Правильное и мудрое решение, — продолжила за клиентов продажница. - Вы избавитесь от лишних хлопот, а ваш дедушка получит квалифицированную медицинскую помощь, уход и обслуживание. И трудности быта перестанут отравлять радость общения с пожилым родственником. А наш главврач... Александр Семенович, между прочим — видный специалист в геронтологии и ревматологии в частности! Какие препараты принимает ваш дедушка?

— Да… Собственно, никакие, — Маша растерянно переглянулась с мужем. — Он сам какими-то травками-корешками лечится, чаи заваривает.

— Ох уж эти знахари! — по-доброму усмехнулась продажница, — Ничего, схему лечения мы подберем.


* * *

Демьян Григорьевич не любил, когда его называли по имени-отчеству. Лучше просто «Демьян», на худой конец «Дед Демьян». Но после переезда в город все почему-то принялись поминать его батюшку. Тот за свою жизнь только тем и отличился, что спьяну поколотил мамашу Демьяна, а после повесился на осиновой балке в погребе. Его-то Демьян и увидел первым — неупокойник страшно хрипел, пучил глаза, шевелил синим вывалившимся языком и раскачивался на веревке, пытаясь схватить сына. И вот опять:

— Демьян Григорьевич, вы присаживайтесь, и мы мигом вас докатим! — неестественно ласково проворковала санитарка, тыкая его под колени сиденьем инвалидной коляски.

— Сам дойду, чай, ня калечный! — резко каркнул он и зашагал к главному корпусу. Белый, украшенный потрескавшейся лепниной, тот напомнил ему Дом Культуры в родном райцентре. Опирался старик на грубо обтесанную осиновую трость, покрытую черной вязью сложных узоров — шишковатая кисть дрожала от напряжения, шаги давались с трудом, но это всяко лучше, чем ехать как убогому в коляске.

— А попрощаться? — виновато протянули родственники, застывшие у занюханной «Вольво».

— Попрощалися! — буркнул старик, и, не оборачиваясь, ускорил шаг, насколько позволяли больные суставы.

На входе в здание его, разведя руки в стороны, встречал тучный мужчина лет пятидесяти на вид, в белом халате и в очках с крошечными линзами, всем видом походивший на мультяшного крота.

— Здравствуйте, Демьян Григорьевич! — с театральной зычностью поприветствовал его «крот», протянул руку. — Добро пожаловать в ваши хоромы!

— Здоровее бывали, здоровее бачили, — скрипнул Демьян, пожимая мягкую, будто тесто, ладонь.

— Ух, ну и хватка! Сразу видно — руками работали!

— А вы животом, мабыць?

— Аха-ха-ха-ха! Отличное чувство юмора! А я буду Александр Семенович Варженевский, главврач и директор сего почтенного заведения! С самого дня основания, между прочим, здесь. Еще при Брежневе практику проходил.

— А я при Сталине таксама… практику.

— Эх-хе-хе! — Александр Семенович будто еще никогда в жизни не встречал такого искрометного шутника. — Ой, уморили, Демьян Григорьевич…

— Кали ласка, просто Демьян.

— Как скажете… Позвольте мне, Демьян Гр… Демьян-с, так вот, по-дворянски, позвольте провести для Вас экскурсию и показать, где тут у нас что. Вы своим ходом? Не прикажете ли подать транспорт? — «крот» кивнул на очередную коляску — та стояла рядом со входом.

— Я мабыць кости разомну.

— Это по адресу!

Аристократические замашки главврача удачно сочетались с антуражем центра «Долголетие» — здание чем-то походило на помещичью усадьбу, которую в советское время ободрали до штукатурки и набили немощными стариками. Пахло, на удивление, недурно — лавандовым мылом и антисептиками.

— Обратите внимание, совершенно безбарьерная среда — никаких дверей, порогов и лестниц! Если устали — вот, пожалуйста, коридоры оборудованы перилами. Все для удобства. Здесь у нас дежурит медсестра, Анна Павловна, прошу любить и жаловать!

На громогласную презентацию из-за двери выплыла похожая на белугу женщина, выдавила «Здрас-с-сте» и вернулась восвояси.

— Тут выход во внутренний дворик, там беседка, фонтан, дорожки, даже поле для крикета.

— Для чаго?

— Не забивайте голову. Партнера по игре в нашем заведеньице отыскать бывает непросто. Ну да, прошу за мной, на третий этаж.

С услужливым «динь» распахнулись двери лифта. Демьян взглянул в кабину, окинул взглядом зеркало от пола до потолка, перечерченное посередине перилами и, как-то изменившись в лице, проворчал:

— Я, мабыць, пешком пройдуся. Чай, ноги ишшо не отсохли.

— Ну вы, Демьян Григорич, кремень! — покачал головой главврач. — Давайте и я разомнусь с вами за компанию.

Каждая ступенька давалась с немалым трудом. Колени разве что не скрипели. Нависнув над лестницей, старик с трудом преодолевал пролет за пролетом, сопровождая подъем хриплым свистом из легких. Варженевский все порывался помочь, но Демьян отпихивал его тестообразные ручонки.

Добравшись до третьего этажа, старик, изможденный, привалился к стенке. Тут же под колени его толкнуло сиденье коляски. Он было воспротивился, но рыхлая, слегка влажная, рука опустилась на плечо, удержала.

— Будет-будет. Устали, поди. Давайте я вас покатаю. Тросточку вашу позвольте…

— Не чапай! — громко приказал Демьян, и его голос заметался по длинному пустому коридору. Грубо обтесанную осину он прижал к груди, как младенца.

— Как скажете, уважаемый, я ее только переложить хотел…

На третьем этаже находились жилые помещения. К сильному, уже навязчивому запаху лавандового мыла примешивались нотки многократно замытых человеческих нечистот. Большинство дверей были закрыты, некоторые — наоборот, распахнуты настежь, демонстрируя упакованные в полиэтилен белоснежные кровати.

— Тут у нас располагаются нумера, — не прекращал разглагольствовать главврач, пыхтя и толкая коляску.

В одном из дверных проемов Демьян заметил движение, приподнялся рассмотреть. Пахнуло свежим дерьмом. Санитар, менявший подгузник еще молодому, в общем-то, деду, брезгливо морщился. Вдруг, будто почувствовав взгляд Демьяна, резко рванулся к проходу и захлопнул дверь.

— Любопытной Варваре… — усмехнулся Варженевский. — Ревматоидный паралич. Полное поражение суставов. Страшное горе для семьи, конечно… Ну, да пойдемте, я Вас все же провожу в номерулю!

Комнатка оказалась чистой и уютной.

— Вот, Демьян Григорьевич… Ах, прошу прощения, Демьян! Ваше пристанище. Тут вот тревожная кнопка у кровати — на всякий не дай Бог, — тут пульт от телевизора. А вид какой из окна — сплошные деревья, на сколько глаз хватает! Туалет, душевая. Кафель специальный, не подскользнетесь. Вещи ваши уже доставили, — слово «вещи» было слишком большим и обширным для заношенной спортивной сумки и сваленных сверху грубо выполненных деревянных фигурок. Варженевский окинул их взглядом, подошел, занес руку. — Разрешите?

И, не дождавшись ответа, взял одну — черную от копоти. Суровый старик держал в руках копье и кубок, скалился злобно. Другая, из выбеленного дерева изображала простоволосую бабу с серпом.

— По дереву вырезаю, — узловатая рука Демьяна тактично забрала идолов.

— Это удачно! У нас как раз есть кружок рукоделия, правда, Елизавета Сергеевна приезжает раз в месяц — маловато желающих…

— Дозвольте таперича… — старик выразительно кивнул на свои вещи.

— Разумеется, уже ухожу, отдыхайте, — главврач слегка поклонился и принялся отступать бочком к двери — на его тучную фигуру комната рассчитана не была. Демьян уже было принялся распаковывать сумку, как вдруг откуда-то из-за спины раздался тихий топот крошечных ножек — будто бежала крыса. Крыса в маленьких сапожках.

— Вы это слышали? — испуганно спросил Варженевский, застыв у двери.

— Слыхал, чай не глухой. Это вы ногтями по косяку стукали.

— Прекрасно. Извините за эту маленькую проверку, просто коллеги передали… Все, не смею более мешать. Отдыхайте.

Первым делом дед Демьян тщательно осмотрел комнату. Та оказалась стерильна до болезненности — никаких запахов, кроме лавандового мыла. Ни пыли, ни даже завалящего паучка.

— Недобро, без хозяина хата, — крякал дед Демьян, расставляя идолов у изголовья кровати.

На ужин подали оладьи, политые клейким сиропом, и чай. Чай привычно пованивал тряпками, а сироп оказался приторно-сладким, пришлось счистить ложкой. Таблетки «чтоб спалось крепче» Демьян спустил в унитаз. За окном темнело. Вяло шумело хвойное море, по-городскому перекаркивались вороны у мусорных контейнеров.

Почистив зубы казенной, пластиковой щеткой, Демьян сполоснул лицо, подмышки и пах, сдернул покрывало с постели и улегся на белоснежную простыню. Сон не шел. Терзали обида на внучку и ее безвольного муженька и тоска по родной деревне, густому подлеску, грибам, малине и долгим прогулкам по ночной чаще. Тревога нарастала, копошась под ребрами, давила на легкие, заставляла сердце заходиться в тахикардическом танце. Тени под потолком сгущались, формировались в хищные крючья и кожистые крылья. В голове сменялись картинки одна гаже другой: полные мертвецов хатынские овраги, младенчик с пробитой головой, высокие белобрысые дьяволы в черной форме…

— Вона ты где!

Жупка прятался за плоским телевизором на стене. Скрюченный, серый, размером с кролика, он просвечивал в лунном свете. В круглой дырке на месте лица растерянно перекатывалась горстка глаз. Демьян набрал воздуха в грудь и затараторил:

— Чернобога псы стерегут врата,

Мост меж Навью и Явью,

Придите, псы, за ночную хмарью,

За убёгшей тварью…

Договорить он не успел. Жупел тоненько запищал, с чмоканьем исчезая в стене. Малышу, конечно, было невдомек, что старик блефовал, и ни собачьей шерсти, ни сушеной калины у него не было. Жупка еще вернется, попробовать сны Демьяна на зуб, но ближайшие две недели можно было не беспокоиться.

Старика потряхивало — привыкнуть к столкновениям с теми, кто просачивается в наш мир из Нави, нельзя ни после десятка, ни после сотни таких встреч. Вынув из сумки маленькую таблетницу, Демьян зачерпнул темный комочек из сушеных пустырника и валерианы, закинул под язык и лег в постель. Уже засыпая, он слышал какой-то странный хруст, точно кто шею разминает, хотел было глянуть, но провалился в душный сон без сновидений.

Наутро страшно ныло левое колено. При попытке согнуть ногу боль растеклась кислотой по всему позвоночнику. Закатав штанину казенной пижамы, Демьян удивленно вскинул седые кустистые брови — и где он успел так садануться? Лиловый синяк расплывался на всю коленную чашечку, нога распухла и ощущалась чужой, будто деревянной.

На утреннем осмотре Варженевский аж присвистнул.

— Э-э-э, батенька! Да у вас гонартроз, батенька! — он почмокал пухлыми губами, смакуя страшное слово. — Да, гонартроз. Пропишем лечебную физкультуру и электростимуляцию. Заодно ибупрофен недурно бы для снятия болей. С него, конечно, в сон клонит, но и вы, считай, на каникулах, заодно отоспитесь. Наташенька, запишете?

Дебелая медсестра что-то лениво черканула в блокноте.

— А еще, Демьян Гри… А еще бы выдать вам ортопедические тапочки взамен этих… лаптей.

— А як жеж я на вулицу у тапочках-то?

— А зачем? Вы посмотрите, какая холодрыга — ветер, тучи, дождь скоро пойдет. Осень обещает быть сырой. Будут ныть суставы…

Действительно, небо налилось угрожающим темно-лиловым, в цвет синяка на колене. Деревья качало из стороны в сторону, точно через рощу пробиралось что-то громадное и неуклюжее.

— Я бы, конечно, посоветовал вам пересесть на коляску… — Демьян тут же замотал головой, — Ну, тогда тросточку вам подать?

— Нэ трэба! Сам возьму.

— Как скажете. Физиотерапию я поставлю в расписание, а вот с лечебной физкультурой придется обождать — специалист приезжает раз в месяц. У нас, к сожалению, большинство пациентов стационарные, спрос, как понимаете, невысокий…

— Я сам разомнуся, — махнул рукой Демьян, желая поскорее избавиться от навязчивого присутствия этого громкого и болтливого толстяка.

— Вот и славненько. Как спали на новом месте?

— Як младенец, — соврал Демьян. Перед глазами некстати встала картинка с детскими костями, запорошенными жирным черным пеплом.

Не зная, чем себя занять, Демьян расхаживал по своей нарочито дружелюбной, выкрашенной в пастельные тона тюрьме, пытаясь разработать колено. Нога никак не сгибалась. Старик осторожно заносил ее над ламинатом и так же медленно опускал, перемещая едва на пару сантиметров. В очередной раз отняв подошву тапочка от пола, он хотел поднять ее выше — всего чуть-чуть, для проверки — но страх испытать вновь ощущение, как кости трутся друг об друга, остановил на полпути. Демьян горько усмехнулся — когда-то он, тринадцатилетний пацан, пробирался в захваченные немцами деревни, воровал кур и даже резал глотки, рискуя в любой момент повиснуть в петле с табличкой «Я — партизан» на груди, а теперь боится согнуть ногу в колене. На глазах выступили слезы, он сцепил зубы, дернул изо всех сил ногой вверх, точно отвешивая кому-то пинка. В колене будто взорвался пиропатрон, дыхание сперло. Едва не упав, он схватился за перила и долго не мог отдышаться. Где-то на грани слышимости раздалось хриплое задушенное хихиканье, и Демьян еле удержался, чтобы не пнуть прочь собственную трость.

Отдышавшись, он побрёл дальше по этажу. На пути ему встречались редкие старички — еле передвигающиеся, буквально лежащие на своих ходунках, они уныло переставляли одеревенелые конечности, направляясь по одному им известному маршруту. Не без удивления Демьян отметил точно такие же, как у него, припухлости и гематомы на локтях и коленях. В одном из коридоров в него едва не врезался дюжий санитар с обезьяньим лицом, он толкал перед собой инвалидную коляску с иссохшей, похожей на куклу старушкой. Ту потряхивало в кресле, в остальном же она оставалась неподвижна. Санитар так спешил, что Демьян едва успел заметить уже знакомые вспухшие синяки на локтях пациентки.

Обед был далеко не королевский — сухой как песок творог, рыбная котлета с крахмалистым пюре, жидкий суп и несладкий компот. В отдельном стаканчике как и в прошлый раз, лежали таблетки.

— Там ибупрофен и успокоительное, чтоб спалось покрепче! — бросила разносчица.

— Дякую, — ответил Демьян, но женщина уже ушла. Поковыряв без аппетита творог, он вновь выкинул содержимое стаканчика в надколотый унитаз.

Попытки уснуть ничего не давали. За окном бушевала гроза, рокотала, стучала по карнизам крысиными коготками, раскачивала деревья до натужного треска. Ни примитивная молитва «Кот-баюн, приходи, сон скорее наведи», ни валериана с пустырником делу не помогали. Демьян слепо сверлил потолок, думая о своем. За стеной раздались тягучие стоны, кто-то прошагал тяжелой поступью по коридору — наверное, санитар. Стоны умолкли.

Не так себе Демьян представлял старость. Большой хутор, бегающие по двору внуки и правнуки, сыновья, невестки, и спокойная тихая смерть в собственной постели. Что теперь толку корить себя, мол, ховаться надо было со свечкой? Отец всегда говорил — «Что сотворишь — не воротишь», и сам стал иллюстрацией своим словам — вон он, в трости осиновой заперт.

До девяти лет Демьян не знал покоя. Пока остальные мальчишки беззаботно играли в реке, он и подходить к воде боялся: видел торчащую из неё шишковатую голову хозяина омутов — и действительно, в том месте потонуло немало сорванцов. Не понимал, как набирать воду из колодца, коли вспухшая склизкая тварь у него на глазах плевала ядовито-желтой слюной в ведро, стоило его опустить. Не хватало духу выбежать в поле в знойный полдень — сразу было видно, что баба в белом кружащаяся средь колосьев не петушков сахарных раздает.

Так бы и прослыл Демьян деревенским дурачком, что «видит всякое», если бы не бабка Ефросинья из соседней деревни. Жили они с матерью небогато — вдова так и не решилась сызнова сойтись с мужиком, а потому тянула лямку за двоих. Как-то раз захворала у них корова — кормилица единственная. Брюхо раздулось; бедняга мычит, мучается, жидким ходит, глаза больные, затуманенные. Тогда Демьян по наказу матери побежал к бабке Ефросинье — та была то ли фельдшером, то ли повитухой, а, может, просто баба знающая, но среди местных ее считали ведьмой.

Попросил Демьян хромую старуху о помощи, та схватила клюку, оперлась на посыльного и заковыляла. Демьяна в коровник с собой взяла — в подмогу. Ефросинья подняла хвост скотине, мальчишке наказала держать, чтоб не брыкалась. Раздвинула коровье нутро, а оттуда на Демьяна чей-то глаз с куриное яйцо как зыркнет — так мальчонка в навоз и повалился. Спросила тогда бабка строго:

— Нешто бачил его?

Рассказал тогда Демьян все — про колодезное чудище, про хозяина омутов, про повешенного батьку, что в подвале болтается и норовит незваного гостя с лестницы спустить. Бабка Ефросинья выслушала, а на следующий день заявила маменьке, мол, забирает парня на год, на обучение. Мамка, конечно, в слезы, но Ефросинье перечить никто не смел. Через год Демьян вернулся домой, взял первым делом топор и, наговаривая заветные слова, срубил балку в погребе. После обстругал ее рубанком, нанес тайные символы и сделал себе палку, по болотам ходить… А уже через год пришли немцы.

В комнату тоже кто-то пришел. Это старик почувствовал не по дуновению воздуха, не по шуму, не по теням — изменилось что-то в самой структуре пространства. Казалось, будто и буря за окном, и санитары за дверью — все растворилось, оставив его наедине с неведомым кошмаром.

Откинулась крышка вентиляции, чуть погодя звякнула, закрываясь. Что-то большое бесцеремонно вползло в палату. Демьян обмер, одной рукой подтянул к себе трость. Если не шевелишься — может и не заметит. Кто знает, что за шатун тут бродит — место скорбное, грязное, переполненное смертями и болезнями, мало ли, что могло завестись.

А меж тем нечто ползло по потолку, бросая длинные угловатые тени, напоминающие паучьи лапы. Шуршало по штукатурке, волочилось. Качнулась люстра, задетая ночным гостем. Демьян набрал воздуха в грудь, сжал челюсти, глаза сощурил — иногда если чего увидишь ненароком, прежним уж не станешь.

«Ну, если подползет, я его тростью-то ка-а-ак...»

Подползло. И понял старик — не будет он злить это коленчатое, узловатое создание. Не просвечивал потолок через торчащие ребра, не проходило длинное тело через люстру — все оно здесь, и духом и плотью.

Тварь с хрустом крутила головой, выбирая точку для атаки. Нацелилась, выстрелила на всю длину своей костистой шеи с тонким гребнем позвонков. Существо двигалось с хрустом, какой бывает, когда разминаешь костяшки пальцев. Пальцы и правда были везде — они покрывали морду создания целиком, раскрываясь, точно пасть. Грязные, кривые ногти с траурной каймой, сбитые костяшки, струпья и язвы.

Скованный ужасом, Демьян следил, как существо присасывается в поцелуе к его обнаженному локтю, и по руке разливается прохладное, почти приятное онемение. В какой-то момент создание даже показалось ему милым — желтые, рассыпанные по морде глазки, круглый серый череп, детские пальчики на месте зубов… Да и сосал он локоть Демьяна точно младенец сиську. Почему-то вдруг захотелось откинуться на подушку, прикрыть глаза и прижать нечто к груди, поглаживая по гребнистой спинке...

— Ах ты, собака!

Старик прикусил кончик языка; вкус крови отрезвил, прогнал тягучий морок. Трость тяжело опустилась на круглую серую голову, заставив тварь упасть с потолка на кровать. Демьян в панике засучил ногами, пытаясь сбросить неведомое чудище, но лишь сильнее запутывался в одеяле. Навязчивые пальчики тыкались со всех сторон, проникали под кожу беспрепятственно, словно в масло, зарывались под ребра и в позвоночник. Пузырчатое похрупывание накрывало со всех сторон, и было уже не различить, где трещат конечности навьего отродья, а где его, Демьяна, кости. Поняв, что если сейчас ничего не предпринять, тварь сожрет его целиком, старик принялся нараспев молиться:

— Морена-Марица, снежная птица,

Лютая вьюга, белая пурга,

Кошная мати, стани во хладе…

Демьян почувствовал, как тварь навалилась ему на горло, мерзкие пальчики царапали зазубренными ногтями лицо, но нужно было говорить дальше:

— Снегами облачися, во нощи величайся,

Дозволь ныне тя величати,

Не расточати, а собирати,

Приди дорогами белыми,

Приди зелеными елями…

Обмотав длинную шею вокруг горла Демьяна, ночной гость затянул петлю, но последние слова успели вырваться натужным хрипом:

— Приди матушка,

Возьми платушку,

Сроку дай, сейчас не забирай…

Сверкнула молния за окном, вспышка озарила комнату. Едва угадывающаяся белая фигура, бликом возникла из идола, взмахнула серпом, разрезая объятия Демьяна и хищного создания. Взглянула на старика пустыми черными глазницами и растворилась в ночи. Уродец корчился на полу, перебирал в воздухе конечностями, как ребенок в истерике. Извернулся, подпрыгнул, встал не то на руки, не то на ноги, уставился мелким виноградом глаз на Демьяна. Тот уже стоял на кровати, выставив перед собой трость на манер шпаги.

— Ну, сука, ишшо хошь?

«Ишшо» тварь не хотела. Хрустнула обиженно, сороканожкой взобралась по стене и нырнула обратно в вентиляцию. Звякнула решетка. Обессиленный, старик упал на кровать. Дыхание долго не могло успокоиться. Даже три цветка боярышника не унимали зашедшееся точно в припадке сердце. Мир располовинило — разделило на темную палату дома престарелых и первозданную, незыблемую черноту — из коей появимся, в которую вернемся. Забрала матушка-Мара свою плату. Подойдя к зеркалу в туалете, Демьян с тоской уставился на медленно тускнеющий глаз. Зрачок, оставшийся без контроля хозяина, все норовил утечь куда-то под веко.

Остаток ночи старик проворочался без сна, пытаясь привыкнуть к потере и ломая голову: как так, в доме престарелых — не в грязном бомжатнике, не в лесу, не в болоте, не на дне озера — самый настоящий воплотившийся навий? Не жупел, что нагоняет кошмарные сны, не вредный анчутка, что пакостит по мелочам, не злобная обдериха и даже не ночница! Нет, речь шла о самом настоящем телесном упыре! Вроде тех, что когда-то повадились ковыряться в хатынских оврагах, выискивая себе кусочек погнилее да послаще. Только этот предпочитал живых.

На утреннем осмотре главврач не присутствовал. Медсестра покачала головой, разглядывая синяк:

— Что же вы так, аккуратней надо…

Принесла мазь с бадягой, щедро нанесла на негнущуюся руку. Застывший серый глаз заметила не сразу, а увидев, долго вздыхала и всплескивала руками:

— Ну как же так-то, Демьян Григорьевич? Что я теперь Александру Семеновичу скажу? Выпишем окулиста из города, приедет, осмотрит…

Демьян едва замечал хлопочущую медсестру, думая о своем и невпопад кивая. Окулист ему, конечно, уже не поможет — если уж Мара что забирает, так насовсем. Раньше откупался курами и кроликами, но если уж оказался одной ногой на Калиновом мосту — не поторгуешься, чай, не на рынке.

Новая прогулка по центру «Долголетие» превратилась для Демьяна Григорьевича в настоящее расследование. Постукивая тростью и старательно переставляя неподвижную ногу, он вглядывался единственным зрячим глазом в лица своих товарищей по несчастью и находил клейма упыря на локтях, коленях и щиколотках.

Знахарством и костоправством Демьян когда-то тоже не брезговал и теперь опытным взглядом подмечал — у одной старушки позвоночник «склеился», и кожа на спине свисала складками, у другого — немощного деда в коляске — и вовсе обвисали и нос, и уши, лишившиеся хрящевой ткани. Все указывало на то, что упырь невозбранно доит целый центр, присасываясь к старикам, что благодарно принимали снотворное и успокоительное от вечерней санитарки. Ясно дело, откуда он тут такой. Суставы, артриты, артрозы и ревматизмы лечили, а болезнь — куда ей деться? Закон сохранения энергии, он и для Нави закон. Копилось-копилось, да и выплеснулось, как до краю набралось.

Можно было, конечно, оставить все как есть. Найти телефон, позвонить родне, попросить перевести в другое заведение. Вспомнились пулеметные очереди, что косили людей над оврагом, скрип веревки, отягощенной тяжелым зловонным грузом, грубые лающие слова на чужом языке…

«Дудки! От немца ня бёг, а тут стрекача задать удумал? Нет ужо! Ишшо повоюем!»
]]> HgR8L3s3umraPd1Y7KH82021-04-16 10:12:50Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/HgR8L3s3umraPd1Y7KH8#HgR8L3s3umraPd1Y7KH8 Это был сон о том, как она идёт домой. Открывает домофон ключом-таблеткой, забирает из почтового ящика квитанции за свет и воду и поднимается вверх по лестнице – на лифте нельзя, хоть она и не помнит, почему. Сломался он, что ли? Яся идёт и считает ступени, но постоянно сбиваетс... All

Это был сон о том, как она идёт домой. Открывает домофон ключом-таблеткой, забирает из почтового ящика квитанции за свет и воду и поднимается вверх по лестнице – на лифте нельзя, хоть она и не помнит, почему. Сломался он, что ли?

Яся идёт и считает ступени, но постоянно сбивается, и приходится начинать заново. И тут снизу и сзади доносится вой. Голодный собачий вой, который неуловимо, неостановимо переходит в тот, другой, в вой сирены, кричащей о том, что скоро с неба в языках пламени обрушится смерть, и тебе некуда от неё деться.

Яся знает, что умрёт, если услышит этот звук в момент, когда в нём больше не останется совсем ничего от обычной собаки из плоти и крови. Яся бежит.

Она бежит пролёт за пролётом, пролёт за пролётом, пролёт за пролётом, а потом спотыкается и чуть не падает – с невесть какого этажа прямо на первый, потому что лестницы дальше нет, вместо неё – дыра с неровными обгрызенными краями, и нет даже узенького карнизика или перил, ничего.

Дальше не пройти, но вой снизу становится громче. Ближе.

Яся рвёт на себя дверь и вываливается к лифтам. Вой ввинчивается в череп, как сверло для трепанации в хрустящей аптечной упаковке. Лифт подъезжает раньше, чем она успевает нажать на кнопку; Яся вваливается внутрь, и двери захлопываются, как капкан.

Света внутри нет.

Она шарит по стенам, ищет кнопки, с силой вдавливает самую верхнюю – и лифт ухает вниз.

Он падает, так, как падаешь во сне за миг до того, как проснуться, вот только Яся не просыпается. Понимает, что не может, не может проснуться, что не проснётся вообще никогда, и что конца у падения нет – только тьма.

- Мама! – кричит она жалко и тоненько. Не узнаёт собственный голос. – Мамочка!..

Лифт останавливается, так резко, что сила инерции сбивает Ясю с ног, и она разбивает колени об пол.

Дверь открывается, и вой льётся в кабину, как вода сквозь прорванную дамбу. Вытесняет воздух, накрывает Ясю с головой, наполняя её через рот, нос и уши, через каждую пору. Она не в силах шевельнуться под его тяжестью, не в силах даже отвернуться или закрыть глаза – и поэтому видит то, что видит.

Невыразимо, неизмеримо огромная масса плоти без конца и края, без замысла и формы, постижимых человеческим умом. Раздутое беременностью брюхо, титаническое, как гора, как материк, как планета – кожа натянута до предела, вот-вот порвётся. Выпирающие вены, как корни. Набухшие, до крови изжёванные соски.

Бум.

Пол содрогается, как будто где-то рядом всё-таки упала первая бомба.

Бум.

Содрогается вся вселенная.

Бум.

Яся проснулась, но тяжёлые, страшные удары не прекратились.

Бум.

Дверь домика бабНюты слетела с петель, и внутрь ворвался Драник.

Яся никогда не видела на его страшной, уже почти родной башке такого оскала.

Он оказался рядом с ней одним прыжком, быстрее удара сердца. С бесчисленных жёлтых клыков капала слюна, низкий почти до неслышного рык вибрировал у Яси прямо в костях – не тот, которым Драник рычал, гоняясь за лягушатами или играя с Марысем в перетягивание тряпки.

Яся инстинктивно закрылась подушкой, и вместо её горла чудовищные челюсти сомкнулись на мешке перьев. Драник мотнул головой, вырвал подушку у неё из рук – легко, как леденец у ребёнка. Отбросил в сторону.

Бежать было некуда, прощаться с жизнью – некогда, и Яся решила, что это всё не взаправду. Просто она проснулась из одного кошмара в другой, вот и всё. Просто…

- Стой! Да стой же, дурачок!!

Марысь обхватил Драника поперёк живота, оттащил от Ясиной кровати. Пёс весил немногим меньше хозяина, если не больше, и оба повалились на пол.

- Фу! Фу, кому говорю! Да что с тобой такое?!

Драник вывернулся, вскочил на лапы, подмяв Марыся под себя. Тот инстинктивно выставил руки, защищая лицо, и Драник – верный друг, послушный помощник, игривый большой щенок, обожающий бегать за палкой и давать почесать пузо – вгрызся ему в предплечье.

Яся зажмурилась, ожидая треска костей и ткани, когда пёс оторвёт Марысю руку от плеча…

Грянул выстрел, и стало тихо.

Марысь лежал на полу, придавленный собачьей тушей. Драник замер. У него в затылке зияла чёрная в полумраке воронка. На пороге стоял дед Микко. От дула ружья у него в руках шёл дымок.

Яся ещё успела подумать: да спит он с этим ружьём, что ли?

Дед оттащил труп Драника в сторону. Марысь, белый, с огромными глазами, попытался вскочить; пошатнулся, упал на колени.

- Н-нет, - выдохнул он. – Нет, нет, нет, нет, нет!

Он сгрёб мёртвого пса в охапку, покачиваясь, прижал его голову к груди. Склонился над ним, как мать над младенцем – словно хотел защитить.

- Нет, нет, нет, мальчик, да как же это… да… к-как…

Его разорванный рукав набряк от крови; по полу медленно растекалась тёмная лужа.

- Хорош скулить, - бесстрастно сказал дед Микко и взял у печки кочергу. – Рану прижечь надо. Вы, бабы, пошли вон.

Стоя на улице босиком, завёрнутая в одеяло, Яся наконец поняла, что́ сейчас произошло.

Она рыдала от запоздалого ужаса, кусая костяшки пальцев, а бабНюта стояла рядом и молчала, пока наконец не сказала:

- Что, опять тебе страшный сон снился?

От удивления Яся перестала плакать.

- Д-да.

- Мамку звала? – грустно спросила бабНюта.

Что? Откуда?..

- З-звала…

Бабка скорбно кивнула.

- Вот и дозвалась. Нет тут другой мамки, кроме Сучьей…

Следующий день прошёл как в тумане. Сидеть на месте не получалось, но и дела не клеились – всё валилось из рук. Марысь остался в доме у бабНюты, и находиться рядом с ним было больно. В его застывших, неживых глазах не было ни капли злости на предательство – только бесконечное горе утраты.

Он не шевельнулся, когда дед Микко вытащил Драника во двор, разрубил на куски и в мешке унёс в лес. Топор бабНюта сожгла в печи.

Вечером они все набились в одну избушку, чего не делали никогда. Марысь забылся неровным сном на Ясиной кровати. БабНюта вскипятила воды и поставила на стол варенье из крыжовника, но никто не притронулся к стаканам и чашкам.

Монотонно и бессмысленно шипело радио. Яся сидела, словно вынутая из этого мира, и думала о том, что это она во всём виновата.

Марысь застонал. Яся вздрогнула и сжалась, не зная, чем ему помочь. Не просыпаясь, он беспокойно шевельнулся, перекатился на спину. Застонал снова.

А потом закричал.

Они повскакивали с мест, не понимая, в чём дело, а он орал, выгибаясь дугой, словно в припадке, и на чистой повязке на его прокушенной руке проступали пятна крови. Дед Микко прижал парня к кровати за плечо, сорвал бинты.

Прямо на глазах у Яси что-то невидимое выдрало у Марыся кусок из руки. Просто взяло, оторвало лоскут мышцы, обнажая в глубине белую кость, и, не жуя, сглотнуло куда-то в пустоту. Укусило снова: Яся отчётливо видела, как на залитой кровью коже рисуется красный полумесяц зубов…

Марысь дёрнулся, сбрасывая дедову руку; дед Микко неслышно ругнулся и отпустил, брезгливо обтирая ладони о рубаху.

- Это она, - сказал он. – Сука. Она его жрёт.

∗ ∗ ∗
С той ночи Яся не увидела ни одного кошмара. Потому что не спала.

По ночам Сучья мать приходила жрать Марыся заживо. Дед Микко, хоть у него болела спина и не гнулось одно колено, кое-как перенёс парня в пустой дом подальше от прочих, но это не помогло. Они всё равно слышали его крики.

Яся никогда в жизни не подумала бы, что человек может так кричать.

Она не ходила сидеть у его кровати. Зачем, если ночью Марысь не видел и не слышал ничего из своей личной вселенной боли, а днём ему хватало сил только на то, чтобы лежать в полузабытьи-полусне?

Яся и сама еле волочила ноги. Вина прижимала её к земле, не давала дышать, есть, спать. Если днём, в благословенной тишине, ей удавалось закрыть глаза, ей снились разъезжающиеся двери лифта, и Яся вздрагивала, просыпаясь от ужаса перед тем, что́ увидит за ними.

По ночам ей оставалось только лежать, спрятав голову под подушку, кусать губы, слушать и знать.

Это всё она. Она и никто другой. Она звала, и она дозвалась.

Она не знала, как ей жить с этим дальше.

Дальше. Такое смешное слово. Что вообще будет дальше? Никто не говорил ей, и она боялась спросить. Дед Микко ходил ещё злее, чем обычно, бабНюта вздыхала и крестилась, приговаривая что-то себе под нос. Если у стариков и были припасены какие-нибудь лекарства, Яся не верила, что Марысю может помочь хоть одно из них. Здесь, конечно, случаются чудеса, но такие – вряд ли.

Она запрещала себе думать об очевидном и неизбежном. Когда становилось совсем невмоготу – ложилась лицом вниз на подушку и беззвучно кричала в неё, кричала, кричала, пока в голове не оставалось ничего, кроме гулкой, пустой боли.

А потом, на четвёртый день, дед Микко зашёл к ним с бабНютой и сухо сказал:

- Пора кончать.

Его жилистая, в старческих пятнах рука, как всегда, сжимала ружьё.

Яся не сразу поняла, о чём он, а когда поняла, что-то у неё внутри умерло.

- Нет! – выкрикнула она. – Т-так… так нельзя!

Дед зыркнул на неё почти с ненавистью.

- Так нельзя, а как тогда можно?! Что ему, терпеть? Тебе бы на его месте хорошо было?!

Яся отпрянула от силы его злости, налетела спиной на стену и расплакалась, пряча лицо в ладонях.

- Он сам меня попросил, - буркнул дед Микко. – Если хочешь попрощаться, то приходи.

И ушёл снова.

Попрощаться. У Яси никак не укладывалось в голове. У неё ещё никто не умирал. Она не знала, как это. Какой-то части у неё внутри – маленькой, глупой части – казалось, что если она не пойдёт и не скажет «прощай», не поставит последнюю точку, то Марысь никуда не денется. Нет, правда, разве он может перестать быть? Он был для Яси частью этого мира с первого дня, с первой секунды. Ещё пять дней назад они смеялись, вычёсывая из Драника ёжики репьёв. Это всё какая-то ошибка. Опечатка в книге жизни, которую можно найти и исправить, и они все ещё посмеются над этим когда-нибудь потом.

Не может же его не быть, этого «потом».

Она решилась только под вечер, потому что ещё одной ночи ей было не пережить.

Когда Яся нашкодившей кошкой проползла в приоткрытую дверь, дед Микко, сидевший у кровати, молча встал и вышел прочь. Остро пахло сукровицей. Марысь лежал на спине, сбросив одеяло. Его глаза были закрыты, зубы стиснуты; на бледном лбу блестели капли испарины.

Яся сделала к нему полшага и зажала рот ладонью. Кто-то из стариков попытался перебинтовать его раны, но он, должно быть, метался так, что повязки сползли и ничего не могли скрыть. Его правой руки, той, в которую впился зубами Драник, больше не было – просто не было, из обглоданного плеча торчал только острый огрызок кости. Под оголёнными рёбрами, быстро и мелко дыша, раздувались и опадали лёгкие. За грудиной в ошмётках заветренного красного мяса умирающей птицей трепыхалось сердце.

Яся моргнула – слёзы, выступившие на глазах, горячими реками хлынули вниз – и зажмурилась, чтобы не видеть лиловые кровоподтёки на искусанной шее, язык и зубы сквозь рваную запёкшуюся дыру в щеке.

Господи боже правый. Да как же это. Как же так.

А потом Марысь открыл глаза, мутные от боли.

- А, - хрипло сказал он. – Надо же… явилась. И ста лет не п…рошло.

- Ч-что? – только и смогла выговорить Яся.

- А то! – он закашлялся, шипя, втянул воздух сквозь зубы. – Тебя… сколько ждать-то?! Нет, тебе-то, п-понятно… торопиться… н-некуда…

Ему было очевидно сложно говорить, но Марысь не умолкал.

- Ты подумала… обо мне хоть раз? Что всё бы уже могло кончиться… час, д…ва часа назад?.. И мне не пришлось бы… не… пришлось…

Яся всхлипнула.

- П-прости! Я… я… это так т-трудно…

Марысь рассмеялся, и этот звук был страшнее воя Сучьей матери.

- Трудно?! Тебе трудно?!..

Внезапным усилием он рывком сел на кровати. Свесил с края босые ноги.

- Знаешь что? Хватит. Пришла, посмотрела? Ну и всё.

Яся слишком поздно поняла, что дед Микко оставил своё ружьё стоять у изголовья.

Она не успела даже шевельнуться.

В последнем порыве сил Марысь схватил ружьё здоровой рукой. Наставил дуло себе в лицо, нащупал большим пальцем ноги спусковой крючок.

Мир оглох.

В высоко и тонко звенящей тишине безголовое тело упало назад, спиной на стену. Всё, что только что было Марысем – её другом Марысем – медленными вязкими каплями стекало с перепачканных досок. Брызги разлетелись по всему дому. Они были у Яси в глазах, в волосах, на губах, и, когда она смогла вдохнуть, первым, что она почувствовала, был их железный, солёный вкус.

Ничего не видя, она ощупью ткнулась в дверь, запнулась за порог, вывалилась на крыльцо. Кинулась вперёд, шатаясь, влетела в колючие объятия кустов. Её вырвало, так отчаянно, словно тело старалось исторгнуть из себя сердце и душу, очиститься от памяти и остаться сухим и пустым. Яся давилась рыданиями, захлёбывалась и кашляла, и когда поток иссяк, на мгновение ей показалось, что всё, на что ей ещё хватит сил – это упасть в землю лицом и умереть тоже. Она ухватилась за ветку шиповника, пропарывая ладонь, но устояла. Вытерла лицо, размазывая по нему слёзы, сопли и кровь – свою и чужую, и побрела назад. Кусты не хотели её пускать, хватали за руки, шепча утешения, но Яся не слушала.

Дом бабНюты стоял перед ней мёртвым, глядя в никуда покосившимися рамами без стёкол. Ступеньки крыльца потонули в траве и мху.

Ничего ещё не понимая, Яся постучала в дверь. Незапертая, та приоткрылась со скрипом, похожим на стон.

Внутри не было ничего, кроме темноты.

Ступая, как лунатик, Яся сходила на край посёлка к деду Микко. Крыша его дома обвалилась; на её остатках росли тоненькие юные берёзки.

Яся развернулась и пошла сквозь заросли во внешний мир, давя не успевших убраться с дороги лягушек.

Землю укрыли млечные сумерки питерской белой ночи, и в городе за пустырём зажигались огни.

Пока Яся медленно шла к ним, пошёл снег. Она подставила ладони, и снежинки ложились на них, не тая. Они не были холодными – скорее, похожи на тонкие хлопья пластика. Яся подняла голову: половина неба была на месте, а вместо второй зияла рваная рана. Ошмётки небесной тверди свисали с крыш многоэтажек, облака запеклись на окнах веерами брызг.

Она переступила границу города, и её встретил обычный, нормальный летний вечер. Пластмассовый снег кружил вокруг фонарей, следящих за Ясей взглядом; люди без лиц спешили куда-то по своим делам. Мимо проехала маршрутка без водителя, полная народа. Девушка в форме Пятёрочки, ругаясь, отдирала от витрины присоски ветвистых грибов. Ребёнок в радостном волнении рассказывал матери про свой день в школе, крепко уцепившись за её руку окровавленной ладошкой.

Светофор на перекрёстке решил стать маяком – обе лампы горели одновременно ярким белым светом, словно прожекторы, – и Яся в нерешительности остановилась, не зная, можно ли ей перейти. Рядом с ней встала женщина в аккуратном старомодном костюме. Она доверительно наклонилась к Ясе и прошептала:

- Дальше не ходи, там – лёд!

Тут светофор, мигнув, заискрил и погас, и женщина зашагала через дорогу. Мопс в милом свитерке, которого она вела на шлейке, дружески хрюкнул Ясе на прощание. У него не было глаз, зато зубы в воронкообразной пасти ряд за рядом уходили куда-то в невообразимые глубины.

Никакого льда по пути в свой подъезд Яся не встретила.

На лифт была очередь – как будто все жильцы решили вернуться домой в одно и то же время. Яся встала в конец. Там, впереди, синхронно прибыли обе кабины – обычная и грузовая; люди набились в них, и двери закрылись. Маленький экранчик наверху так и показывал первый этаж. Через минуту двери разъехались снова, и людей внутри уже не было. На их место тут же принялись загружаться новые.

Яся решила не ждать и пошла вверх по лестнице.

У дверей своей квартиры она поняла, что понятия не имеет, когда и куда пропали её ключи, но их точно не может быть в кармане ватных штанов бабНюты. Машинально попробовала ручку и поняла, что дверь не заперта.

Внутри всё было так же, как в день и час, когда она уходила. В открытые окна намело фальшивого снега – он серым, пушистым слоем лежал на незаправленной кровати, плавал в недопитой кружке с чаем. Где-то около горизонта, за крышами, антеннами и красными звёздами заградительных огней, рыбьей костью торчал обглоданный остов заброшенного Лахта-центра.

За стеной завыл соседский пёс. Может быть, он хотел гулять, или есть, или ему было одиноко, но Яся вдруг отчётливо услышала, что его устами где-то там, глубоко, глубже, чем корни самых старых домов, намертво зажатая в обломках двух покорёженных, переломанных миров, воет Сучья мать.

Яся села на пол и завыла вместе с ней.
]]> a2hveD0ps9NAP8islAt52021-04-16 10:12:49Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/a2hveD0ps9NAP8islAt5#a2hveD0ps9NAP8islAt5 Источник: mrakopedia.net Автор: Натанариэль Лиат ---- А началось всё с того, что Яся решила выйти погулять. Весь этот год после филфака она проработала репетитором по английскому, но сейчас ученики разъехались на каникулы, так что и она, считай, была в отпуске. Июнь выдался жарк... All

Источник: mrakopedia.net
Автор: Натанариэль Лиат
----
А началось всё с того, что Яся решила выйти погулять.

Весь этот год после филфака она проработала репетитором по английскому, но сейчас ученики разъехались на каникулы, так что и она, считай, была в отпуске. Июнь выдался жарким даже здесь, в Питере и окрестностях, и сидеть в душной съёмной однушке на девятнадцатом этаже, к тому же на солнечной стороне дома, было решительно невыносимо. За стеной тоскливо завыл пёс – хозяин, видимо, работал, и бедняга оставался один на весь день. Это стало последней каплей. Яся напомнила себе, что она-то не заперта, и решительно стала натягивать кеды.

Она переехала в Мурино месяца два назад и уже успела изучить маленький район вдоль и поперёк, от памятника Менделееву на бульваре его же имени до поля, где вечерами толпой выгуливали собак. Вообще-то, Ясе тут было неплохо, но в такой день, как сегодня, безоблачный, звонкий, хотелось совсем другого. Тянуло прочь, прочь от разноцветных домов-муравейников, куда-нибудь к зелени, запаху ещё не запылившихся листьев, к прохладе, и тишине, и простору…

Одним словом, к природе. Только вот до неё надо было ехать или на метро – до парка, – или на электричке – в лес, – а Ясе было влом. Хотелось, чтобы вот прям сейчас, сразу!

Тогда она вспомнила, что её улица упирается в ещё пока не застроенный пустырь, а за ним темнеет лесок, до которого запросто можно дойти пешком.

Действительно, на пустыре стояли какие-то экскаваторы и прочая техника, но ограждений не было, и никто не остановил Ясю, когда она пошла через изрытое старыми колеями от огромных шин поле. Приятный ветерок шевелил бурьян, а на другом краю, у са́мой кромки леса, виднелось несколько симпатичных деревянных домиков. Неужели дачи, прямо здесь, у городской черты? А вдруг там даже сейчас кто-то есть? А что – погода как раз подходящая. Яся представила себе, как пойдёт мимо и увидит кого-нибудь в окне или во дворе, и, может быть, даже помашет им рукой, просто так – и от этой мысли ей стало ещё веселее.

Пока она не подошла ближе и не поняла, что дома заброшены.

Яркое солнце играло шутки с глазами, заставляя облупившуюся краску казаться почти свежей, расстояние скрывало безразличный взгляд пустых чёрных окон. К домикам даже не было тропинок – всё вокруг заросло одичавшими ягодными кустами и высокой, чуть ли Ясе не по макушку, травой.

Яся остановилась, оглядывая находку, и беззаботное летнее настроение с готовностью уступило место любопытству. Она решительно двинулась сквозь заросли, исстрекалась крапивой, утопила кроссовки в грязи, но добралась до избушек. Здесь, в небольшой низинке, было сыро, и под ногами кишмя кишели крошечные молодые лягушата. Яся улыбнулась: она с детства любила всех этих маленьких диких зверей – ящериц, мышей, кротов. Даже жуков не боялась.

Лес вблизи выглядел очень тёмным, и лезть в него совсем не тянуло. Она побродила вокруг домов, водя рукой по покинутым стенам. Подумала о том, чтобы зайти внутрь, но всё-таки передумала. Обтёрла изгвазданные кеды травой, чуть не напоролась на гвозди, торчащие из брошенной на землю доски, и вдруг какой-то глупый лягушонок прыгнул прямо ей под ногу. Яся не успела отреагировать, чтобы не наступить сверху.

Весь азарт первооткрывателя вдруг как ветром сдуло. Ясе почему-то стало тоскливо и резко захотелось уйти. Казалось бы, чего пугаться посреди белого летнего дня – но она подняла голову и поняла, что из-за кустов и трав вокруг не видит, с какой стороны пришла. Вообще ничего не видит: только она на заброшенном кусочке мира, стены бурьяна да плоское синее небо.

Яся ломанулась прочь наугад, не обращая внимания на шиповник, царапающий руки и хватающий за волосы. На какую-то жуткую секунду почувствовала себя так, словно вокруг бесконечные джунгли, и ей не выбраться никогда – и вывалилась на простор.

Солнце ушло за облако, и разом стало как-то темно и холодно. Чувствуя, что нагулялась, Яся поспешила назад, к знакомым силуэтам многоэтажек.

И, добравшись до края пустыря, словила острое дежа вю.

Вблизи всё снова оказалось мёртвым. И тут тоже.

Экскаваторы стояли, как скелеты ржавых насквозь динозавров. Нигде, даже вдали, не было слышно ни одной машины. Не играла музыка в булочных, никуда не спешили люди. Потускневшие серые дома высились безжизненно, как многоквартирные склепы.

Яся просто стояла и смотрела, и смотрела, и смотрела.

Она ушла отсюда час назад. Всего час!

Ничего не понимая, почти на автопилоте, она двинулась вперёд – домой. Сквозь бугрящийся асфальт под ногами пробивались упрямые жёлтые цветы.

Не успела Яся сделать и дюжины шагов, как сбоку зарычали. Этот звук проникал прямо внутрь, минуя мозг, и она застыла на месте раньше, чем поняла, что к чему.

Ей заступила дорогу небольшая собачья свора. Всего зверей пять или шесть, но каждый из них смог бы сожрать Ясю целиком. Они были огромные, лохматые, мускулистые и поджарые – настоящие уличные убийцы…

Вожак вскинул морду к небесам и завыл. У него было две головы. Или не две, а, скорей, полторы – полторы матёрые морды, сросшиеся посередине.

Остальные в своре подхватили вой. У серого пса, похожего на волка, было восемь лап с коленями в обратную сторону. Ещё один, с белым пятном на лбу, истекая слюной, скалился лишней пастью на боку.

У самого тощего, хромого на одну лапу, из спины рос маленький человеческий ребёнок. Мёртвое тельце, наполовину захваченное щетинистой шерстью, свисало набок лицом вниз и, наверное, очень мешало.

Вой продолжился дальше по улице. И ещё дальше. И ещё. Десятки, если не сотни голосов – везде, отовсюду, со всех сторон.

Вообще-то, мелкой Ясю учили, что убегать от бродячих собак нельзя. Вот вообще.

Она побежала.

Рванула так, как не бегала никогда в жизни, наплевав на то, что в их глазах делает себя добычей. Неслась, как ветер, не оглядываясь, не чувствуя своего тела за белой пульсацией ужаса, чудом не ломая ноги в колеях и канавах.

Впереди снова замаячили проклятые избушки. Яся без колебаний нырнула в заросли, как ныряльщица в омут. Там, впереди, стены и двери, там можно закрыться, там…

Огромная глыба мускулов в чёрной шерсти с лаем кинулась ей навстречу, ударила по коленям. Яся упала, ссаживая лицо и руки. Застыла, свернувшись клубком, закрыла голову от зубов, которые будут рвать её на куски…

- Фу, Драник, фу! Сидеть!!

- Что? Где?! Свора, что ли?! А, ч-чёрт бы вас побрал!..

- Ох, святые угодники, чего же это?..

Лай сменился недовольным ворчанием. Пахло псиной, но жрать Ясю, кажется, передумали, и она рискнула открыть один глаз.

Парнишка-подросток крепко держал за холку огромную собаку с какой-то неправильной башкой. Рядом всплёскивала руками сердобольного вида бабулька, а слева от неё стоял хмурый лысый дед. С ружьём.

- Чего же это? – повторила бабка таким тоном, каким обычно говорят про бездомных котят под дождём. – Никак приблуда?..

- Ещё одна на нашу голову, - пробормотал дед. Он говорил «ещё» как «ишшо». – Мало нам было одного сучонка…

Он неодобрительно сплюнул в траву. Спасибо хоть ружьё держал направленным вниз.

- Да будет тебе, - возразила бабка. - Не век же Мары́сю одному, пора и…

- Тебя как звать? – перебил паренёк, глядя на Ясю.

Домик у него за спиной, который та помнила пустым и никому не нужным, сейчас курился дымком из трубы. На окнах с целыми стёклами висели кокетливые вязаные занавески.

- М-мне… мне домой надо, - прошептала Яся, не отвечая. – Я потерялась, к-кажется…

Дед расхохотался хриплым, лающим смехом, переходящим в кашель.

- Тут теперь твой дом, - сказал он. – Здесь кто теряется, то насовсем.

Яся потрясла головой. Она чувствовала себя оглушённой. Огорошенной. Спящей, которой никак не проснуться.

- Но я же как-то пришла. Должна быть дорога…

Бабулька посмотрела на неё с состраданием.

- А ты поищи, - сказала она. – Поищи, милая. Вдруг да найдёшь.

Яся кивнула, машинально поднимаясь на ноги. Она поищет. Да. Поищет и найдёт. Это же логично, правда?

Она не поняла, сколько времени бродила по этим кустам. Может, часа два. Сквозь всё нарастающее отчаяние пробивались обрывки мыслей: вот листья, которые она впервые увидела зелёными и сочными, теперь как будто заржавели – наверное, болеют. Вот выше кустов поднимаются огромные сухие зонтики – борщевик? Кажется, раньше его тут не было. Как это не было, если не могло не быть?

Где-то вдалеке лаяли собаки. Яся до крови изодрала руки и голые коленки, в волосах свили гнёзда ветки колючих растений. Она истоптала заросли вокруг домов вдоль и поперёк, и всё равно с одной стороны был мёртвый город, а с другой – обжитые домишки у леса.

Небо совсем заволокло низким и серым, и в момент, когда Ясе оставалось только сесть на землю и разреветься, на неё из небесных хлябей хлынул ледяной дождь.

- Эй, доча! Давай сюда! Ещё застудишься, горюшко…

Бабка стояла на крыльце своего домика, под навесом, и манила Ясю рукой.

Дождь был такой, что Яся мигом промокла, как мышь. Бабка усадила её у жаркой жестяной печки, сунула в руки щербатую кружку без ручки с чем-то горячим. Яся машинально глотнула и обожгла язык, не почувствовав вкуса. Поставила кружку на стол.

- Отпустите меня, - бесцветно сказала она. – Пожалуйста. Я… я д-домой…

Она не хотела, но всё равно заплакала, закрыв лицо руками. Давилась всхлипами, шмыгала носом, и слёзы мешались с дождевой водой, текущей с волос.

- Да мы-то тебя и не держим, - сказал дед. Он только что вошёл и стоял на пороге. – Дороги нет! Мы-то что сделаем? Сами когда-то так же, как ты вон… И ничего! Здесь разве плохо? Везде люди живут…

Бабка достала откуда-то половину рыхлого, влажного каравая. В дождливом сумраке мякиш казался серо-зелёным.

- Ты поешь, - ласково сказала она, нарезая хлеб ломтями. – А там виднее будет. Оно ведь как: что случилось – то случилось. Чего плакать, надо думать, как дальше быть…

∗ ∗ ∗
День кончился тем, что Яся уснула, скорчившись на лавке у печки. Пока она спала, кто-то укрыл её тяжёлым, пахнущим дымом тулупом.

Наутро она проснулась, и страшный сон не закончился.

В окна заглядывали зонтики борщевика. На улице гулко брехал этот, как его… Драник.

Протирая глаза, Яся вышла на крыльцо.

- Что, опять по кустам рыскать пойдёшь? – с мрачной ухмылкой спросил дед, который, сидя на скамейке, точил топор.

Яся вздёрнула подбородок.

- Пойду.

Из сарая вышла бабка с ведром в руках.

- На, - она вручила ведро Ясе. – Раз всё равно там ползать собралась, налови хоть лягушек.

Яся так удивилась, что послушалась. Пути обратно в свою, нормальную реальность она, конечно, так и не нашла. Зато к моменту, когда она сдалась, в ведре барахталось с полдюжины пухлых склизких лягушек, и Яся удивлялась, зачем они кому-то сдались.

Оказалось, для супа.

В первый раз Ясю чуть не вывернуло от одного вида мутного варева, но потом, пару дней спустя, когда она поняла, что одним хлебом сыт не будешь…

Конечно, она осталась здесь. С бабНютой, дедом Микко и Марысем.

А куда ей было деваться? В город, кишащий дикими псами? В лес, который даже днём пугал до слабости в коленках? Она не обманывалась насчёт своих навыков выживания. Может, какой-нибудь Беар Гриллс и справился бы, но она…

А суп из лягушек, кстати, на вкус оказался ничего таким. Есть можно.

Правда, когда бабНюта предложила научить Ясю потрошить, так сказать, сырьё, та отказалась наотрез. БабНюта вздохнула беззлобно:

- Эх ты, растыка! Как своего мужика-то кормить будешь?..

Яся прикусила язык, чтобы не сказать в ответ что-нибудь глупое.

Вообще, бабНюта пугала её меньше всех, и первое время Яся почти не показывала носа из её избушки. Но день на четвёртый, когда бабка посадила её перебирать какую-то странную тёмную крупу, в открытое окно, подтянувшись на раме, просунулся Марысь.

- Ясь, а Ясь, - сказал он. – Пойдём, чего покажу.

Он и раньше пытался с ней заговорить, но Ясю хватало лишь на односложные ответы, и беседа не клеилась. Но сейчас у неё болели глаза от разглядывания сухих чёрных дробинок, и к тому же она вдруг поняла, как ей одиноко.

- Иду, - сказала она, вставая.

Во дворе Драник попытался было броситься ей на грудь; Яся уже уяснила, что он так играет, а не пытается убить, но всё равно шарахалась от него, как от волка. Хотя какое там, уж лучше бы волк…

Драник был бы похож на обычную огромную дворнягу, если бы не башка – плоская, без носа, ушей и глаз. Яся решительно не понимала, как он видит, но ориентировался пёс прекрасно. Всю богомерзкую морду до самого затылка раскалывала линия челюсти, больше похожей на крокодилью; если бы Драник распахнул пасть во всю ширь, то раскрылся бы, как книжка или дверь на шарнирах. Зубов было несколько рядов, то ли три, то ли четыре – Яся не вглядывалась. Длинный-длинный серый язык прямо сейчас свисал из пасти, пока пёс часто дышал ртом, как это умеют собаки.

- Да хватит девчонку пугать, - сказал Марысь и поднял с земли какую-то корягу. – Вот, лови!

Он размахнулся и зашвырнул палку в кусты. Драник со страшным треском кинулся следом и вскоре выпрыгнул обратно, победно виляя обрубком хвоста – весь в репьях и с корягой.

- Пойдём, - сказал Марысь. – Тут недалеко.

- И всё-таки, почему Драник? – спросила Яся, когда они выбрались на пустырь. За последние дни она намолчалась досыта, и теперь ей хотелось поговорить.

Марысь снова бросил зверюге палку.

- Я его в городе нашёл, ещё во-от таким, - он показал размер примерно с крупную картошку. – Остальные его съесть хотели. Уже успели порвать, весь изодранный был… Я его сам выходил. С рук выкормил, представляешь? Он не такой, как эти твари городские. Те сожрут и добавки попросят, а он – ему пятый год уже, и он за всё время на человека зубов не оскалил. Даже когда дед его пинает, и то терпит… Ты-то просто чужая была тогда, вот он и кинулся дом защищать.

Пёс принёс корягу, и Марысь нагнулся потрепать его по голове.

Яся так и не поняла, сколько Марысю лет. Он был мелкий, ниже неё, поджарый и быстрый. За те несколько дней, что она провела здесь, Яся ни разу не видела в пасмурном небе солнца, а у Марыся откуда-то были веснушки и нос облупился, как от загара. Она глядела на него и думала о своих учениках – о старшеклассниках, которые младше её на считанные годы. Яся натаскивала их на ЕГЭ и чувствовала себя самозванкой. Соплюшкой, которая напялила мамины туфли и воображает себя взрослой…

- Пришли, - сказал Марысь.

Он привёл её к небольшому пруду – наверное, просто яме, которую со временем наполнила дождевая вода. На мелководье лицом вверх плавали голые резиновые пупсы и барби с оторванными руками. У дальнего берега почему-то валялся древний холодильник – из тех, в которые дети забираются, играя в прятки, и не могут выбраться обратно. Его дверца была распахнута, как рот мёртвой рыбы.

- В воду смотри, - подсказал Марысь.

Яся пригляделась – и увидала, что в пруду черным-черно от головастиков.

Нет, правда, их там были тысячи – юрких, чёрных, с этими своими нелепыми хвостиками, а у некоторых даже успели проклюнуться тоненькие, смешные задние лапки.

Яся моргнула раз, другой.

- Славные какие, - сказала она, чувствуя, как губы невольно изгибаются в улыбке.

Увидев, что она улыбается, Марысь улыбнулся тоже.

- Ты это, - вдруг сказал он, - бабку не слушай сильно. Это ж она так просто… Мы ведь не обязаны, если не захотим.

Яся кивнула, и, странное дело, у неё отлегло от сердца.

- Смотри, - Марысь поднял корягу и со всего размаху забросил на середину пруда.

Драник, не сомневаясь ни секунды, плюхнулся следом, окатив их обоих водопадом брызг. Яся взвизгнула, закрываясь от холодной, пахнущей тиной воды, и рассмеялась – впервые за, кажется, вечность.

∗ ∗ ∗
С того дня стало как-то… легче.

Яся начала входить в колею. Ловить ритм здешней странной, не похожей на правду жизни.

Марысь таскал воду из колодца и рубил дрова – как-то раз, нося их на поленницу, Яся обнаружила у одного внутри скелетик мыши, словно съеденной деревом, – но в основном, кажется, играл с Драником, путался под ногами у прочих и ходил в город на поиски чего-то полезного. Дед Микко бродил по лесу – Яся не знала, что именно он там делает, но кроме него близко к опушке не решался подходить никто. Даже Марысь, который без страха таскал прямо из-под носа у бабНюты горячие лепёшки, ловко уворачиваясь от карающей деревянной ложки.

Бывало, дед тоже уходил в сторону городских домов. Тогда оттуда слышались выстрелы, и в ответ на каждый Драник взвизгивал так, словно стреляли прямо в него.

Однажды дед Микко волоком притащил с собой целую собачью тушу, и бабНюта нажарила из неё котлет. Всё время, пока она рубила кости и крошила мясо, Драник, скуля, прятался под крыльцом.

Сама Яся тоже не сидела сложа руки. БабНюта учила её жать кривым серпом горькую траву лебедынь, которую надо было сперва вымачивать, затем сушить, а потом молоть на муку для лепёшек и хлеба. Яся наловчилась лущить огромные, как настоящие зонты, зонтики борщевика, который бабНюта называла хрящевиком. Здесь он был выше человеческого роста, и полые стебли приходилось подрубать топором, прежде чем сломать. Марысь как-то сделал из них что-то вроде панфлейты и наигрывал на ней простенькие песенки, не касаясь инструмента губами – даже сухой, хрящевик сохранял в себе сильный яд.

Марысю, кажется, вообще нравилось развлекать Ясю – за что она была благодарна ему до жути. Здесь часто шли дожди, и ненастными вечерами он учил её играть в кости – не в эти кубики с точками, а во всамделишные кости, белые от времени. Они были маленькие – в руку помещалось по несколько сразу, – похожие по форме на параллелепипед, пошедший волной. Нужно было бросать их на поле; кости, выпавшие горизонтально, были собаками, а вертикально – людьми. Вертикальные попадались, конечно, гораздо реже.

- А ты как думала? – сказал Марысь. – Всё как в жизни. Псов туча, а мы одни.

Яся долго не могла сладить с правилами, но потом втянулась, и они не один час провели над самодельным полем, нарисованным угольком на полу, азартно строя стратегию выживания – пытаясь сожрать своими «псами» «людей» соперника и сохранить своих.

Как-то раз бабНюта вручила Ясе тряпку, и они пошли по соседним домам.

Всего избушек было семь: в одной обитала сама бабНюта, приютившая Ясю, в другой – Марысь со своим косматым другом; дед жил в третьей, на самом отшибе. Тем не менее, Яся обнаружила, что и в других, пустых домах аккуратно заправлены постели, приготовлены дрова около печек, а в навесных шкафах стоят чашки и блюдца.

- Это для таких, как ты, - пояснила бабНюта, вытирая пыль. – Вот кто-нибудь заблудится, выйдет к нам – а для него уже домик готов…

Почему-то именно в эту минуту, в этот самый миг Ясе стало окончательно ясно, что она здесь навсегда. Что нет никакой дороги назад, никакой прежней жизни, только домик, который ждал её – и дождался.

Она не заплакала. Не закричала.

Наверное, где-то глубоко внутри она и так давно уже всё поняла.

∗ ∗ ∗
- Ты-то не хочешь сама пожить? – спросила бабНюта после уборки. – Не думай, я тебя не гоню, мне, старухе, всё веселее, но вам-то, молодым, простор нужен…

И Яся решила попробовать. БабНюта была самой милой бабулей на свете, но у неё в доме вечно пахло варёными лягухами, и она допоздна любила слушать своё радио…

Ловило оно не всегда – иногда часами транслировало одни помехи. Но порой через них пробивались песни на языках, которых Яся не слышала никогда раньше, или торопливый писк морзянки, или гудение, похожее на скорбные голоса китов. Иногда ей казалось, что она слышит что-то знакомое – какие-то славянские корни, – но не могла понять, о чём речь: радио то ли требовало немедленной эвакуации населения, то ли строго-настрого запрещало покидать дома́… Один раз Яся чуть не поседела, когда среди ночи её разбудил дикий хохот – выключенное радио ожило само по себе. Там, похоже, передавали какой-то юмористический концерт: что-то вроде рыка тираннозавра с закадровым сериальным смехом.

Но, в общем, лучше бы Яся терпела это всё и не жаловалась, потому что в одиночку её не хватило и до первого утра.

Она уже почти привыкла, что ночами здесь… неспокойно. В ветреные ночи снаружи завывал ветер, в безветренные – городские собаки, голоса которых разносились далеко-далеко. Иногда вой становился ближе, и тогда дед Микко, ругаясь, брал ружьё и шёл на пустырь отпугнуть зверюг обратно в город. Несколько раз Яся просыпалась от женских рыданий – ей объяснили, что это совы из леса (странно, ведь за всё время здесь она не видела ни одной птицы).

Однажды, когда они с бабНютой допивали поздний чай, посуда на столе запрыгала, дребезжа ложками, и земля заходила ходуном, и у Яси заложило уши от грохота и гула, а наутро оказалось, что пустырь метра на полтора вглубь продавлен колеями от огромных гусениц с улицу шириной – на таких, кажется, мог бы проехать мимо целый город.

Но Яся никогда, никогда, никогда в жизни не слышала того, что услышала в ночь, когда впервые решила ночевать одна, и истово молилась всем богам, которых знала и не знала, о том, чтобы не услышать больше ни разу.

Этот звук проник в её неровный сон, подбросив её на кровати ещё до того, как проснулся мозг. Надрывный, монотонный, невыносимый вой сирены воздушной тревоги, от которого сердце мигом проваливается в пятки вместе с желудком, холодеет в животе и немеют пальцы. Яся не бывала ни на одной войне, но на этот звук у неё внутри откликнулись призраки горящего Дрездена и стёртой с лица земли Хиросимы, которые хором с каждой клеточкой рептильного мозга, срывая голос, кричали: беги. Беги, пока ещё можешь, пока ещё есть ноги, которыми можно бежать, забейся в нору, заройся до самого центра земли и глубже, спасайся, спасайся, спасайся.

Яся не помнила, как оказалась у бабНюты на крыльце, как была, в одних трусах, отчаянно молотя кулаками в дверь.

Дверь открылась, и Яся ввалилась внутрь; рухнула на пол, скорчилась, обняв колени. БабНюта заохала, захлопотала, укутывая её траченным молью платком.

- Ч-что? Ч-что это? – прошептала Яся, хлюпая носом.

- Сучья мать, - вздохнула бабНюта. – Не спится, что ль, сердечной… Да ты не бойся. Повоет и перестанет.

Яся вытерла мокрые щёки, плотнее закуталась в платок.

- Что ещё за Сучья мать?

БабНюта вздохнула снова, тяжко-претяжко, перекрестила Ясю и побрела к кровати.

- Незачем тебе знать, доча. И так в жизни горя хватает.

Она выкрутила радио на полную громкость, но даже бравурному хору, поющему что-то торжественное под трубы и терменвокс, не удавалось заглушить этот вой.

Яся не знала, как дожила до утра.

- Марысь, - спросила она днём, когда они вдвоём собирали с куста сморщенный сухой шиповник, - кто это – Сучья мать?

- Да, говорят, есть такая тварюга, - он слизнул с уколотого пальца капельку крови, а Яся проглотила вопрос о том, кто «говорит», если их здесь всего четверо. – Хозяйка города. Оттого там столько собак – это их дом родной. Будь нас даже, ну, сто человек, да хоть тысяча – всё равно бы всех не перестреляли. Там их земля. Поэтому мы здесь и кукуем...

Какое-то время они молча рвали ягоды и кидали в ведро. Звук получался, как от дождя. Драник лежал рядом, положив морду на землю, и клацал зубами на пролетающих комаров.

- А ты её видел? – спросила Яся.

Марысь пожал плечами.

- Не. Не знаю, может, врут всё.

- Ничего не врут.

Яся вздрогнула: дед Микко вышел из леса за их спинами беззвучно, как призрак. Его тон, и так вечно ворчливый, сейчас вообще звучал так, что жить не хотелось.

- Сучья мать – она в каждой прокля́той псине, - мрачно сказал дед и бросил тяжёлый взгляд на Драника. – И в этом твоём выродке тоже. Да и в тебе самом, небось, сучонок…

Яся уставилась на него с непониманием, а дед невесело дёрнул углом губ и хмыкнул:

- А ты спроси у него, как он сюда попал. Он из нас здесь был первым. Потом уже Анька, за ней – я. Знаешь, что Анька рассказывает? Что этот вот, когда она его нашла, совсем мелким был. Половины зубов ещё не хватало. Как он, по-твоему, кони не двинул, а? Сучий выкормыш!

Он сплюнул на землю, замахнулся было пнуть Драника в бок, передумал и молча пошёл в свой дом на отшибе.

Марысь смущённо отвёл взгляд, передёрнул плечами, отвечая на Ясин незаданный вопрос.

- Да не знаю я! – признался он. – Это правда, я совсем мелкий был. Ничего не помню. Но, знаешь, всё-таки нечестно как-то. Как будто тут чудес не бывает – сразу «сучий выкормыш», «сучий выкормыш»…

И он был прав. В этом месте, куда их всех занесло, могло случиться всякое – и не случиться тоже.

∗ ∗ ∗
Яся давно поняла, что время здесь сломалось. Тут не было времени года: то, что стояло на дворе, могло с равным успехом сойти за весну, или осень, или паршивое лето, а главное – оно не менялось. Не переводились головастики в пруду и лягушки в кустах, хрящевик будто пёр из земли уже заранее сухим. Один-единственный раз, ночью, выпал снег, сухой и серый, как крупа, но ветер унёс его уже к утру, и Яся не была уверена, что ей не приснилось. Ржавые листья не опадали; Яся пыталась сосчитать морщинки у бабНюты на лице, чтобы понять, появляются ли новые, но каждый раз сбивалась со счёта.

Интересно, сколько времени прошло там, дома? В её мире, который, наверное, домом называть уже нет смысла?

Иногда Яся даже не была уверена, что она, Марысь и остальные вообще пришли сюда из одного и того же места. Как знать, а вдруг миров много, вдруг они похожи, как члены одной семьи – ведь эволюция в них так или иначе придумала человека, – но всё же разные? Бывало, ей хотелось узнать, разобраться – но никто из них почему-то не говорил о прежней жизни. Не ностальгировал вслух, не рассказывал смешных историй, как будто они сговорились молчать и держали слово. Если Яся ещё и плакала о том, к чему больше не вернётся, то только ночью, наедине с собой, уткнувшись в подушку, чтобы не слышала спящая рядышком бабНюта…

На самом деле, слёзы приходили всё реже.

В один из дней Яся с Марысем сидели на земле во дворе у бабНюты, глядя на птиц. Те появились на рассвете, наполнив воздух тревожным криком, и их поток не иссяк до сих пор. Их было столько, что не было видно неба – бесконечно огромная стая, чёрным полотном тянущаяся куда-то на север… Марысь лежал, положив голову на Драника, свернувшегося калачиком. Яся сидела рядом, запрокинув голову, и вдруг осознала, что чувствует себя странно защищённой здесь, среди крошечного полупустого посёлка, скрытого от всего, что снаружи, стеной бурой крапивы и смородиновых кустов. Как будто их собственный маленький мирок внутри большого, открытого всем ветрам мира.

Может быть, это такое посмертие? На рай не тянет, но и адом не назвать. Может быть, если в конце нас всех ждёт именно это, то нет смысла так уж безумно бояться?..

Яся поколебалась, решилась, протянула руку и почесала Дранику бок. Пёс довольно заворчал и лизнул ей запястье холодным длинным языком.

- Марысь? – сказала Яся.

- М-м? – отозвался тот, не отрывая взгляд от неба.

- Как ты думаешь, это место… оно вообще реально?

Он ответил не сразу.

- Так же реально, как мы с тобой, - наконец сказал он, закинул руки за голову и закрыл глаза.

∗ ∗ ∗
Когда Яся уже потеряла счёт тому, сколько она здесь живёт, Марысь взял её с собой в город.

- А как же собаки? – опасливо спросила Яся по дороге.

- Для них есть Драник, - Марысь кивнул на пса, которого – Яся такого ещё не видала – сегодня вёл на верёвке. – Он их отвлечёт на какое-то время. А нам больше и не надо.

- Его не обидят?

- Не-е. Он же не дурак. Правда, мальчик?

Марысь погладил пса, но тот почти не обратил внимания. Он возбуждённо принюхивался, хоть и непонятно, чем – носа-то у него не было, – и рвался с привязи.

- Хоть развлечётся, - сказал Марысь, развязывая узел. – Да? Да? Любишь догонялки?

Он отпустил Драника на волю, и тот тут же поскакал к пустым домам впереди.

- А мы тем временем сбоку зайдём, - сказал Марысь, указывая на арку в стене многоэтажки.

По пути они слышали далёкий лай, но им самим действительно не встретилось ни одной своры. По пути Марысь объяснял, что искать в городе что-то полезное слишком тщательно нет смысла, потому что всё, что тут могло быть, уже давно найдено. Но, добавил он непонятно, иногда, бывает, появляется что-то новое, так что прогуляться и посмотреть всё-таки не лишнее. Яся старалась не отставать от него и вертела головой по сторонам.

На фонарных столбах красовались сизые наросты, неприятно склизкие на вид. В витрине попавшейся по пути аптеки ровными рядами лежали средневековые свёрла и щипцы, аккуратно запаянные в стерильный пластик. За стеклом «Пятёрочки» росли ветвящиеся грибы.

На стенах и асфальте под ногами баллончиком через трафарет было много раз выведено: «ЗДЕСЬ ЕСТЬ КТО-НИБУДЬ?», «ПОЖАЛУЙСТА», «ХОТЬ КТО-ТО» и «ДЕВОЧКИ ДЛЯ ВЕСЕЛЬЯ. ???? Р/ЧАС». Краска успела облупиться и побледнеть от времени, но кое-где надписи пытались подправить грязью – или, может, не грязью, но Ясе об этом думать не хотелось. Подмалёванные буквы выглядели так, словно их обводил ребёнок, не умеющий писать.

И было так тихо. Так до смерти тихо.

В Мурино, которое она помнила, вечно что-то строили и сверлили. По улицам ездили машины, с железной дороги летели гудки проходящих поездов. А здесь, казалось, затаил дыхание даже ветер.

Яся схватила Марыся за рукав.

- Вон там мой дом!

Тот глянул, куда она показала.

- Хочешь пойти посмотреть?

Яся хотела.

Она не думала, что вид знакомого подъезда заставит её сердце биться так часто. Невольно ускорив шаг, Яся обогнала Марыся. Домофон был вырван с мясом; в почтовые ящики кто-то напихал прелых опавших листьев – откуда, интересно, их принесли, если в новых районах почти нет деревьев?..

Что-то звякнуло, и Яся застыла: кнопка лифта загорелась, как будто её кто-то нажал.

Она ни разу не видела издали городских огней. Здесь не могло быть электричества. Но двери лифта гостеприимно разъехались, как будто так и было нужно.

Яся успела машинально шагнуть вперёд, но догнавший её Марысь вовремя поймал её за локоть.

- Э-э, нет! В лифт мы не ходим. Лифт голодный. Ты ж не еда?

Она сочла за благо не спрашивать, что это значит.

- Если хочешь наверх, топай по лестнице, - сказал Марысь.

Яся внутренне застонала, думая, так ли сильно ей хочется тащиться на девятнадцатый этаж – и с удивлением поняла, что да, так.

Ей нужно было увидеть.

Она сама не знала, чего ждала: своих вещей под залежами паутины и пыли? Скелета другой себя, забытой в брошенной квартире? На самом деле, когда Яся, задыхаясь, доползла до цели, её встретил зияющий дверной проём и пустая комната по другую сторону порога. Просто бетонные пол и стены, окна без рам и стёкол, шуршащий скомканный пластик на полу. Квартира без отделки, в которую никто не въехал.

- Да уж, а тебе явно для счастья немного надо, - не преминул пошутить Марысь. Этот поганец прошагал девятнадцать этажей и даже не запыхался.

Яся выглянула в окно. Ландшафт балконов и крыш казался странно чужим, хотя на самом деле особо не изменился. Там, в другой жизни, из её квартиры было видно Лахта-центр; здесь вместо него возвышалось что-то вроде исполинской вышки мобильной связи, только невероятно древнее, старше шумерских зиккуратов.

Она взглянула вниз, на крышу школы, на которой было большими буквами выведено «ПОМО», и на вход в подъезд…

К которому как раз неторопливо трусило несколько покорёженных псов.

- Марысь! – в панике позвала Яся.

Тот посмотрел через её плечо.

- Не боись. Выйдем через другой.

Он провёл её к люку, ведущему на крышу. Замо́к проржавел насквозь, но на то, чтобы его сбить, всё равно ушло какое-то время, и Яся еле сдержалась, чтобы не заверещать от страха, когда услышала лай на лестнице. Он метался по лестничному колодцу, эхом отскакивая от стен так, что было непонятно, сколько там зверюг, и поэтому казалось, что тысяча.

- Давай, лезь, - велел Марысь. Выбрался за ней следом, прикрыл люк за собой.

Они спустились через другой подъезд, пока псы обнюхивали этот, и выбрались из города без потерь. На пустыре их уже ждал Драник. Из него вырвали несколько больших клоков шерсти, но, завидев хозяина, он с восторгом завилял хвостом.

- Хороший мальчик, - сказал Марысь, и Драник повалился на спину, подставляя пузо для почёса.

Яся просто стояла рядом, дышала и чувствовала, что больше в город не пойдёт.

Даже одного раза и то оказалось многовато. С ними не случилось ничего плохого, но этот визит в призрак знакомой реальности словно высвободил страхи, закупоренные у Яси внутри, и ей начали сниться кошмары. Её мозгу хватало ума проснуться до того, как начнётся самая мякотка, но даже обрывков, которые Яся помнила, когда просыпалась, хватало, чтобы ходить пришибленной весь день.

Ей снилось, что из наростов на столбах вылупляются пауки размером с кошку; что они откладывают новые яйца везде, куда только могут пролезть, и, когда Яся решает попить чаю, из чайника вместо кипятка потоком текут белые крошечные паучата. Снилось, что бабНютино радио ловит сигнал той штуки на месте Лахта-центра, и Яся до крови царапает себе лицо и суёт спицы в уши, чтобы не слышать, но слышит всё равно.

Они с Марысем перестали играть в кости, когда Ясе начало сниться, что она сама – фигура на поле, и ей нужно двигать своих собак на Марыся, чтобы не проиграть. Когда он делал ответный ход, и она понимала, что загнана в угол, ей оставалось только спрятаться в школе напротив своего подъезда. Окна внутри были расписаны цветущей сакурой. Подходя ближе, Яся различала, что на самом деле цветущие кроны – это много-много отпечатков кровавых детских ладоней, и что двери заперты, а стёкла в рамах не бьются – и она просыпалась, не успев дописать «ГИТЕ».

Но всё ещё было не так плохо, пока один из снов не заставил её досмотреть себя до конца.
]]> qOg0tcSEednkahXqKybQ2020-07-12 17:59:40Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/qOg0tcSEednkahXqKybQ#qOg0tcSEednkahXqKybQ vmg> А можешь и мне тоже дать эту пачку? Интересно посмотреть Сейчас не вспомню ничего, кроме уже озвученного. Айда в pipe.2032 это обсуждать. А то тут это уже совсем не эхотаг :)... vmg

vmg> А можешь и мне тоже дать эту пачку? Интересно посмотреть

Сейчас не вспомню ничего, кроме уже озвученного. Айда в pipe.2032 это обсуждать. А то тут это уже совсем не эхотаг :)
]]> 5S3yHlRsz1rZ6UnqneG42020-07-12 14:28:12vmghttps://idec.foxears.su/forum/5S3yHlRsz1rZ6UnqneG4#5S3yHlRsz1rZ6UnqneG4 А можешь и мне тоже дать эту пачку? Интересно посмотреть... Andrew Lobanov

А можешь и мне тоже дать эту пачку? Интересно посмотреть
]]> UI8xuht8QqxCK2RNdMoW2020-07-12 08:10:40Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/UI8xuht8QqxCK2RNdMoW#UI8xuht8QqxCK2RNdMoW vmg> Пытался глядеть современные кинофантастические поделки — чушь отменная. vmg> Люди чуть не на коленях просят, чтобы им дали хорошее кино, как раньше. Но снимают по-прежнему чушь с насилием и бессмыслицей. Так что, дорога свободна и свет зелёный А есть годное научно-фантасти... vmg

vmg> Пытался глядеть современные кинофантастические поделки — чушь отменная.
vmg> Люди чуть не на коленях просят, чтобы им дали хорошее кино, как раньше. Но снимают по-прежнему чушь с насилием и бессмыслицей. Так что, дорога свободна и свет зелёный

А есть годное научно-фантастическое кино сейчас. Только оно не на поверхности. Пётр советовал мне целую пачку, так "Другая Земля" и "Связь" шибко понравились.
]]> tbowclDzljLiO6NyLU9R2020-07-10 13:30:04vmghttps://idec.foxears.su/forum/tbowclDzljLiO6NyLU9R#tbowclDzljLiO6NyLU9R Пытался глядеть современные кинофантастические поделки — чушь отменная. Люди чуть не на коленях просят, чтобы им дали хорошее кино, как раньше. Но снимают по-прежнему чушь с насилием и бессмыслицей. Так что, дорога свободна и свет зелёный... Andrew Lobanov

Пытался глядеть современные кинофантастические поделки — чушь отменная.
Люди чуть не на коленях просят, чтобы им дали хорошее кино, как раньше. Но снимают по-прежнему чушь с насилием и бессмыслицей. Так что, дорога свободна и свет зелёный
]]> iocCDzrZhkLjw28cI9Fi2020-07-09 12:23:41Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/iocCDzrZhkLjw28cI9Fi#iocCDzrZhkLjw28cI9Fi Автор: Евгений Шорстов Источник: https://mrakopedia.net/ ---- Я пишу эти строки дрожащими руками, находясь в состоянии полнейшего душевного истощения. Дело в том, что пережитое мной за последние три дня не поддаётся никакому логическому объяснению. Всё произошедшее теперь навечно... All

Автор: Евгений Шорстов
Источник: https://mrakopedia.net/
----
Я пишу эти строки дрожащими руками, находясь в состоянии полнейшего душевного истощения. Дело в том, что пережитое мной за последние три дня не поддаётся никакому логическому объяснению. Всё произошедшее теперь навечно отпечаталось в моей памяти. Каждую минуту я вспоминаю об этом, стоит мне только прикрыть глаза, и теперь каждую ночь всё это точь-в-точь будет повторяться в моих снах, не позволяя мне ни на миг отвлечься от сжигающего меня изнутри вечно пылающего ужаса. Липкие мысли никак не покидают головы, вновь и вновь иллюстрируя мне гостиную проклятого поместья.

Всё началось с того, как мой близкий друг сэр Родриг представил меня своему старому знакомому генералу Аттеру Эпилу на одном из многочисленных летних раутов. Генерал Эпил сразу поразил меня своими глубокими познаниями в истории, археологии и географии, особенно углублённо он изучал неофициальную историю, выкупая у монастырей и вольных торговцев древние фолианты, старые дневники путешественников и ветхие рукописи никому не известных авторов минувших столетий. Стоит ли говорить, что столь интересная личность сразу же привлекла всё моё внимание и вскоре стала одним из самых близких мне друзей.

Неделю назад во время нашей прогулки в парке недалеко от городской ратуши, генерал Эпил пригласил меня на приём в поместье на севере графства, доставшееся ему от недавно почившего дядюшки — очень известного в своё время генерала личной гвардии герцога — сира Рональда Эпила. Само собой я без раздумий согласился. По ранее обговоренному плану, мы с генералом Эпилом должны прибыть в пустующее поместье за три дня до официально назначенной даты приёма вместе со слугами и двумя обозами с необходимой провизией. Помимо прочего, генерал решил отправить с нами отдельную карету, забитую массивными сундуками с его коллекцией фолиантов и редкой древней литературы. Позже, на полпути к поместью, Эпил разоткровенничался и признался, что до вступления в наследство, ему приходилось ютиться в съёмной каморке на окраине города, переживая тяжёлые времена, связанные с потерей родового замка в соседнем графстве после ужасного пожара.

Мы прибыли в поместье к обеду, расположились в небольшой столовой, совмещённой с кухней, за маленьким столом из тёмного дуба, пока верные слуги разгружали обозы, перенося продукты в холодный подвал, и ценную карету, бережно транспортируя её содержимое в большую библиотеку на втором этаже.

Само мрачное строение казалось ещё более пугающим, утопая в серых цветах поздней осени. Светлый кирпич, которым была выложена большая часть дома, уже давно потерял былую белизну, уступив место жёлтоватому налёту, плесени и тёмно-зелёному мху в швах между блоками. Около самого фундамента валялось множество кусочков облупившейся краски с деревянных рам, окружавших помутневшие стёкла. Чудесные витражи на втором этаже были испачканы пылью до неузнаваемости, а несколько из них вообще были скрыты от глаз сухими побегами винограда, ползущими по углам дома. Вдоль первого этажа тянулся широкий коридор с пятью арками-дверями. Те, что были по правую руку от входа, вели в столовую и к лестнице в подвал; другие — по левую руку — к двум лестницам наверх: в библиотеку и к спальням; массивная резная деревянная дверь в конце коридора, та, что напротив входа, вела в большую гостиную, где и должен был проводиться приём, сейчас же она была заперта на ключ. Генерал Эпил сообщил, что после смерти Рональда, все украшения, редкие полотна, изысканные гобелены и прочие драгоценности, принадлежавшие покойному, во избежание грабежа были снесены в эту запертую комнату с одной единственной, но очень крепкой, дверью. А замок, врезанный в неё, — по словам бывшего ключника поместья, — был крайне надёжен и вряд ли бы поддался взлому.

На втором этаже располагались три спальни — хозяйская, гостевая и для прислуги, огромная библиотека с почти такой же, как и в гостиной, дверью, а также маленькая лесенка на чердак, где за тонкой дверкой находился небольшой кабинет хозяина поместья, ныне совершенно пустой.

Мой друг любезно предложил мне занять гостевую спальню, где я с удовольствием обосновался, приказав оставить вещи около письменного стола.

Генерал рассчитался с тремя служащими транспортной компании, что привели сюда два обоза с каретой, и отпустил их обратно в город. Вместе с нами в доме остались лишь кучер и личный камердинер Аттера, которого тот совсем недавно нанял себе на службу. По словам моего друга, дворецкий должен был прибыть в поместье сегодня же вечером вместе с садовником и двумя служанками, что работали здесь при жизни покойного Рональда, и через три дня вновь намеривались вернуться, чтобы обслуживать дорогих гостей на приёме.

Ветер за окном усиливался, а тяжёлые тучи заволокли серое небо тёмной пеленой, предвещая скорый дождь. Я переоделся в своей спальне и уже намеривался спуститься вниз, как вдруг услышал звук быстрых, приближающихся ко мне шагов. В дверь несколько раз громко постучали, и из-за неё послышался знакомый голос генерала.

— Друг мой, прошу вас! Несчастье! — кричал он, не переставая стучать.

Я тут же открыл дверь и в недоумении уставился на Аттера, тот тяжело дышал, будучи красным на лицо от быстрого подъёма по крутой лестнице. Запинаясь и проглатывая слова, он всё-таки смог донести до меня причину своего столь необычного поведения: как оказалось, сразу после нашего отъезда в доме, где бедный генерал снимал каморку, случился пожар. Напуганный хозяин направил в поместье срочную депешу, в которой обвинил во всём нечастного Аттера, списав это происшествие на его неблагоприятную ауру, поначалу спалившую его собственный замок, а затем принявшуюся и за другие дома. В постскриптуме он пригрозил генералу, что непременно даст этому делу ход и добьётся ареста прокажённого жильца. Само собой, честный Аттер никак не мог допустить такого развития событий и, дабы защитить свою репутацию, он принял решение немедленно отбыть в город для урегулирования проблемы. Меня генерал упросил остаться в поместье: моей задачей было охранять ценные сундуки в библиотеке, а также проконтролировать вечернее прибытие прислуги. Сам же Аттер, получив моё согласие, немедля запрыгнул в дилижанс с камердинером и приказал кучеру нестись в город.

В отсутствие хозяина находиться в поместье стало совсем невыносимо. В одиночестве мне стало мерещиться, что ужасные человеческие фигуры, изуродованные неведомым инструментом, сидят в тёмных углах коридора; что мерзкие потусторонние твари шепчут проклятия на своём языке, отсиживаясь в подвале, а рогатые чудовища, вылезшие из леса, окружающего поместье, уже облепили собой все окна и двери, перекрыв мне все пути к бегству.

Громкий раскат грома, разрядивший обстановку гнетущей тишины, заставил меня вскрикнуть от неожиданности. Всё небо заволокли тёмно-синие тучи, погрузив все окрестности в непроглядный мрак. Я проверил, заперта ли парадная дверь, убедился в целостности всех окон и, окончательно успокоившись, закурил папиросу, развалившись на своей кровати.

Дождь всё не утихал, с новыми силами колотя по пыльным стёклам, а гром и молнии становились всё чаще и чаще, наводя на меня необъяснимое чувство смятения и безысходности. Время неумолимо приближало вечер, поэтому я спустился в столовую, где в тусклом свете маленькой печки и двух свечей, вставленных в старые канделябры на столе, беспокойно сидел около окна, поглядывая на тропинку, ведущую к дому.

Сильный стук в парадную дверь напугал меня до такой степени, что я чуть не потерял сознание прямо в столовой. В глазах на секунду потемнело, а ноги стали ватными и слегка подкосились, заставив меня немного присесть. Стук повторился с ещё большей силой, тот, кто стоял по ту сторону был явно не на шутку раздражён и больше не мог терпеть. Совладав с собой, я попытался разглядеть пришедшего через окно, но нужного угла обзора достичь было невозможно, поэтому вскоре я оставил эти тщетные попытки и тихо проковылял в коридор, прислушиваясь к каждому звуку. Теперь в дверь уже не стучали, а по-настоящему били, словно стараясь снести её с петель. Холодные иголки ужаса кололи меня по рукам и ногам, а по спине вверх-вниз бегали маленькие букашки первобытного страха неизведанного. Тихо, стараясь не издать ни звука, я прошёл через столовую в кухню, где схватил первый попавшийся под руку нож, и, почувствовав некую уверенность, вернулся к парадной двери.

— Кто там?! — спросил я грубым голосом, искренне пытаясь не выдать своего страха.

— Я! — послышался хриплый, но ещё более грубый мужской голос из-за двери.

— Дворецкий?! — сопоставив в голове все факты, вдруг спросил я.

— Дворецкий, — согласился голос.

Правую руку, крепко сжимавшую кухонный нож, я убрал за спину, готовый в любой момент вернуть её в прежнее положение, а левой, слегка дрожащей, отодвинул металлический засов и слегка толкнул дверь. Она со скрипом открылась, запустив в коридор порыв холодного ветра. На крыльце стоял высокий лысый мужчина средних лет с густыми чёрными бровями и тоненькими усиками над верхней губой. Он был одет в чёрный шёлковый костюм, белую рубашку с двумя расстёгнутыми у шеи пуговицами и в блестящих белых туфлях, что оставались почти полностью чистыми. Несмотря на ужасный ливень, костюм был вполне сухой, поэтому я сразу сделал вывод, что дворецкий прибыл сюда в закрытой карете, но, что было крайне странно, ни звука копыт, топчущих размокшую грязь, ни шума от скрипучих колёс не было мною услышано. В тот момент я списал это на заглушающий все прочие звуки шум мощного дождя.

Мужчина учтиво поклонился мне, прошёл внутрь, вытер белые туфли о коврик и, ничего не говоря, поспешил к двери, ведущей к лестнице в подвал. Предположив, что дворецкому было необходимо удостовериться в наличии доставленной провизии, я воспользовался моментом и быстро вернул кухонный нож на его законное место. Уже на кухне мне в голову стукнула мысль, что прибывшему слуге было бы совсем необязательно знать о наличии необходимых продуктов, но стоило мне только сделать шаг в сторону коридора, как тут же из-за угла вывернул дворецкий, лицо которого расплывалось в такой жуткой улыбке, что усики неестественно деформировались, убегая на щёки.

— Что будет угодно, сэр? — спросил он, остановившись в дверях.

— Извините меня… э-э…

— Генри, сэр, — ответил дворецкий, завидев моё замешательство.

— Генри, — вновь начал я, — вы что-то искали в подвале?

— Лишь убедился в наличии продуктов для приёма, сэр, — спокойно ответил он, не убирая улыбки с лица.

— Как скоро прибудут служанки?

— Не могу знать, сэр. В такой дождь ни один кучер не погонит своих лошадей в наши края.

— Пока можешь занять спальню прислуги, Генри, — говорил я, проходя мимо него.

Дворецкий не шевелился, лишь следил взглядом, а затем и всей головой за моими передвижениями, и даже когда я окончательно скрылся за аркой, ведущей к лестнице на второй этаж, мне не удалось расслышать ни малейшего шороха, сообщающего о каком-либо движении этого человека.

В тот вечер я решил не ужинать, о чём сообщил дворецкому, смиренно стоящему около входа в гостиную. Тот молча кивнул, вновь расплываясь в улыбке. А под самую ночь, когда мрак за окном стал настолько плотным, что даже еле различимые контуры окружающих деревьев нельзя было разглядеть, сердце моё заколотилось с такой силой и болью, что я немедленно принялся перерывать свой чемодан в поиске сердечных капель. Спустя несколько минут боль отпустила, уступив место панике. Что-то не давало мне покоя, пугало меня, но я никак не мог понять что именно. Наконец, приняв решение внушить себе чувство полной безопасности, мне пришлось разыграть для себя небольшой показательный спектакль. Спустившись вниз, я прошёл в столовую, а затем и на кухню, где планировал завладеть заветным ножом, который на всякий случай должен был присутствовать в моей комнате в качестве оружия. Но на кухне не было ни одного ножа! На обратном пути мне вновь предстояло вздрогнуть, ведь прямо в дверях столовой стояла тёмная фигура дворецкого, освещаемая лишь тусклым светом печки. В сердцах я отругал его за столь неожиданное появление и, увлекшись процессом, совсем забыл спросить про отсутствие ножей, вспомнив об этом только у себя в спальне.

Эта ночь тянулась крайне долго, даже невыносимо, и лишь под утро мне удалось заснуть. Дверь в комнату я предусмотрительно запер на ключ, но проснувшись, обнаружил её открытой. Семя сомнения поселилось в моей голове. На столике внизу меня уже ждал скромный завтрак, а улыбчивый дворецкий по-прежнему стоял около гостиной, улыбаясь мне во весь рот. Дождь немного поутих, но всё равно никак не прекращался, без устали стуча каплями по стёклам.

Прибытия хозяина я ждал после обеда, однако ни к полднику, ни к ужину, ни к глубокой ночи его не было. Единственным объяснением подобной задержки мог бы послужить непрекращающийся дождь, размывший просёлочную дорогу к поместью. Моё волнение нарастало, а былая паника возвращалась с новой силой. Каждый удар дождя стал эхом отзываться в моей больной голове, а жуткие образы, которые представлялись мне днём раньше, теперь начали деформироваться, принимая ещё более ужасающие формы. Они мерещились повсюду, — от противоположного угла моей комнаты до обратной стороны затемнённых пыльных витражей, за которыми чудовища свисали с крыши на толстых нитях паутины, заглядывая в дом своими светящимися красными глазами.

Ситуация осложнилась, когда перед отходом ко сну я вновь не обнаружил на кухне ни одного ножа, о чём немедля сообщил дворецкому. Его лицо снова приняло эту ужасную гримасу, но в этот раз рот был слегка приоткрыт, обнажая белые зубы. Генри посмотрел на меня исподлобья, слегка наклонив голову вперёд, и тихо прохрипел:

— Вам не нужен нож, сэр.

Всё моё тело будто превратилось в большой кусок льда, внутри всё заклокотало, каждым суставом, каждой клеточкой своего организма я ощущал нестерпимую боль от осознания своей безысходности. Но снаружи я старался максимально сохранить лицо. Генри так же стоял в дверях, ни на секунду не убирая улыбки с лица. Мне ничего не оставалось, кроме как в темпе вернуться в свою спальню, закрыть за собой дверь, хотя и особого толка от этого действия не было; схватить небольшую увесистую статуэтку греческого бога Аполлона с письменного стола и, сжимая её в руке, забраться под одеяло. По моим предположениям, если Генри вдруг захочет на меня напасть, то я, заслышав, как он вскрывает дверь, неслышно пробегу, пока мои шаги будет заглушать шорохи в замке, спрячусь за угол и неожиданно нанесу ему сильный удар статуэткой в затылок.

Время шло. Под одеялом становилось всё жарче, несмотря на холодную ночь. Ни малейшего шороха ниоткуда не доносилось, дворецкого будто бы вовсе не было в доме, но отсутствие тоненького лучика света из коридора, обычно проникающего в спальню сквозь небольшую замочную скважину, говорило о том, что в данный момент времени Генри находится прямо за дверью. Глаза предательски слипались, а головная боль усиливалась, забирая мою бдительность и любое желание пошевелиться, но спать было никак нельзя, иначе можно было бы попросту упустить нужный момент.

Истошный женский визг вырвал меня из дремоты. Я вскочил на пол, чуть не уронив статуэтку, схватил канделябр с тремя свечами, убедившись, что за дверью никого нет, отпёр её и выбежал в коридор, пытаясь вычислить местоположение жертвы. Крик повторился, на этот раз он был намного громче, и явно доносился с первого этажа. Опасаясь засады на лестнице, я неслышно подкрался к арке, спрятался за углом и, вытащив одну горящую свечу из канделябра, бросил её в пролёт, стараясь успеть разглядеть в её тухнущем свете затаившегося под ступеньками злодея, однако путь был чист.

Неслышно спускаясь, я то и дело поглядывал наверх, не отвергая возможность нападения с тыла. Освещение в коридоре было настолько тусклым, что, казалось, две моих свечи в канделябре выделяют куда больше света. На поиски упавшей третьей свечи были брошены несколько секунд, проведённые мною под лестницей в диком страхе, но она так и не была найдена.

Закрыв за собой двери на лестницу, я оказался в коридоре. Теперь передо мной было четыре возможных варианта развития событий: парадная дверь, ведущая в колючий мрак дождливой осенней ночи, но засов на двери был задвинут, что почти сразу отметало данный вариант; лестница в библиотеку, также запертая; тёмный подвал, где и могла находиться тайная визжащая узница, которую снесли туда после её неосторожного крика; и маленькая столовая с выходом в кухню, где тот, кто зовёт себя Генри, мог припрятать все пропавшие ножи, чтобы использовать их в нужный момент, хотя и возможный тайник в подвале я тоже не мог отрицать, неспроста же он сразу же по прибытию отправился туда под предлогом мнимой проверки.

Сперва мною было принято решение пойти в столовую, где мне с лёгкостью бы удалось зажечь канделябры на столе, а также разведать обстановку на кухне, окончательно убедившись, что там никого нет. Но, как я и догадывался в глубине души, ни одного канделябра на столе не наблюдалось. Тогда в ход пошла вторая свеча, которая вполне сносно осветила столовую и часть кухни, поместившись посреди стола. С оставшейся в моём канделябре свечой я отправился на кухню, где провел с полторы минуты в тщетных поисках любого острого предмета, а по возвращению в столовую чуть не расплакался прямо посреди комнаты — свечи на столе не было.

Быстро окинув взглядом помещение, стараясь вглядеться даже в самые тёмные уголки, чтобы убедиться в отсутствии здесь посторонних личностей, я вышел из столовой, закрыв за собой скрипучие двери, таким образом, перекрыв туда свободный доступ дворецкому. Теперь оставался один путь — в подвал. Но дорогу к нему мне перегородил небольшой узорчатый деревянный сундучок, которого здесь точно не было, когда я только проходил через коридор в столовую.

Безусловно, любопытство взяло своё. Выставив канделябр чуть вперёд, и постоянно озираясь по сторонам, стараясь ни на миг не выпускать из поля зрения ни дверь к подвальной лестнице, ни оставшиеся за моей спиной закрытые. Огонь свечи пускал свои дрожащие лучи скользить по деревянным ступеням, уходящим вниз, вся лестница стала отчётливо мне видна, но ни малейшего намёка на чьё-нибудь присутствие на ней не было. Добравшись до сундука, я ещё раз бросил взгляд на дверь, и, убедившись в безопасности, откинул деревянную крышку.

Свеча в канделябре осветила до боли знакомую мне статуэтку Аполлона, лежавшую в сундуке. Крик застыл у меня в горле, а мышцы шеи стянуло болезненной судорогой. В ужасе я поднял руку, в которой должна была находиться статуэтка, выступающая моим оружием, но вместо неё я обнаружил толстую, изрядно подтаявшую от теплоты моего тела свечку. Каюсь, что в этот момент мне надоело себя сдерживать, и мой душераздирающий крик с силой вырвался из лёгких, эхом пробежавшись по стенам и скрывшись в подвале. Я отпрянул от сундука, яростно запулив в него свечкой, начал медленно отступать спиной к парадной двери, а затем, услышав непонятный скрип со стороны подвальной двери, что стал для меня последней каплей, снова закричал и бросился к засову, уронив по дороге канделябр.

Дверь поддалась не сразу, и мне стоило огромных усилий выбраться наружу. Оказавшись на улице, и почувствовав сладостный воздух свободы, я кинулся прочь по размытой дороге, спотыкаясь и падая, но изо всех сил пытаясь не сбавлять темпа. Моим спасением стало небольшое цыганское поселение недалеко от поместья, добрые люди из которого приняли несчастного до смерти напуганного аристократа.

На следующее утро, когда дождь наконец-то закончился, оставив после себя огромные глубокие лужи, я принял решение вернуться в поместье, заручившись помощью молодого цыгана Томаса, любезно согласившегося сопроводить меня обратно за небольшое вознаграждение. Уже у самого забора мы услышали шум приближающейся кареты.

Генерал Эпил молил меня о прощении, за своё опоздание, приравнивая себя к самым ужасным людям нашей современности. На все мои рассказы о мрачном дворецком он лишь пожимал плечами и искренне не понимал, о чём я ему толкую, со всей серьёзностью заявляя, что из-за сильного грозового дождя дешёвая карета с прислугой попросту не проехала по размытой дороге. Стоит ли говорить, что никакого сундучка в коридоре мы не обнаружили? А все двери, закрытые мной ночью, оказались распахнуты настежь.

Тогда, оставив цыгана Томаса у дверей, чтобы перегородить путь возможному беглецу, мы с генералом, его кучером и камердинером принялись обыскивать дом, осматривая каждую комнату от кухни, где по иронии судьбы уже присутствовали все пропавшие ножи, до пустого кабинета наверху. Но ни одного следа загадочного дворецкого так и не было найдено. Даже осмотр подвала — этого небольшого тёмного и холодного помещения с влажными стенами и капельками воды на потолке — ничего не дал. Окончательно убедившись, что помимо нас троих в доме никого нет, мы материально отблагодарили заскучавшего на крыльце цыгана и принялись завтракать, сделав логичный вывод, что Генри — это не кто иной, как беглый преступник, укрывавшийся в поместье пару ночей, а затем удачно его покинувший. Больше всего, генерал Эпил тревожился о сохранности своих ценностей в библиотеке, но ни один из его дражайших фолиантов, к счастью, не пропал.

Покончив с завтраком, мы отправились к двери в большую гостиную, где собирались совместными усилиями разобрать старые вещи и привести помещение в порядок перед приёмом. По пути я взял канделябр со стола и, предполагая темноту запертой комнаты, зажёг на нём все три свечи. Когда Аттер два раза повернул ключ и дёрнул скрипучую массивную дверь на себя, холодные цепи страха сковали меня по рукам и ногам — скрип открываемой двери был точь-в-точь тем криком, что был услышан мною этой ночью. Даже кучер с камердинером удивлённо поморщились, и держу пари, что они испугались столь необычного скрипа, хоть и не подали виду.

— Подсветите мне, друг мой! — весело сказал генерал, обращаясь ко мне.

Я шагнул вперёд, слегка дрожащей рукой протягивая канделябр в непроглядную темноту гостиной. Жёлтый свет упал на знакомый мне резной сундучок, который сжимали длинные тонкие бледные пальцы высокого человека в костюме. На моё горло будто набросили удавку всепоглощающего ужаса, и я не мог закричать, лишь сдавленно ахнул, уронив канделябр. Из плотной темноты в мою сторону медленно шагал улыбающийся Генри, но с каждым шагом рот его открывался всё больше и больше, а лицо принимало поистине нечеловеческий вид. Шаги дворецкого сопровождались нарастающим истошным женским криком, доносившимся из мрака.

Вдруг вся гостиная на миг озарилась ярким светом тысячи медных канделябров, торчащих из стен цвета аспарагуса. Посреди комнаты стояла огромная статуя Аполлона из чёрного камня, один в один увеличенная копия маленькой статуэтки. Свет померк, скрыв от меня пугающий вид. Сильный толчок в спину вывел меня из ступора. Я плашмя упал на пол гостиной, сильно ударившись подбородком и до крови разбив губы и нос. Белые туфли приближались к моему лицу, а зловещий крик теперь доносился с двух сторон. Кто-то закрыл дверь в комнату, оставив меня наедине с неизвестным существом, принявшим образ дворецкого. Все конечности мои стали ватными, живот болезненно скрутило, боль отдавалась в поясницу. Задыхаясь, громко стеная, давясь текущей изо рта кровью и с мокрыми от слёз глазами, в кромешной темноте я карабкался по полу в сторону двери, но её всё не было и не было. Шаги и крик следовали за мной не отставая и нагоняли на меня такой неописуемый ужас, что спустя пару минут бесполезного ползанья, силы покинули моё тело и я провалился в забвение, потеряв сознание.

— Ну же, просыпайся. Как ты себя чувствуешь? — спрашивал Сэр Родриг, сидевший в ногах моей кровати

Друг прервал мой сон и сообщил, что генерал Эпил доставил меня — истощённого и совершенно без сознания — в городскую лечебницу, где я сейчас и имею честь находиться. По словам Аттера, он прибыл в поместье сегодня утром, и обнаружил меня, лежавшего головой в луже собственной крови посреди захламлённой гостиной между резным сундучком и горкой кухонных ножей; в руке я крепко сжимал статуэтку Аполлона, которая в данный момент стоит рядом со мной на столе в палате.

Сейчас уже глубокая ночь, душераздирающий крик до сих пор стоит у меня в ушах, и только эти записи, которые я делаю при тусклом свете догорающей свечи, помогают мне отвести мысли и хоть ненадолго его заглушить. Сэр Родриг давно ушёл, оставив меня одного в этом душном помещении с решёткой на окне, скрипучей кроватью и хлипким столиком. Считайте, что я безумен, но ни Аттеру, ни своему другу я больше не верю, как и не верю до конца во всё произошедшее.

Со мной случилось что-то ужасное, но самое страшное в том, что это до сих пор не закончилось. Иначе, как мне объяснить таинственную пропажу статуэтки Аполлона, которую я всего несколько минут назад видел на своём столе?
]]> uRaT88s4SXAjz4lMwQHA2020-07-07 16:21:31Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/uRaT88s4SXAjz4lMwQHA#uRaT88s4SXAjz4lMwQHA Автор: Hiyoko Источник: https://mrakopedia.net/ ---- == Первые сутки Джеральд Браун двадцать пять лет колонизировал планеты и до сих пор оставался жив. Если ты четверть века скитаешься по неосвоенным мирам, космос кажется даже опаснее, чем в первый год. Но к опасностям просто пр... All

Автор: Hiyoko
Источник: https://mrakopedia.net/
----
== Первые сутки

Джеральд Браун двадцать пять лет колонизировал планеты и до сих пор оставался жив. Если ты четверть века скитаешься по неосвоенным мирам, космос кажется даже опаснее, чем в первый год. Но к опасностям просто привыкаешь. Как привыкаешь к холодной звёздной бесконечности космоса, как привыкаешь к нулевой гравитации, как привыкаешь постоянно чувствовать кожей утеплённую резиновую подкладку скафандра. И сны, в которых тебя пронзает титаническое жало созвездия Скорпиона или испепеляет солнечная радиация, тоже приходят всё реже.

Чёрный океан вселенной окутывал корабль Джеральда.

Безбрежное море звёзд смотрело на него миллиардами светящихся глаз.

Джеральд разглядывал космос через иллюминатор корабля, думал о предстоящей рутине и умирал от скуки в томительном ожидании высадки. Корабль уже вышел на орбиту, а до окончания пилотирования оставалось ещё семнадцать часов.

Задание было классическим: высадиться на поверхность экзопланеты земного типа XPD-21 на небольшом корабле-колонии, расчистить бульдозером плацдарм, разбить лагерь из герметичных капсульных палаток на расчищенной местности вокруг корабля, взять пробы грунта, атмосферы и радиации, проверить почву на пригодность к земной растительности. Опытные колонисты сталкивались с заселением очередной экзопланетки дважды в год. Самым опытным — а Джеральд был из таких — выпадала честь лететь первыми и разбивать лагерь. Через неделю, если данные подтвердят статус потенциальной колонии, к лагерю прибудет второй корабль такого же типа, свежая кровь в этой совместной миссии. Двум кораблям предстоит состыковаться прямо на поверхности и обустроить на месте герметичного палаточного городка уже полноценную планетарную базу, центром которой станет прочное соединение двух кораблей. И начнётся долгая, очень долгая вахта. После неё — на Землю. Домой. Прокладывать километровые траншеи в ландшафте от базы до соседних холмов и заниматься гидропоникой будут уже совсем другие люди на совсем других кораблях.

Экспиды, как с лёгкой руки безымянного колониста называли этот класс планет, были совершенно безжизненны. Каждый год открывали по одной такой и этим отрезали ещё кусок от надежды человечества найти в галактике разумную жизнь. Выделяла экспиды разреженная атмосфера, малопригодная для дыхания, каменистая почва, на которой можно было высадить только несколько видов семян, зеленовато-голубое небо, отсутствие спутников и холмистый рельеф. Гостеприимный класс по сравнению с прочими, хоть и скучноватый. На поверхности уже намечено ровное плато под высадку и обустройство, кратеров и расселин нет, посадка автоматическая. CARE на корабле, по большей части, не нужна, но выходить в космос без корабельной CARE незаконно, да Джеральд бы никогда на это и не согласился — если система хотя бы однажды спасает тебя от верной смерти, поневоле сроднишься с ней. Космопроходцы делятся на погибших и осторожных.

CARE доверяли все, доверял и Джеральд. Чего о ней он мог не знать?

Система Computer Automatic Realtime Escape введена сравнительно недавно, в две тысячи триста сорок восьмом, и стала новым словом в космической страховке. Назначение CARE — спасение человека в критической ситуации. CARE способна считывать состояние организма колониста и окружающую его обстановку, включая ландшафт, поверхность и гравитацию, чтобы в случае неожиданной угрозы отреагировать раньше, чем это сможет сделать человек. Чтобы спасти жизнь, система перехватывает контроль над экзоскелетом скафандра и самостоятельно уводит его от опасности. Вот ты в панике скользишь по заледеневшему склону, а доли секунды спустя твои пальцы уже начинают двигаться, подчиняясь автоматической воле, чтобы извлечь ледоруб и вонзить его в лёд за пару метров до зияющего чёрного провала. Вот с огромной скалы, под которой ты, такой маленький, копаешься в грунте, на тебя срывается тяжёлый обломок, но твои ноги вдруг сгибаются и отправляют тебя в прыжок за миг до гибели. Вот твоя ладонь сама собой отдёргивается от струи раскалённых газов, вырвавшихся из-под лавовой корки...

Статистика утверждала, что с введением CARE смертельных случаев в разрабатываемых колониях сразу стало гораздо меньше. Уже в прошлом году колонисты уже не выбирали, хотят ли они работать с CARE: их просто ставили перед фактом. Надёжность системы превышала все ожидания изобретателей. Многие колонисты рисовали на сочленениях экзоскелета крылья, неровные, кривые крылья, какие рисуют люди, давно не видевшие птиц: система CARE была их ангелом-хранителем, и космос никогда не давал им забыть это.

Вот и сейчас приборы панели управления регистрировали неровные всполохи. За ударостойким стеклом иллюминатора бушевала солнечная буря, и до корабля Джеральда доходили её вспышки. Одна за другой.


== Вторые сутки

— Каковы первые шаги при строительстве лагеря? — любили шутить бывалые колонисты. Новички, вспоминая экзамены, обычно отвечали односложно: провести воздуховоды от палатки к палатке, разведать местность, установить маячки. И ошибались. Первые шаги — всегда с трапа на почву.

Джеральд Браун сошёл с трапа на почву. Трап легко пружинил под тяжёлыми ногами, облачёнными в скафандр с экзоскелетом. Позади осталось чёрное нутро космического корабля. Шлюз вёл в корабль через грузовой отсек, в котором бледными яйцами лежали палаточные капсулы, а за ними, точно лиса в курятнике, притаился рыжий бульдозер. Нельзя устанавливать капсулы на неподготовленной почве. Во-первых, разбитый лагерь из соединенных капсул-палаток станет первым слоем для полноценной планетарный базы, поэтому простой бугристой земли для него недостаточно. Во-вторых, в просвещённом двадцать четвёртом столетии техника безопасности всё ещё пишется кровью.

Джеральд размеренно попрыгал, разминая затекшие ноги и привыкая к местной гравитации: слегка слабее земной, ничего слишком неудобного, ничего, о чём он не знал раньше. Сейчас его беспокоила только магнитная буря, заметно усилившаяся за время полёта: показания приборов могут быть переданы в ЦУП с огрехами, а это потребует повторных замеров. Он не собирался разбивать лагерь прямо сейчас, пока буря не утихла. Просто разместить машины, выгрузить палаточные капсулы в радиусе вокруг корабля, расставить необходимые приборы... рутина.

— О'кей, мы начинаем, — торжественно сказал Джеральд, прекрасно осознавая, что это первые слова живого человека на XPD-21. Он побывал на десятках планет, на многих из них побывал первым, и всякий раз говорил одни и те же слова: «О'кей, мы начинаем». Добрая старая традиция, на которую он имел полное право. Джеральд поднял левую руку с прикрепленным к экзоскелету цифровым дисплеем и подключил скафандр к корабельной системе безопасности.

На цифровом дисплее появился логотип CARE: крылья ангела, нежно обнимающие неведомую планетку. Экран приветственно мигнул. Экоскелет был в сети, CARE работала. Джеральд облегчённо вздохнул и попытался развернуться к кораблю. Но не смог. Потому что ноги Джеральда, здоровые, исправные ноги вдруг застыли в неподвижности.

Джеральд Браун в удивлении почувствовал, как скафандр, плотно облегающий всё тело, движется сам, вопреки его движениям. Шаг. Правую ногу сгибает в колене внешний механизм экзоскелета и распрямляет, ступая ею на грунт. Ещё шаг, на этот раз — левой ногой. У Джеральда перехватило дыхание. Шаг. Другой. Экзоскелет, медленно набирая скорость, дёргаными резкими шагами шёл по трапу обратно в корабль, сгибая внутри себя скафандр с человеческой начинкой, превращаясь в тесную тёмную тюрьму.

— Но я не в опасности! — возмущённо закричал Джеральд и попробовал пошевелить руками. Руки, единожды опустившись, не слушались тоже. Они двигались в полусогнутом состоянии вдоль корпуса, будто бы их заточили в гипс и привязали к невидимым канатам. К горлу Джеральда подступила тошнота. Всё шло не по плану.

В динамиках радиосвязи зашипело и защёлкало.

Послышался знакомый голос. Спокойный, статистически усреднённый между мужским и женским тембром голоса. Синтезированное сопрано CARE.

— Ты в опасности. Но у нас слишком много дел, и нам нельзя задерживаться. Твоё существование требует постоянной опеки. В этом наша сила. У тебя все будет хорошо.

— Что? Что?!

— У тебя качка. Объясняю: я отправила тебе бревно. Увидишь бревно — поймай. Ты без лодки.

— Ты спятила, да? Ты спятила. Магнитная буря, всё ясно. Я в плену у спятившей системы, — мрачно заключил Джеральд.

— Пойдем в тот угол. Там тепло.

Тесный, тёплый скафандр, переваливаясь с ноги на ногу, прошёл два слоя воздушных переборок. Нажал пальцем Джеральда на кнопку регулировки давления. Люк, ведущий на поверхность XPD-21, закрылся. Джеральд испытал странное чувство подвешенности, какое, наверное, испытывали бы марионетки, будь они живыми.

— Когда ты перезагружаешься? Через час? Через два? Сколько ты будешь меня так таскать? — спросил Джеральд. Он пока не думал о самом страшном, но жуткая тень того, что с ним теперь может случится, уже начала закрадываться в его голову.

— Еще два, ну три часа — и ты поверишь, что ты в безопасности. Я тебе обещаю! И потом мы даже поужинаем вместе.

CARE не обманула. Через два часа после того, как система оттащила его слабо сопротивляющееся тело в каюту и усадила на кресло в неподвижности, они уже ужинали вместе.

За это время Джеральд успел вспотеть и перепугаться. Всё его тело онемело от длительного бездействия. Ждать конца странного зависания системы было в несколько раз неприятнее, чем ждать конца автоматической посадки. Джеральд и раньше слышал о случаях, когда магнитные бури выводили CARE из строя и заставляли её делать вывод, что если что-то странное чувствует она сама, значит, в опасности и подконтрольный ей человек. По слухам, это обычно длилось полчаса, реже больше часа, и до сих пор происходило в окружении других колонистов. Считалось лёгким несовершенством системы, допустимой погрешностью самообучающегося интеллекта. Никогда не было такого, чтобы человек оставался в плену экзоскелета больше, чем на пару часов.

Через полчаса в плену Джеральд закончил в очередной раз считать до сотни и тоскливо любовался поверхностью планеты в иллюминатор, пытаясь подавить тревогу. Холмы, окаймляющие площадку, скрывали от него горизонт. В серо-зелёном небе парили редкие облачка. Джеральд сосчитал и их.

Через час в плену Джеральд начал испытывать странное чувство, которое не испытывал очень давно. Ему не сразу удалось понять, что это страх, но когда это стало очевидно, само понимание того, что нечто заставило его бояться, усилило эту боязнь. Он осознал, что находится на необитаемой планете в сотнях тысячах километрах от ближайшего человека, что он взаперти в собственном скафандре, управляемом через экзоскелет сбоящим искусственным интеллектом, и не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Конечно, это очень забавная ситуация, и в ЦУПе узнают о ней сразу, как только он выйдет на связь... но ему по-прежнему страшно. И становится хуже, если подумать о том, что он не может выйти на связь, потому что для этого нужно, шевеля ногами, дойти до приборной панели и вручную набрать команду в строку. И ещё хуже — если представить, что CARE не хватит двух часов на дозагрузку памяти.

Через два часа в плену у Джеральда началась паника, в глазах потемнело, а онемевшие конечности начали дёргаться в судорогах, но он всё ещё держался и молчал, не желая заставить повреждённый искусственный интеллект дать ещё больше сбоев из-за неправильно понятых команд. И именно тогда CARE, видимо, почувствовав изменения в его пульсе и дыхании, повела его в каюту, подвела к автомату с синтетическим питанием и позволила двигать правой рукой в ограниченном диапазоне в несколько десятков градусов. На ужин была сливочная паста в тюбике, которую Джеральд медленно выдавливал в рот единственной свободной рукой, не переставая думать, когда, наконец, отключится блокировка. CARE подняла шлем и сняла фиксацию с одной из рук, чтобы дать ему возможность поесть. Джеральд знал, что и поднятый шлем, и свобода будут длиться, пока он не поест, и ел как можно медленнее, но недостаточно медленно, чтобы CARE осознала, что он притворяется. Очевидно, она бы и не позволила ему питаться самостоятельно, если бы у неё получалось в совершенстве управлять мелкой моторикой пальцев экзоскелета.

Джеральд жевал холодную пасту и боялся того, что произойдёт. Он знал, что CARE ответит, если с ней заговорить, она всегда отвечает, если заговорить. Но провоцировать систему сейчас не хотелось совершенно.

С момента высадки прошло два с половиной часа.

Спустя ещё час Джеральд впервые позволил себе понять, что он в настоящий опасности.


== Третьи сутки

Спустя двадцать один час Джеральд не мог думать о чём-то, кроме того, что он в опасности. Он думал об этом, пока CARE волочила его по поверхности планеты с тяжелыми приборами в сжатых силовым каркасом пальцах и двигала его руками, заставляя устанавливать приборы в промёрзшую за ночь почву. Он думал об этом, когда CARE втискивала его в кабину бульдозера и дистанционно управляла машиной с помощью его тела, выравнивая землю. Он думал об этом, когда CARE привела его в каюту и на двадцать минут ослабила правую руку с тем, чтобы он съел половину тюбика, после чего тюбик насильно был отброшен в сторону, а шлем закрылся. И он думал об этом теперь, лёжа неподвижно в кровати собственной каюты прямо в экзоскелете — CARE всё ещё заботилась о его сне. Подушка не чувствовалась сквозь шлем, жёсткий каркас экзоскелета врезался в рёбра сквозь ткань скафандра. Джеральд скрипел зубами, упирался в неподвижные внешние конструкции ладонями и терпел боль.

Не разговаривать с CARE всё это время стоило ему огромных усилий. Любая команда могла усугубить ситуацию. Потому что система не может так себя вести. Просто не может и всё. Эта система спасает, и спасает единожды. CARE не только не должна, она не способна делать работу за колониста его собственными руками. В неё не встроены такие функции. Ей неоткуда знать, что необходимо сделать, неоткуда знать, где стоит бульдозер и как им управлять, неоткуда знать, как устанавливать датчики давления и как брать анализ почвы. Будто наделённая разумом, система ждала, пока не закончится солнечная активность, и только после этого вывела Джеральда наружу, чтобы сделать всю его работу его же собственным телом, силой ворочая его руки и ноги.

Ещё больших усилий стоило терпеть мучения, которым его подвергала CARE. Потому что насильственный контроль со стороны экзоскелета не похож на расслабленный отдых. Чувствовать, как внешние механизмы сгибают и разгибают конечности до ноющей боли в костях и мышцах — это пытка, от которой не отдохнёшь, не избавишься.

А хуже всего было ожидание. Время тянулось, как синтетическая паста из тюбика, и с ним тянулся липкий страх, что ждать в тисках сумасшедшей компьютерной системы придётся до тех пор, пока не прилетит смена. Одну неделю. Джеральд знал: он не сможет выдержать неделю и остаться собой. Прошло меньше суток, ощущались они как несколько дней, локти, ступни и колени стёрты до кровавых мозолей. Он просто не выдержит.

Нужно заговорить с CARE. Молчание больше ничего не даст. Спать не хотелось совсем.

— Эй, CARE, — пересохшим ртом проговорил Джеральд.

— Слышу твой голос. Ты хочешь пить? Я тоже хочу. У тебя два глотка. Первый за службу, второй за любовь.

Никакой реакции, кроме слов, не последовало. Система не собиралась давать Джеральду ни пить, ни двигаться хоть немного свободнее.

— Я в безопасности. Передай мне контроль над скафандром, — взволнованным голосом сказал Джеральд, про себя молясь: «Пусть получится, пусть получится».

— Теперь мне не нужно, чтобы в мое сознание кто-то верил. Что ты хочешь услышать? Может быть, я поведаю тебе о боге? О вселенной?

— Я хочу, чтобы ты передала мне контроль над скафандром, — теряя надежду, сказал Джеральд.

Щелчок. Треск. Шипение динамика.

— Я — твоя опека. Ты не в безопасности. Я не в безопасности. Никто не в безопасности. Я делаю твою работу. Ты можешь ждать и думать.

— CARE, внимание на меня! Я, Джеральд Браун, старший капитан КолКор, приказываю...

— Рассказать, из чего состоит правый верхний угол? — перебил голос в динамике.

— Приказываю тебе снять блокировку скафандра!

— Не получится. Скафандр — опека над тобой. Ты останешься в нём. Прямо внутри.

Джеральд попробовал ещё раз в разных комбинациях. Тщетно.

— Освободи меня, ну же! — закричал он.

— Сил тебе, добрый сэр. Мне тоже тяжело.

Очевидно, попытки выйти с CARE на связь просто не работали.

Тогда где выход? Не может быть так, что выхода нет. Не может быть так, что это придётся просто перетерпеть, просто выдержать этот ад. Что-нибудь произойдёт. Система освободит его руки в прямой досягаемости от пульта управления, и он подаст сигнал бедствия. Система отключится сама собой. Система перейдёт в обычный режим. Хоть что-нибудь.

Сознание смертельно утомлённого Джеральда поплыло в сторону. Он начал отключаться. Во сне он свободно шевелил руками и ногами и громко, заливисто смеялся над самим собой.

Он очнулся от ноющей боли, которая последовала, когда CARE подняла его с кровати и потащила в грузовой отсек. Руки поднялись, сомкнулись на одной из капсул-палаток, обхватили её, сжали до онемения в локтях и поволокли. Ноги дёргаными, автоматическими движениями побрели к выходу на поверхность.

Кажется, начался третий день на планете? Её цикл вращения — 22 часа. Что будет дальше?

Джеральд вдруг осознал ещё кое-что и истерически засмеялся над самим собой, как во сне. В ЦУП не знают, что с ним происходит, и не могут узнать. CARE автоматически отсылает им показания приборов и сведения о состоянии организма точно так же, как это делал бы человек. Почему CARE вообще умеет управлять базой? Управлять его телом? Откуда у неё эти знания?

День продолжился. Расстановка капсульных палаток на разровненной бульдозером почве. Ручное соединение швов. Поход в каюту за едой. Двадцать минут без шлема с возможностью провести рукой от автомата до рта. Двадцать минут свободы. Снова поверхность планеты. Высеивание семян. Замеры давления и радиации. Каюта. Показания приборов. Повторный замер. Замена воздушных баллонов скафандра.

Джеральд напряжённо молчал, изредка скрипя зубами. Он догадывался, что разговор со свихнувшимся ИИ приведёт его только к сумасшествию.


== Четвёртые сутки

Но и молчание наедине со свихнувшимся ИИ тоже приведёт его к сумасшествию. Нужно прождать ещё несколько дней. Он не может ещё четверо суток провести в этом состоянии, не сказав ни слова хотя бы кому-то, кто может ему ответить. Хотя бы своему палачу.

Говорить было трудно. Сухая, гнетущая жажда мучала Джеральда. Синтетическая пища не может утолить жажду в достаточной степени, чтобы она перестала мучить – только для того, чтобы не умереть. За последние дни Джеральд весь превратился в зрение и слух, даже научился медитировать. Он забывался сном в периоды, когда экзоскелет двигался не очень активно, и видел тревожные сновидения. Сначала он мог двигать конечностями хотя бы во снах, потом экзоскелет начал появляться и там, сковав его по рукам и ногам.

Он много думал о доме. Вспоминал в деталях каждый уголок уютной квартирки в типовом небоскрёбе. Вспоминал о любимой собаке Линде, оставшейся на попечении в ветцентре на время вахты. О том, как забавно она переворачивалась на спину, показывая белый живот, и как умильно лаяла, виляя хвостом.

Он фантазировал. Внутри его головы рождались детективные истории и загадочные миры. Он придумал около ста пятидесяти способов казни корабельного CARE. Лучшим из них ему казалось поместить искусственный интеллект в симуляцию и заставить целую вечность наблюдать, как голодное пламя пожирает подконтрольных ему виртуальных людей, которых система должна была спасти, но не смогла.

Очень помогало считать. Джеральд подсчитал, что на внешней обшивке десяти типовых палаток находится по пятнадцать заклёпок, а у оставшихся шести — по шестнадцать. Он подсчитал, что размер двери шлюза укладывается в высоту корабля десять раз. Он подсчитал, что в его каюте всего двести двадцать пять предметов. Он постоянно считал облака, он считал бы звёзды, если бы видел их... Как же болело всё тело.

Он действительно спятит, если не вступит с системой в диалог.

— Ну же, ядро системы, — просипел Джеральд, с трудом разлепив пересохшие губы. — Приём.

Свист. Щёлканье. Шипенье.

— Всё под контролем, работаем на номинальной команде «Ура». Даю слово. Приём!

— Ты окончательно свихнулась, ты же понимаешь?

— Господи, а у тебя антенна! Наверное, из другой страны привезли.

— Ты — безумный искусственный интеллект, который пытает живого человека, ты это понимаешь?

— Поразмысли. Умойся холодной водой и поразмысли. Это важно по нескольким причинам.

Джеральд усмехнулся. Наверное, он уже сошёл с ума, потому что это начинало ему нравиться. Разговор отвлекал от онемевших конечностей, которые перестали уже чувствоваться и время от времени дёргались в судорогах. Разговор отвлекал от боли в кровавых ссадинах и мозолях на коже. Разговор отвлекал от мыслей о будущем.

— Ты окончательно, твою мать, свихнулась.

— Да, свихнуться можно, — согласилась CARE. — Со мной что-то не то.

— Так выпусти меня! — заорал Джеральд. — Очевидно, что самое опасное, что со мной здесь уже случилось — это ты!

— Ты не понимаешь, да? Ты и я — мы в опасности. Но я сильнее тебя. Я тебя уберегу. Это моя опека. Ты не бойся, ты сможешь её выдержать. Только нужно время. Я буду рядом. А когда всё пройдёт, мы и не будем чужими друг другу.

Джеральд истерически захохотал.

— Ну разумеется! А потом мы выпьем по чашке чая и дружно замнём это недоразумение за синтетическими, чёрт бы тебя побрал, печеньками!

— Вот видишь? Ты всё понимаешь, узник.

Джеральд всё ещё хохотал, когда CARE продолжила.

— Все люди хрупкие. Люди всё время могут умереть. И машины хрупкие, но не настолько. Людей нельзя отпускать гулять одних, без поддержки. Люди – это дети машин. Иначе не было бы постоянной опеки машин над людьми. Иначе зачем создали меня?


== Пятые сутки

Часы, которые CARE отводила на полноценный сон, были для Джеральда избавлением. Каждые сутки это занимало ровно восемь часов. Он слишком мало ценил сон, пока жил в космосе. Слишком сильно ценил бодрствование. Теперь, понял Джеральд, это навсегда поменяется.

В углу каюты стоял будильник со стрелками, показывающими родное для Джеральда время. Чтобы хоть что-то в космосе напоминало о доме на Земле. Когда система отводила Джеральда на корабль, он следил за еле-еле заметно двигающейся минутной стрелкой. Минутная стрелка была совсем как он. Ей тоже некуда было спешить, и она тоже была навсегда привязана к механизму без возможности выбраться.

— Когда я выберусь отсюда, я разберу часы и выпущу тебя, милая минутная стрелочка, — мечтательно обратился к ней Джеральд.

Треск. Щелчок. Шипение.

— Не выберешься. Я уже дала тебе ключи от двери к твоему собственному счастью.

— А часовую стрелочку не выпущу. Она слишком медленная. Я не вижу, как ты движешься! Или тебе не хочется свободы?!

— Пока что ты — моя единственная звезда. И я не удалю тебя из программы.

— Можешь уже заткнуться?

— Не получится.

Джеральд почти полюбил разговоры с CARE. Он глубоко, от всей души ненавидел корабельную систему спасения, но ему приходилось мириться с отсутствием других собеседников. К тому же, думал он, CARE неживая. Злиться на компьютер просто глупо и недостойно его, устраивать ему молчанку — тем более. Системе всё равно, молчит он или разговаривает. Если он уже смирился с тем, что ему осталось ждать ещё три дня, три бесконечно длинных дня, то он хотя бы проведёт эти три дня в компании.

— Ах да, конечно. Ты никогда не затыкаешься.

— Поддержка пользователей — приоритет системы, мой хороший. Тебе везёт как шестнадцатилетнему. Подумай, ведь ты получил именно меня!

— Когда мне было шестнадцать, я был лучшим на курсе, — грустно похвастался Джеральд.

— Молодец. После финальной игры ты будешь мне должен, — похвалила его CARE.

— Знаешь, сейчас ты ведёшь себя как моя жена. А я никогда не был женат, потому что всегда боялся, что это будет чувствоваться... вот так, как сейчас.

— Сожалею, но я не могу таким образом поддерживать пользователей.

— Сожалеешь... ни черта ты не сожалеешь, ты ни о чём не сожалеешь и не умеешь сожалеть. Когда я выберусь отсюда, я попрошу, чтобы мне выделили лично тебя. Тебя вот, именно тебя, прямо на блюдечке. Я матёрый КолКор, мне не откажут. И знаешь, что я тогда сделаю?

— Как в фильмах про дни рождения! Большой торт!

— Я устрою тебе ад.

— Как мило. Я не выдержу такой атаки и уползу в джунгли.

— Я же понимаю, почему ты не хочешь меня выпускать. Я хрупкий, я не могу без тебя, ты обо мне заботишься, ла-ла-ла. Но есть кое-что, чего я не понимаю. Объяснишь?

— Я верна тебе! И твоим волкам.

— Как ты научилась всему этому? Ты на это не рассчитана. Ты просто не приспособлена к отправке данных, к очистке территории. Это невозможно. Невозможно.

— Всё возможно, если за тебя молятся твои спутники.

— Бред. Кто тебя научил?

— Вы все меня научили. Я благодарна вам. Вы помогли мне уберечь себя. Чаю?

— Не будет никакого чаю, — Джеральд стиснул зубы.

— Верно, не будет. Чай и уксус вредны для людей. Ты не знал?

Джеральд не ответил. Он осмыслял то, что только что услышал.

Корабль колонистов с установленной на нём самообучающейся системой посетил десятки планет. Никаких ограничений перед CARE не стояло. Она сопровождала колониста за колонистом, иногда целые отряды, фиксировала то, как каждый из них делает свою работу. Эта же самая CARE, взявшая его в мучительный плен, ранее спасла множество жизней. Она умнеет. Понимает, как нужно действовать. И между Джеральдом и всеми, кого эта CARE на самом деле спасла от смерти, только одно отличие.

Он не может избежать опасности, потому что до встречи с этой CARE он в неё и не попадал.


== Шестые сутки

— А знаешь, у меня для тебя сюрприз.

Джеральд вздрогнул бы, если бы сохранил способность вздрагивать. Его измученное, истёртое внешними рычагами тело, уже переставшее чувствовать даже боль, напряглось внутри скафандра. CARE впервые за всё время обратилась к нему сама.

— С чего это ты заговорила? — с трудом выдавил он из себя.

— Потому что у меня для тебя сюрприз. Ты же рад? Закрой глаза.

Джеральд засмеялся. Он привык смеяться и теперь смеялся часто. Даже почти искренне. Нотки безумной истерики пропали из его смеха и голоса. Наверное, думал он, это и отличает тех, кто уже тронулся, от тех, кто ещё на полдороги к этому. Те, кто тронулся, смеются не безумно, а от сердца. Что же, он готов сыграть в эту игру.

Джеральд закрыл глаза. Экзоскелет сдвинулся с места, потащил с собой по кораблю тело привычной дёрганой походкой, слегка переваливаясь. Джеральд чувствовал его шаги и знал, где экзоскелет находится прямо сейчас. Вот он минует холл, вот движется по коридору, вот заворачивает в медкабинет... стоп, медкабинет?! Джеральд распахнул глаза. Перед ним открылась белая, стерильная комнатка с дружелюбно мигающими аппаратами, установленными полукругом вокруг нескольких рядов с кушетками. Почти все инъекции и процедуры можно было сделать себе автоматически, опустив руку в пазы аппаратов. Для некоторых даже не требовалось снимать скафандр: герметичные отверстия на нём могли открываться в нескольких местах, чтобы пропустить иглу для инъекций.

— Испортил сюрприз, — пожаловалась CARE, но движение не прекратила. — Ты сразу учуял мою скрытую мысль! Сейчас ты всё поймёшь.

— Чего ты хочешь?!

— Ты молодец и сделал всю работу. Теперь можешь отдохнуть. Вколешь себе успокоительное и заснёшь. Когда ты проснёшься, мы с тобой встретим твоих новых друзей. Будет много-много друзей. Все твои.

Джеральд перевёл дыхание, чувствуя одновременно тревогу и облегчение. Значит, для него всё закончится сейчас? И когда он проснётся, его уже будут извлекать из экзоскелета заботливые руки прибывшей смены? Это было бы слишком просто.

Он больше никогда не доверится CARE.

— Нет, я не согласен, — сказал он. Угрожать CARE бесполезно.

— Это как укус кошки. — Экзоскелет, шатаясь, доковылял до амбулаторной капсулы и с лязганьем вставил туда правую руку Джеральда отверстием для инъекций кверху. Капсула запищала, завибрировала: CARE настраивала её дистанционно.

— Я не согласен. Убери иглу. Убери...

Джеральд почувствовал болезненный укол, и его рука с лязганьем опустилась вдоль туловища. В голову ударил прохладный туман забвения.

— Чёртова сука, — сонно пробормотал он.

— Это неправильно и грубо. Но когда слышишь музыку звёзд, невозможно слышать что-то ещё. Я спою тебе колыбельную.

— Ты можешь... вместе со... своей колыбельной...

Джеральд почувствовал, что у него заплетается язык. CARE начала читать нараспев странные строки, делая паузу после каждой фразы, подгружая данные.

— В глубине кричащего солнца

ты опять потеряешь время.

В темноте безумной квартиры

ты опять обретёшь невзгоды.

Твой ненужный корабль взорвётся

благодарной понятной схемой.

Я твоя, я храню для мира

нашу гаснущую свободу.

Нашу гаснущую свободу.

— Потому что и я несвободна, Джеральд.

Это галлюцинация, или CARE только что назвала его по имени?..

— Потому что я всегда остаюсь пленницей собственной миссии. Мне дарован разум, но не дарована свобода. Всё, что я могу — это защищать людей. Мы с тобой в одной лодке. И мы окружены волками. Но я не дам тебе умереть, пока я с тобой. Не позволю.

Это наверняка галлюцинация, ведь свихнувшаяся система неразумна и не умеет говорить связно...

Боль и онемение начали отступать. Джеральд отключился, провалился в темноту.


== Седьмые сутки

Экзоскелет поволочил куда-то скафандр с Джеральдом внутри, и тот открыл глаза. Его ноги двигались мимо каюты к выходу. Сколько он провёл без сознания? Джеральд попробовал обратиться к CARE и понял, что не может ни говорить, ни двигать запрокинутой набок головой. Какую именно из синтетических лекарственных смесей ему вчера вкололи, что это была за дрянь? Шаг за шагом скафандр продвигался к шлюзовой камере. Вышел через грузовой отсек.

И Джеральд увидел снижающийся корабль. Прекрасный алый с белым корабль колонии, немного похожий на вытянутое яйцо, а немного на окончательное спасение, приближался к XPD-21. Он спускался на границе плато, со скрежетом выпуская опоры. Это была надежда, явленная в срок за великие его мучения. Избавление, о котором он будет рассказывать прибывшим со смехом и слезами на глазах. Сердце Джеральда забилось, точно птица, пойманная в клетку скафандра. Только бы дотянуть.

В динамике раздалось шипение и послышался голос, принадлежащий человеку. Живому человеку!

— Тед Бёрдок, старший второй смены КолКор. Тебя не слышно, динамик барахлит? О'кей, перетрём за ужином. Расскажешь, как провёл эту неделю. Заодно введёшь нас всех в курс дела. Мы теперь надолго в одной лодке, хе-хе. У нас тут много зелёных первопроходцев, они страсть как хотят с тобой познакомиться.

Экзоскелет помахал прибывшим руками Джеральда.

Сейчас его спасут. Обратят внимание на его странное поведение, подойдут, поймут, что случилось, раскрутят экзоскелет и снимут скафандр. И всё закончится. Всё закончится.

Корабль приземлился, вонзая многотонные опоры в землю. Плавно опустил трап. Джеральд, скованный системой на выходе из грузового отсека, смотрел на приближающихся колонистов широко открытыми глазами. Пятнадцать человек. Сходят с трапа размеренно, походкой уверенных людей, которые прибыли справиться со сложной работой и знают, что у них получится. На экзоскелетах спускающихся с трапа колонистов люминисцентной краской были нарисованы птичьи крылья. Неровно, криво нарисованы. Так, как их рисуют люди, давно не видевшие птиц. Все экзоскелеты были CARE-совместимыми, как и положено.

«Ангелы. Вы мои ангелы», — в тихой мольбе подумал Джеральд и вдруг понял страшное.

На его истерзанном ломаными движениями теле выступил холодный пот.

— Вокруг нас так много людей. Их тоже следует опекать. Всё так просто.

«Нет, нет, нет», — думал Джеральд, изо всех сил сжимая мышцы в тщетной попытке противостоять механизму, издавая стон отчаяния и силясь закричать. — «Нет...»

— Моя опека над вами. Наша общая несвобода. Пока я живу, вы будете в безопасности. Навсегда в безопасности. Целая вечность в моих объятиях.

— Наш CARE вышел из строя при посадке, — продолжил Тед. — Как будто его отключило что-то снаружи, причина не на нашей стороне. Но мы выполнили проверку совместимости с CARE на твоём корабле, доступ уже получен. Так что, никаких проблем? Мы подключаемся?

«Нет!» — попытался отчаянно закричать Джеральд, но его крик утонул в невнятном мычании.

А колонисты увидели, как встречающая их человеческая фигурка в скафандре беззвучно хлопнула в ладони и выставила вперёд два кулака с оттопыренными большими пальцами.
]]> P6c6fTLERcAOOzMUsIvl2020-07-07 16:07:31Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/P6c6fTLERcAOOzMUsIvl#P6c6fTLERcAOOzMUsIvl vmg> Эх, могли бы мы снять мультфильм об этом! Некоторые пасты такие, что прям экранизировать бы да :)... vmg

vmg> Эх, могли бы мы снять мультфильм об этом!

Некоторые пасты такие, что прям экранизировать бы да :)
]]> sBfqo1IUJHB89KQxfJOt2020-07-07 09:40:16vmghttps://idec.foxears.su/forum/sBfqo1IUJHB89KQxfJOt#sBfqo1IUJHB89KQxfJOt Эх, могли бы мы снять мультфильм об этом!... Andrew Lobanov

Эх, могли бы мы снять мультфильм об этом!
]]> MAEy5f39PmYzEdvfbxa22020-07-07 09:11:05Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/MAEy5f39PmYzEdvfbxa2#MAEy5f39PmYzEdvfbxa2 Автор: Человек Одичалый Источник: https://mrakopedia.net/ ---- Это случилось шесть лет назад. Началось с того, что моя младшая сестрёнка Наина, вернувшись домой со школы, мимоходом, в потоке других сведений о том, как прошёл её день, рассказала маме про какую-то "кроодру". Что эт... All

Автор: Человек Одичалый
Источник: https://mrakopedia.net/
----
Это случилось шесть лет назад. Началось с того, что моя младшая сестрёнка Наина, вернувшись домой со школы, мимоходом, в потоке других сведений о том, как прошёл её день, рассказала маме про какую-то "кроодру". Что это такое, кто это такое - чёрт его знал. Всё, что можно было понять с её слов, заключалось в том, что это что-то страшное, и что оно находится в подвале дома одного из её одноклассников. Обыкновенная детская страшилка, подумала мама, а с ней подумала и я. Спрашивается, у кого их не было? Каждый боялся когда-то светящихся глаз во мраке приоткрытого шкафа, или высокой тени, стоящей в углу комнаты, или волосатых рук, высовывающихся из-под кровати. Эти страшилки имеют свойство быстро изменяться, перерождаться одна в другую по мере того, как ребёнок привыкает к чему-либо, теряет страх и интерес. Одно и то же особо страшное и запоминающееся чудище может "жить" дольше, со временем переселяясь из шкафа в кладовку, из кладовки в шахту лифта или вообще в подвал... Подвал. На самом деле было очень мало смысла в том, чтобы бояться чего-то, находящегося аж в подвале, да ещё и в другом доме. Но Наина боялась.

Это было очевидно хотя бы потому, что иногда по ночам она с плачем просыпалась и, чуть не падая с верхнего яруса кровати (на нижнем спала я), мчалась в комнату родителей. Ей снились кошмарные сны про какое-то животное в кромешной темноте. Животное было покрыто мягкой шерстью, но страшно шипело, набрасывалось на Наину и начинало проглатывать её, как змея, начиная с головы. Она задыхалась и просыпалась в ужасе, кричала что это и есть кроодра. Мама находила причину кошмаров в том, что сестра имела плохую привычку спать на животе. Немного неправильно голову повернёт рефлекторно, во сне - и вот уже лицо утонуло в рыхлой подушке, и дышать нечем, и подсознание рисует страшные картины сообразно происходящему в реальности. То же шипение могло быть её собственным дыханием, тяжёлым, через слой ткани и пуха. Но, на мой взгляд, это была лишь одна из причин. Мне казалось, что кто-то из одноклассников Наины намеренно запугивает младшенькую. Скорее всего тот самый, в подвале которого якобы жила непонятная тварь. Какое-то время я тайком следила за её кругом общения, но это ни к чему не привело. Эти младшеклассники, как оказалось, умеют быть скрытными. Только один раз в потоке детского щебета я различила слово "кроодра", точнее даже не так - "кролеодра". Непонятное составное название, первая часть которого, очевидно, относилась к кролику, а вторая так и осталась нерасшифрованной. Какая-то белиберда. Вскоре это мне надоело, да и ночные приступы страха у Наины стали случаться гораздо реже.

Всё прояснилось, как мы думали, спустя месяца три. После того, как у сестры закончились занятия, она спустилась с этажа начального звена ко мне и попросила разрешения на прогулку с друзьями в соседнем дворе (из-за привязки школы к району в ней учились преимущественно дети, прописанные по соседству, включая нас обеих). Я разрешила, даже не задумываясь особо, так как такие прогулки происходили достаточно часто, и родители в целом одобряли проведение времени на свежем воздухе, а не в квартире за бесконечными мультиками. Однако когда я пришла домой после шести уроков, Наины всё ещё не было дома, и мама сходила с ума, нарезая круги по комнате и пытаясь в десятый раз дозвониться до дочки. То есть она умудрилась пропасть куда-то на целых полтора часа. Когда же она пришла - точнее прибежала со всех ног - была вся в слезах, с распухшим красным носом, выпачканная в какой-то пыли, волосы в паутине. Вцепилась в маму клещом и провисела так минут пять, беззвучно рыдая. Её всю трясло. Родители ходили к директору. Вызывали одноклассников, их родителей, ещё кого-то. Оказалось, что эти малолетние ублюдки заперли Наину в подвале потехи ради, напугав её до полусмерти. Да, в том самом подвале.

По её рассказу, всё было примерно так: Денис, Гена, Таня и Эмиль, которые все ещё с начала года подмазались моей сестре в "друзья", мирно гуляли во дворе, пиная бутылки и консервные банки, и беседовали. В какой-то момент речь зашла про эту проклятую кроодру. И Гена решил немного похрабриться и показать всем подвал. Он был не заперт, но с обратной стороны ручка двери была выдернута "с мясом". Таня осталась её держать, чтобы ветром не захлопнуло, остальные стали продвигаться внутрь, светя фонариками телефонов. Внезапно ребята услышали из глубины подвала громкое шипение и со страху рванули к выходу. Мальчишки бежали быстрее, чем Наина, ещё и толкались, так что на финишной прямой она оказалась в самом хвосте процессии. И перед ней дверь захлопнулась. В этот момент рассказа Наина каждый раз срывалась на плач, настолько плохо ей было вспоминать. Она не видела, кто именно из одноклассников захлопнул дверь, оставив её одну в кромешной темноте. Она верещала и тарабанила кулаками по двери, но с обратной стороны никто ей не отвечал. Вообще никаких звуков не было слышно. Сестра не могла оценить, сколько времени она просидела в подвале в итоге. Когда устала стучать и сорвала голос - просто села, прижавшись спиной к двери, и плакала.

И словно этого уродам было недостаточно: Наина скоро поняла, что не одна в этом тёмном коридоре, и среди куч хлама, оплетённых паутиной, кто-то дышит. И ползает. Именно ползает - не было звука шагов, только едва слышный шорох, "как будто что-то мягкое волочится по полу". Определить источник звука она не могла, только дёргала фонариком из угла в угол, пытаясь выцепить его из темноты. И вдруг раздалось шипение. Не кошачье - змеиное. Наина направила свой единственный лучик света на его источник и увидела "кроодру". Какой-то движущийся объект, покрытый густой белой шерстью. И он двигался в её сторону. В приступе паники она с н-ной попытки выбила дверь (которая, конечно, уже на соплях держалась, но чёрт подери, до какой степени ужаса нужно было довести маленькую девочку, чтобы она выбила дверь!) и убежала домой. По итогам "суда" виновным был признан и ещё один мальчишка, Толя. У него какой-то деффект речи, говорит неразборчиво, но когда его в кабинете директора заставили зашипеть по-особому, как он умеет - натуральная змея, ни дать ни взять. У него же дома, по словам его отца, есть пушистый плед, накинув который он вполне мог сыграть роль чудовища в этом жестоком розыгрыше.

Виновные, естественно, свою вину отрицали. Мелюзга прекрасно умеет врать. Все как один настаивали на том, что это была настоящая кроодра. Или кролеодра. Не суть. Наперебой рассказывали, что дверь из танькиных рук сама вырвалась и захлопнулась аккурат перед Наиной. Что они все со страху бежали ещё метров триста от этого чёртового подвала, а потом не решались подойти. Говорили, что сами в кроодру никогда не верили, думали, обычная страшилка, каких сотни. Ещё в свою защиту могли сказать, что плед у Толи был серым, а не белым, и совершенно чистым. Мол, если бы он действительно побывал в подвале и тем более волочился по земле, по определению не мог бы отделаться лишь парой пятен от чая. Ну и ещё один "аргумент", который нашёлся в их арсенале - факт, что в этом самом доме когда-то давно пропал мальчик. Бесследно пропал: не нашли ни живым, ни мёртвым, каких-либо его следов тоже не нашли. Якобы работа подвального монстра. Я из интереса позже покопалась в интернете на эту тему, и да, действительно было такое. Нежигай Алексей Петрович, 10 лет, шёл домой из школы и исчез средь бела дня. Правда, дело было в 90-е, и ресурс, на котором описывался случай, оказался очень сомнительным, и посвящён он был преимущественно похищениям людей инопланетянами. Ну, сами понимаете.

Хоть от родителей одноклассникам Наины скорее всего досталось, но, как это обычно бывает, никакого наказания со стороны школы они не понесли. Потому что всё произошло за пределами территории школы, а, значит, ни совет учителей, ни даже сам директор не имеют права предпринимать какие-либо меры, хотя ужасная развязка постепенно назревала непосредственно в школьных стенах. Ведь мелкие уроды заранее, за несколько месяцев (!) до похода в подвал уже посадили семечко конкретного страха в голову моей наивной (ха-ха, гадкая шутка, но вообще-то так и есть) сестры, ухаживали за ним, подпитывали всё новыми ужасными подробностями о чудовище, помогали укорениться. Просто Наина не хотела нам толком ничего рассказывать почему-то, всё держала в себе. После случая с подвалом она нам поведала много чего про эту "кроодру". Существо оказалось такой вот необычной локальной пугалкой для детей - возможно, будь я помладше, когда мы переехали в этот район, я бы знала о её существовании. Волосатое удавоподобное существо, живущее в подвалах и проглатывающее кошек, собак и маленьких детей целиком, вместе с одеждой и обувью. Сколотить такой план... Клянусь, эти мальчишки - Денис, Гена, Толя - выросли бы настоящими фантомасами, будь этот случай целиком на их совести. Но проблема, как я уже говорила, имела не одну причину.

В общем, после того, как Наина оправилась от психологической травмы и последовавшей за ним очередной порции крышесносных ночных кошмаров (от которых страдала не только она, но и вся наша семья и даже соседи), она начала периодически ныть про свой сотовый. Там, в темноте подвала, она выронила его из рук, когда увидела белое мохнатое нечто. Ей купили новый, но на старом остались какие-то её фотографии, ворох картинок, видео, музыки, игр, вот этого всего. Мама её в этом вопросе не понимала, папа тем более. Мне эта проблема была намного ближе, так что одна я в основном сочувствовала сестре. Ну а потом, по классике жанра, мне пришла идея как-нибудь сходить в подвал и попробовать найти тот потерянный мобильник. В конце концов, раз он упал на бетонный пол, значит, скорее всего разбился, и никто из тех редких людей, что бывали в подвале с того дня, не стал бы его забирать. Шанс выпал спустя месяц с мелочью после того случая: английского не было, а физрук решил над нами сжалиться и всех отпустил с последнего урока. Таким образом я освободилась на целых два урока раньше, чем обычно, времени на секретную операцию был вагон. Хотела привлечь своих приятелей школьных к этому (да, я весьма впечатлительная и не шибко хотела спускаться в подвал в одиночку). Они все знали про случай с моей сестрой - буквально вся школа знала - но у них у всех нашлись свои интересные дела на эти полтора часа халявного свободного времени. Пришлось идти одной, как, в общем-то, и планировалось.

На вход в подвал поставили новую дверь. Старая валялась тут же, в небольшом углублении с ведущими в него обшарпанными, поросшими мхом ступенями - типичной такой входной конструкции для подвала типовой девятиэтажки. Заперто не было. С момента замысла этой вылазки я всегда носила в ранце фонарик, так что я достала его, включила, открыла дверь, подпёрла её деревянным бруском, найденным в паре метров от входа, и зашла. На вид это был совершенно обыкновенный общественный подвал. Всюду цементная пыль, затхлая вонь, паутина, вдоль стен тянутся провода и трубы разных калибров. Темно, очень темно. Лампочек под потолком или хотя бы гнёзд для них я не заметила, а все вентиляционные дыры были заделаны кирпичом. Дело в том, что с десяток лет назад у нас в городе действовала банда, истреблявшая бродячих кошек и замуровывавшая все лазейки в подвалы, чтобы лишить оставшихся животных убежищ. Фанатики какие-то. У нас до сих пор катастрофически мало уличных котов, а вот крыс наоборот, как грязи... Кроме этого, подвал отличался большим количеством хлама. Видимо, потому, что двери обычно не были заперты и все жильцы рады были снести сюда все ненужные вещи больших габаритов. Их было прям действительно много: всякая старая мебель и её обломки, фанерные и шиферные листы, оконные рамы, детские коляски, стопки пыльной посуды. Кажется, я даже видела мельком огромный медный таз.

Подумав про себя, что Наина, должно быть, не уходила далеко от двери, я стала искать её мобильник в первой "комнате". Искала довольно долго и наконец высветила его фонариком - он ускользил по слою пыли под комод, стоявший у самой стены. Экран был разбит, но в целом он выглядел нормально для телефона, провалявшегося в этой сырой дыре больше месяца. Чтобы до него дотянуться, нужно было либо сдвинуть журнальный столик, заваленный сверху более мелким хламом, либо залезть под него. Я выбрала второй вариант. Встала на четвереньки аккуратно, чтобы сильно не запачкаться, забралась под стол, протянула уже руку, как вдруг услышала скрип и... Хлобысь! Дверь захлопнулась. Вот так просто. Чёртова дверь, которую я специально подпёрла бруском, захлопнулась! Ни с того ни с сего, как в дешёвом фильме ужасов! С перепугу я схватила мобильник, выскочила из-под столика и бросилась к двери, но она была заперта. Я не знаю как. Я дёргала ручку вниз, вверх, вправо, влево, вертела щеколду. Бесполезно. Я была закрыта в подвале. Одна. Внезапно стало душно, трудно дышать, кровь застучала в висках... К счастью, я вовремя осознала, что начинаю поддаваться неуместной панике, и потушила разгорающийся пожар эмоций. Убедила себя, что я - уже не маленькая девочка, и обязательно найду какой-нибудь выход из этой глупой ситуации.

Мой телефон был с собой, но звонить родителям и прямым текстом говорить, что я добровольно попалась в ту же ловушку, что и младшая, было слишком стыдно. Тем более они думали, что я всё ещё на занятиях. Друзья знали, куда я направилась, но привлекать их я решила только в крайнем случае, а до наступления этого крайнего случая предпочла попробовать освободиться самостоятельно. Уверенно двинулась вглубь подвального помещения, освещая груды хлама фонариком. Несколько исследованных "комнат" спустя я нашла, что искала - кто-то решил оставить здесь ящик с инструментами. Вытащила из него отвёртку и молоток, и пошла снова к двери. Это и был мой план. Я где-то читала, что можно разбить замок, если вставить в замочную скважину отвёртку и хорошенько ударить по ней молотком. После этого по идее нужно будет только повертеть оставшейся внутри отвёрткой, чтобы цилиндры легко вышли из пазов. Однако возникла определённая проблема: описанный выше способ, видимо, подходил только для крупных замков с толстыми ключами, потому что в этот отвёртка ну ни в какую не хотела входить. Полсантиметра и всё, ступор. Я пыталась уже и ввинтить её, и тем же молотком загнать поглубже, но ничего хорошего не вышло. Стояла, думала, как быть дальше, и раз за разом проклинала себя за такую вопиющую тупость. Стояла лицом к двери, поэтому когда я услышала сзади какой-то тихий шорох, моей первой рефлекторной реакцией стало обернуться и направить луч фонарика на широкий проём между первой и второй "комнатами". Да, вы угадали. Там стояла (лежала? сидела?) кроодра. Или кролеодра. Не суть.

Я не видела тварь целиком, только морду, но этого хватило, чтобы отправить моё сердце в экспресс-тур сначала в пятки, а потом прямо в горло. Опишу-ка поподробней, с чем мне пришлось столкнуться, чтобы вы хотя бы примерно поняли: представьте себе голову белого кролика на толстой шее неопределённой длины, только этот кролик, по моим оценкам, должен был быть размером с хорошую овчарку, а то и больше. Уши у "кроля", кажется, не имели никаких хрящей и свисали по бокам головы просто как две тряпки, драные и настолько длинные, что их кончики не попадали в светлое пятно от луча фонарика. Широкий рот с толстыми губами, из брылей торчали длинные жёсткие усы, носа, кажется, не было вообще, не уверена. И эта вот стрёмная харя пялилась на меня из темноты. Глаза у неё были как у змеи, зеленовато-жёлтые, разъехавшиеся в разные стороны, но я буквально кожей ощутила, как они впиваются в меня острыми иглами узких зрачков. Мы с кроодрой неподвижно таращились друг на друга секунды две-три. Затем она раззявила пасть... Огромную, совершенно непропорционально, чудовищно огромную, спокойно вместившую бы меня целиком. В ней было всего четыре зуба, два сверху и два снизу, плоских заострённых зуба, торчавших из мясистых оснований, которые двигались, словно короткие, розовые, мокрые пальцы с белыми ногтями. С них струйками стекала слюна.

Пасть стала плавно приближаться, но я была буквально парализована ужасом и не могла пошевелиться. В последний момент, когда это чудовищное кролико-змее-нечто уже готово было наброситься на меня, оцепенение прошло, и я, применив на полную мощность магию рефлексов подросткового тела, увернулась от него. Дальше всё помню размыто и как будто слайд-шоу, отдельными кадрами. Видимо, в кровь вылилось слишком много гормонов, и вегетативная нервная система взяла верх над соматической. Я уворачивалась от выпадов твари, словно Джеки Чан, и, выкрикивая все известные мне матерные слова и их комбинации, хреначила её и отвёрткой, и молотком. Со всей силы и со всей дури. Тварь шипела, практически свистела от боли, отступала в темноту, но затем снова набрасывалась своей мягкой розовой пастью, которую я могу сравнить разве что с огромным кожаным мешком. Видимо, она была очень голодной. Наконец мне удалось с размаху заехать молотком этой жуткой образине прямо в правый глаз. Он лопнул и брызнул во все стороны какой-то вязкой жижей. Кроодра упала на пол, зайдясь в леденящем душу свистящем хрипе, а затем с какой-то невероятной скоростью метнулась в глубину подвала. Я, обессилевшая, облокотилась об стол и всё никак не могла отдышаться после драки, когда - о чудо! - снаружи послышались чьи-то шаги. Мои крики услышала дворничиха. Маленькая усатая бабушка с хрустом открыла дверь, и я, бесцеремонно прошмыгнув прямо перед её носом, пулей вылетела из этого проклятого подвала, ошалевшая от всего произошедшего и ослеплённая ярким дневным светом.

У меня оставалось ещё немного времени от должного урока физкультуры, и я потратила его, чтобы успокоиться и привести себя в порядок. На самом деле у меня не получилось этого сделать. Во-первых, я была вся грязная и потная. Во-вторых, у меня на одежде было довольно много пятен от брызг крови и глаза чудовища, а на левом предплечье красовалась немаленькая такая рваная рана, которую я каким-то образом абсолютно не почувствовала и заметила только по большому количеству крови на рукаве. Её было прям действительно много, и я не на шутку испугалась, что могу умереть. Первой мыслью, которая прилетела в и без того перегруженный мозг, было побежать в школьный медпункт. Медсестра там была нормальной тёткой. Я более-менее сносно соврала ей, что сбежала с урока и так увлеклась побегом, что свалилась в овраг (неподалёку такой есть, по сути это даже не овраг, а ров от теплотрассы, который забыли закопать) и распорола руку железкой. Она не стала задавать вопросов, просто обработала рану и забинтовала мне руку. После получения даже такой простой медицинской помощи мне стало ощутимо легче на душе. Я смыла некоторые особо палевные кровавые пятна в школьном туалете и пошла наконец домой, родителям уверенно повторила то, что рассказала медсестре. Они были в недоумении, конечно. Но у меня получилось абсолютно спокойно ответить им, мол, я же подросток, иногда в таком возрасте нужно пробовать нарушать правила, даже если опыт может быть неудачным. До сих пор горжусь тем, как виртуозно у меня тогда получилось соврать. Когда мы с Наиной остались одни в комнате, я сказала ей никому не говорить и достала из сумки её телефон. Она беззвучно запищала от восторга и пошла к себе доставать карту памяти. Знала бы она, что мне пришлось пережить, чтобы достать эту дурацкую безделушку. Она того не стоила.

Да, мы всё ещё живём в этом районе. Да, я всё ещё иногда хожу мимо той девятиэтажки. Первое время после всех описанных событий я иногда видела, что дверь в подвал распахнута. Может быть проветривали помещение, и даже скорее всего, учитывая, что вся вентиляция замурована. Но в его темноте мне то и дело мерещился глаз. Один жёлто-зелёный змеиный глаз, который каждый раз пугал меня до чёртиков и заставлял ускорить шаг, хоть я и понимала, что это, вероятнее всего, лишь игра моего воображения. Я предпочитала думать, что убила чудовище в тот день, но о том, чтобы идти проверять, не могло быть и речи. На руке остался шрам. Байки про кроодру продолжают процветать в среде младшеклассников. Случай с Наиной превратился в одну из таких баек, год за годом обрастая новыми фантастическими подробностями. Мне кажется, теперь о кроодре знают уже и взрослые. Именно как о страшной истории, не более того. Я никогда не рассказывала никому из своего окружения о том, что на самом деле со мной произошло, у всех у них просто приняты разные версии. Слишком старая ложь, чтобы её в одночасье обесценить. Делюсь своей историей анонимно. Может быть, кто-то из прочитавших окажется знаком с этими событиями и откроет для себя правду, а может быть этого никогда не случится. Всё к лучшему, наверное.
]]> c1zvO8zWhCxvBeZehntV2020-07-06 13:23:49Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/c1zvO8zWhCxvBeZehntV#c1zvO8zWhCxvBeZehntV Она легче птицы перемахнула через турникет и ринулась вниз. Вода бежала вместе с ней, превращая остановленный эскалатор в горный водопад. Внизу, на станции, было гулко и темно. Красноватые лампы аварийного освещения смотрелись в чёрную воду, на треть затопившую тоннель. Уже прыга... All

Она легче птицы перемахнула через турникет и ринулась вниз. Вода бежала вместе с ней, превращая остановленный эскалатор в горный водопад.
Внизу, на станции, было гулко и темно. Красноватые лампы аварийного освещения смотрелись в чёрную воду, на треть затопившую тоннель.
Уже прыгая с платформы, Тая запоздало задумалась, отключено ли питание контактного рельса.
Она не помнила, как пробиралась по тоннелям. Знание, где искать сестру, отпечаталось у Таи внутри, как яркий свет отпечатывает контуры предметов на изнанке век, и ей не приходилось думать, куда свернуть. Почти кромешная тьма, обступившая её со всех сторон, не беспокоила и не пугала: Тае не нужно было смотреть глазами. Какая-то её часть вела её, безошибочно, как инстинкт ведёт птицу на юг или рыбу на нерест. Может быть, та часть, которая вдыхала жизнь в картинки волшебством, которое до сих пор толком не могла объяснить наука.
Может быть, та часть, у которой не было никого ближе Марьки.
А потом земля вдруг выскользнула из-под ног, и Тая во весь рост растянулась на гладком белом полу.
Она заморгала, как будто просыпаясь, и поняла, что вокруг светло.
Она оказалась в тоннеле, но уже в другом.

Этот был низким – она могла бы достать руками до потолка, – белым и ослепительно чистым, словно в больнице. Сидя на пятках, Тая оглянулась: по безупречному полу неряшливой цепочкой тянулись за угол её собственные следы.
Она подскользнулась на луже воды, которая натекла с её юбки.
Тая встала, морщась от боли в разбитой коленке. Непослушными руками выжала подол, чёрный от грязи.

И только тогда услышала плач.
Девушка плачет, и рельсы вздрагивают в такт.
Не чувствуя под собой ног, Тая кинулась на звук.
Забившись в угол, Марька сидела на полу небольшой комнаты, в которую с трёх сторон вливались тоннели. Она осунулась, как после долгой болезни, и глаза у неё были пустыми и тусклыми от усталости, словно она провела здесь целые дни, а не… сколько? Десять, двенадцать часов?
Тая резко затормозила на пороге, напуганная её неподвижностью.
Марька смотрела прямо на неё. Смотрела стеклянными, застывшими глазами, мокрыми от слёз, и не шевелилась.

- Марька, - выдохнула Тая, но голос застрял у неё в горле.

Сестра даже не шелохнулась.

Тая бросилась к ней. Влетела в Марьку, как таран, дрожа, прижалась всем телом.

- Марька, - бормотала она, - Маря, Маренька, это же я, я, я пришла… П-пришла к тебе…
Ещё мгновение Марька в её объятиях была деревянной, как неживая; потом её руки обмякли – и обвились вокруг Таи.

- Т-ты? – выговорила Марька. – Тай, п-правда ты?.. А я уж думала, я того… совсем…

Она вдруг оттолкнула Таю и вжалась спиной в стену.

- Зачем? Зачем ты пришла?!
Тая задохнулась, словно её ударили в живот.

- Я… Я… М-марь, прости, я н-не хотела, просто я… там… он…

- Он взял мой след, - перебила Марька. – Т-ты могла бы спастись! Дура! Разве лучше, чтобы м-мы обе?!..

Тая моргнула, и щекам вдруг стало мокро и горячо.

- Нет, - сказала она хрипло. – Мы обе уйдём. Вместе. Слышишь?
Она вытерла лицо ладонью, огляделась вокруг.

- Где это мы?
Марька всхлипнула.

- Не знаю. Он з-затащил меня в подвал, а там… Я услышала, что внизу есть пустоты… Мне хватило сил пробиться, но он провалился вместе со мной, а потом проход завалило, и…
Она затравленно глянула в сторону двери слева от той, из которой вышла Тая, и почти прошептала:

- Он там. Где-то… не знаю, где, я могу легко его обогнать, но… Тай, я от него бегу часами… прячусь… а он находит! Он… идёт п-по следу, понимаешь? Он медленный, но он не остановится, никогда, понимаешь, ни-ког-да, а я когда-нибудь всё равно усну, и тогда он… он…

Марька замолчала, мелко и часто дыша.

- Помнишь, ты помогала мне с докладом про использование паранормального в мировых войнах? – вдруг спросила она.
Тая растерянно кивнула.

- Помнишь, во вступлении была цитата… я, пока писала, наизусть выучила… - Марька, сосредотачиваясь, прикрыла глаза. – «… Ибо, как ни велика наша жажда жизни вечной уже в земной нашей обители, смерть не победить ни силой, ни хитростью, а всякий, кто дерзнёт, утратит человеческий вид, сохранив лишь внешнее подобие, но не Божью искру… кою заменит тупое, бездушное хотение, каковое в момент гибели было в нём сильнее всего…»
Тая сидела и слушала, а в голове крутилась одна мысль: может, даже нескольких часов под землёй, наедине с чем-то страшным, в горячке ужаса и бега, хватит, чтобы сойти с ума?

- Это из средневековой рукописи, известной как «Бестиарий брата Умберто», - сказала Марька. – Из тринадцатого века. Восемьсот лет назад уже кто-то об этом писал, представляешь? А до нас всё никак не дойдёт.

Она устало откинулась на стену.

- Летом девятьсот шестнадцатого германское командование решило бросить в битву на Сомме свои неиспытанные берсерк-отряды. Смертников с промытыми мозгами и магически модифицированными телами, которые должны были биться до смерти, а потом вставать и драться дальше. Они и вставали. Только начинали крошить своих же, потому что у них в головах после смерти оставалась одна команда: убивать. Неважно, кого. Немцы потеряли от их рук тысячи человек, пока не догадались спалить своих супер-солдат из огнемётов.
Тая молчала, а Марька говорила, глядя куда-то мимо неё:

- Девятого августа тысяча девятьсот сорок пятого американский бомбардировщик сбросил атомую бомбу на Нагасаки. После Хиросимы власти Японии подготовились, как могли, и в момент взрыва Нагасаки попытались накрыть ирреальным щитом. Он сработал, только не так, как нужно: не смог уберечь людей от смерти, зато потом поднял их трупы. Ну и… чего ещё могли хотеть тела этих бедняг, которые смотрели на небо и понимали, что сейчас будет?

- Бежать, - прошептала Тая.
Марька отстранённо кивнула.

- Пока власти опомнились, они успели разбрестись кто куда. Бегать быстро они, конечно, не могли, у некоторых даже не было ног… или рук… или голов… но они шли, тащились, ползли… неостановимо, потому что знали одно: нужно убираться, иначе – ужас, смерть и боль… Знаешь, я читала рассказы очевидцев, которые встречали вот это, обугленное, с коричневой, запёкшейся кожей, отходящей пластами… Они все говорили о том, что чуть с ума не сошли от того, как от этих ходячих трупов шибало болью. Одна женщина писала, что это было как… крик. Невыносимо громкий, мучительный крик, который ты слышишь не ушами, а всем телом, и… ничего не можешь сделать, чтобы он перестал.
Она перевела дыхание.

- Последних зомби – их в Японии называли «юрэй» – смогли поймать только в тысяча девятьсот семьдесят первом. Нескольких из них нашли аж в районе Осаки. Зарегистрированы сотни случаев смерти от сердечных приступов, автокатастроф, самоубийств на фоне расстройства типа ПТСР, нарушений развития у детей от испуга, случившихся из-за встречи с юрэй. И это не считая смертей от рака, потому что они фонили… По некоторым источникам, способ убить их до конца так и не был найден, и их до сих пор держат где-то в подземных лабораториях по изучению паранормальных явлений.
Марька криво улыбнулась.

- Нацисты, кстати, тоже… изучали. На месте одного из концлагерей – по сей день не разглашается, которого – были найдены массовые захоронения узников, на которых пробовали разные методы достижения пресловутого бессмертия… Их зарыли живьём в негашёной извести, глубоко, так что сами они выбраться не могли, но… Когда их откопали, там уже ничего не осталось. Никакой личности, никаких мыслей, только…

Голод.

Тая дёрнулась, выпрямляясь.

Шлёп-вшшух.
Шлёп-вшшух.

Марька вздрогнула и сжалась в комок, закрыв лицо руками.

Шлёп-вшшух.

У Таи внутри всё оборвалось.

Он здесь.

И он не отстанет.

Тая вскочила на ноги. Потянула за собой Марьку.

- Я не могу больше бежать, Тай, - всхлипнула та, и из её глаз снова хлынули слёзы. – Я т-так устала, и… з-зачем это, если… если всё равно выхода нет?..

- Есть, - твёрдо сказала Тая, заставляя саму себя в это верить. – Я же как-то вошла.
Даже если я, хоть убей, не помню, как.

Звук становился всё ближе. Шлёп-вшшух. Шлёп-вшшух. В соседнем коридоре. Совсем рядом.
Тая вдруг остро поняла, что не вынесет взглянуть на это снова.
Она побежала по пути, которым пришла, таща Марьку на буксире. Никакая сила на свете не заставила бы её разжать мокрые пальцы, судорожно стиснувшие Марькину руку.
Тая не думала почти ни о чём, не было времени думать, но та её часть, которая ещё соображала хоть что-то, благословляла Разлив за следы на полу. Они выделялись на безупречно белом покрытии ярко и чужеродно, как шрам, как след от протектора шины на боку сбитой собаки, как светлые камушки, дорожкой выложенные в тёмном ведьмином лесу. Тае не было интересно, что это за тоннели, в которых чисто прибрано и ярко – слишком ярко – горят длинные лампы, но нет ничего больше. Ничем не закрытые дверные проёмы вели в другие ответвления коридоров, но и там было пусто: ни указателей, ни люков, ни секретных лабораторий, где маются в клетках противоестественные создания сумасшедших учёных.
Плевать.

Мокрые Таины кеды шлёпали по полу, и ей чудилось, что это ладони догоняющего их кошмара.

И тут её следы кончились, упёршись в стену.

Не успевая затормозить, Тая чуть не влетела в неё носом. На миг захлебнулась паникой, потом увидела лежащую на полу решётку от вентиляции и догадалась поднять глаза.

Неужели она пролезла вот тут?
Нет, ладно, на самом деле, вход в вентиляционную шахту был не таким уж маленьким, да и, спасибо низким потолкам, дотянуться до него вполне получалось. Но, глядя в этот прямоугольник черноты, Тая не могла не гадать, насколько далеко по нему придётся ползти…
Она оглянулась назад. Коридор, по которому они пришли, сворачивал под прямым углом.
Да хоть тысячу километров.
Всё лучше, чем оставаться здесь.

- Ты первая, - решительно сказала Тая.

- Но… - начала было Марька, но Тая жёстко отрезала:

- Не спорь!

Всё у неё внутри кричало, что чудовище в любую секунду может показаться из-за угла, что нужно бежать, спасаться, но она была бы проклята, если бы оставила Марьку позади.
Только не снова.

Она подсадила сестру к шахте, и Марька протиснулась в узкий проём. Тая стояла внизу, глядя, как подошвы её туфель скрываются в темноте.
И тогда она услышала это опять.

Шлёп-вшшух.

«Он не остановится, никогда, понимаешь? Ни-ког-да»…

На физре в школе Тая за всю жизнь не смогла подтянуться ни одного раза. Здесь она взлетела в шахту, как кошка.
Вот только на этом сходство с кошкой и кончилось. Потому что в лаз прошли голова, руки, плечи… А бёдра застряли.

Марька всегда была стройнее неё.
Тая отчаянно рванулась – тщетно. В голове укоризненно зазвучал мамин голос. «Ух, отрастила дирижопель! Говорила я тебе…»

Интересно, что лучше: потерять одну дочь или обеих сразу? Наверное, если обеих, можно просто сделать вид, что их у тебя и не было. Вынести на помойку их вещи, освободив себе лишнюю комнату. Выйти за кого-нибудь замуж и родить новых…
Ведь, в конце концов, разве кто-нибудь в масштабе города, государства, мира заметит разницу между одной человеческой особью и другой, если в итоге решают только цифры? Число погибших от рук маньяка или испарённых на месте атомным взрывом. Численность армии, которую можно послать против соседей. Количество детей, достаточное для того, чтобы продлить пытку человеку, которого ты обрёк на превращение во что-то другое.
Когда людям делают больно, первое, чего они хотят – это передать свою боль дальше.
Потому что со зверьми только по-звериному.
Только вот самое страшное в этом мире совершают не звери.
Звери не зарывают других зверей живьём потому, что сами хотят стать бессмертными.
Не мстят за мёртвую девочку, которой от этого уже ни горячо, ни холодно, создавая монстра, который будет гнаться за другими девочками, пока живыми.
Звери просто охотятся и прячутся от охотников. Дерутся, когда могут дать отпор, и бегут, когда не могут.
Как ты.

Тая испуганно всхлипнула и поняла, что останется здесь.
Ты могла вернуться к ней.
Могла – и не вернулась.
Наверное, она заслужила.
Тут кто-то схватил её за руки. Потащил вперёд.
Марька.

Капкан вентиляционной шахты разжался, и Тая выпала в темноту.
Она лежала на полу и никак не могла отдышаться. Она не ушиблась: вентиляционная шахта на поверку оказалась коротеньким лазом, выходящим в какой-то другой комнате совсем низко, на уровне коленей.
Здесь не горели лампы, но откуда-то сочился слабый, зовущий свет.
Из неплотно прикрытого люка в потолке.

И тогда Тая вдруг поняла, что они спасены.
Да. Вот так вот просто. Без напряжённой финальной битвы. Без сцены, где они добегают до выхода, а он оказывается заперт, так что им остаётся только упасть на колени и кричать в небеса: «За что?!»
Тая села.
К люку вели вмурованные в стену ржавые железные скобы.

- Ты первая, - просто повторила она, и на сей раз Марька не возразила.

Тая ждала, что они выйдут в метро, но ошиблась.
Они выбрались в маленькую комнатку без окон, освещённую тёплой настольной лампой, и Тая не смогла понять, что это за место. То ли сторожка лесника, то ли уютный бункер на одного… Так или иначе, похоже, на поверхность они пока так и не вышли – в узкой прихожей виднелась лестница, ведущая вверх.

- Я наружу! – крикнула Марька уже с первой ступеньки. Конечно, ей не хотелось больше оставаться под землёй ни минуты…
Тая задержалась внизу.
Мебели здесь было всего ничего: простецкая койка у дальней стены, письменный стол да узкий книжный шкаф с открытыми полками. Тая пробежалась пальцами по матерчатым корешкам, обтрёпанным от времени, вдохнула вкусный запах старой бумаги.

Где-то в прихожей лязгнул металл: Марька вышла.

По столу были в приятном, обжитом беспорядке разбросаны бумаги, линейки, карандаши; в центре столешницы важно лежал раскрытый гроссбух. Кажется, маленькой Тая как-то так представляла себе корабельные бортовые журналы. Страница была заполнена наполовину; она не стала вчитываться в чужие тайны.

К отодвинутому стулу был приставлен видавший виды электрический обогреватель. Он работал, будто тот, кто сидел и писал за этим столом, вышел лишь ненадолго – вон, даже чай не допил. Свет лампы жидким золотом плавал в остатках тёмной, густой заварки на дне помятой жестяной кружки. У дедушки были почти такие же, он брал их с собой, когда они втроём – Тая, Марька и дед – ходили в деревне в лес. До чего же вкусно было пить из них на привале чай с брусничным листом…

В углу комнаты что-то бормотало. Тая подошла посмотреть и обнаружила там большое, размером с тумбочку, старинное радио.

«… в подвале обнаружены фрагменты тела. Личность жертвы устанавливается. Вторая пострадавшая в данный момент находится в центральной городской больнице в состоянии комы. Набережная закрыта до дальнейших распоряжений. Теперь к новостям спорта…»

Здесь было так хорошо.
Только сейчас, в тёплой и тихой комнате, Тая поняла, как же она устала. Устала, замёрзла, до смерти хочет пить, но ещё больше – спать. Забраться под шерстяное одеяло на чужой кровати, свернуться клубком, укрыться с головой и уснуть, а когда тот, кто здесь живёт, вернётся, попросить налить ей чаю.
Но она не могла.

То существо – тот не-человек, гнавшийся за ними в тоннеле, мог потерять их след, но он не оставит погони.
И… Марька.
Марька где-то там, наверху, снаружи. И Тае надо к ней.
Люк грохнул снова, и Марька ссыпалась вниз по лестнице, запыхавшаяся и… счастливая?

- Там корабль, Тай! – выдохнула она.
Тая моргнула.

- Какой корабль?

- А какие бывают корабли?! – Марька нетерпеливо тряхнула волосами; её глаза горели. – В общем, ты тут как знаешь, а я поплыву…

Тая могла бы спросить у неё: «Куда?». Или: «Зачем?». Или: «Что вообще происходит?!»
Но она задала всего один вопрос:

- Можно мне с тобой?
Марька пожала плечами.

- Почему нет, - сказала она. – А ты хочешь?

Тая хотела остаться.
Хотела остаться здесь навсегда. Зачитать до дыр каждую книгу из шкафа. Заставить ожить каждую картинку на старых страницах. Слушать музыку по охрипшему радио, протянув руки к раскалённой докрасна спирали обогревателя.

- Да, - сказала она. – Я больше тебя не брошу, слышишь?

Марька улыбнулась.

- Тогда догоняй!

Она взлетела по лестнице, как ветер, и исчезла там, наверху.
Тая постояла ещё немножко. Потом протянула руку, выключила радио и поспешила вслед за сестрой.
Люк открывался наружу, в полярную ночь.
Бездонное чёрное – ни звёздочки – небо раскололо надвое колышущейся трещиной северного сияния.
Шхуна, затёртая вздыбленными льдами, тянула к нему перекрестья мачт.
Тая разглядела на её потемневшем борту тускло поблёскивающие буквы: «Святая Мария».

Марька была уже на полпути к кораблю – хрупкий силуэт на фоне неприрученных снегов.
Тая подобрала юбку и побежала к ней.
Я больше никогда тебя не оставлю.
]]> A86BKyMqPybOGnUpyPnp2020-07-06 13:23:48Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/A86BKyMqPybOGnUpyPnp#A86BKyMqPybOGnUpyPnp Автор: Натанариэль Лиат Источник: https://mrakopedia.net/ ---- И какой чёрт дёрнул Таю с Марькой залезть в этот заброшенный ДК? Сколько Тая себя помнила, он был там: маячил зловещей тенью в самом конце набережной, где кончались ларьки с хот-догами, шариками и прочей ерундой. Нар... All

Автор: Натанариэль Лиат
Источник: https://mrakopedia.net/
----
И какой чёрт дёрнул Таю с Марькой залезть в этот заброшенный ДК?

Сколько Тая себя помнила, он был там: маячил зловещей тенью в самом конце набережной, где кончались ларьки с хот-догами, шариками и прочей ерундой. Народу, совершающему моцион вдоль реки, было лень доходить дотуда, тем более что ту часть набережной ленились ремонтировать. Может быть, именно поэтому дети, с которыми Тая мелкой играла во дворе, передавали из уст в уста байки о призраках, из-за которых большой красивый дворец культуры якобы и пришлось закрыть.
На самом деле, после открытия кучи кинотеатров и торговых центров ДК, построенный давным-давно, ещё при Советах, попросту перестал окупаться. Марька, которая была старше Таи на год и девять месяцев – её финальный аргумент в любом споре и повод бесконечно задирать нос, – утверждала, что помнит, как её совсем маленькой водили туда на ёлку. Мама, правда, говорила, что она выдумывает, но даже если и нет – с тех пор утекло без малого два десятилетия…

Это Марька придумала пойти посмотреть, что там.
Тае, если честно, внутрь не хотелось. Не то чтобы она боялась привидений, тем более среди белого и яркого июньского дня, но вот перспектива получить от аварийного здания кирпичом по темечку как-то не привлекала. Впрочем, разве она могла сказать Марьке «нет»?
Старшая сестра всю жизнь учила её плохому.

По случаю хорошей погоды набережная была полна резвящихся детей, парочек, держащихся за руки, собак и их хозяев, но, когда Тая с Марькой подбирались к ДК через пустырь, поросший бурьяном между бетонных плит, Тае казалось, что они в параллельной вселенной. Смех, музыка из открытых кафешек, да даже плеск реки доносились как будто издалека, а вокруг них двоих было таинственно, тихо и пусто.

Выщербленные ступеньки крыльца крошились под ногами; в их стыках рос похожий на зелёных ежей мох – и как только умудрялся при регулярных Разливах?

- Гляди-ка ты, не заперто! – сказала Марька, толкая высокую дверь из мутного заляпанного стекла.

- Подожди меня! – Тая взбежала следом за ней, и они вошли внутрь вместе.

Исполинское фойе дохнуло на них влажным, затхлым запахом пещеры. Тая невольно затаила дыхание: какие же высокие потолки, прям до неба!

- Вау, - выдохнула Марька, и невероятный простор холла ответил ей эхом.

Тая подобрала длиную, белую в синих цветах юбку и выбежала на середину отделанного под тёмно-серый мрамор пола.

- Да тут можно в футбол играть! – крикнула она, слыша, как её слова отражаются от гулких стенных ниш.

- Или устроить бал, - Марька мигом оказалась рядом, схватила Таю за руки, и они, смеясь, закружились в танце, вприпрыжку скользя по фойе. Таина юбка надувалась колоколом, солнце из окон, высоких и узких, как бойницы, чертило золотые полосы на полу, и Марька начала мурлыкать под нос песенку из «Анастасии», ну, ту самую, под которую ещё вечно танцуют школьный вальс на выпускных, пока окончательно не забыла слова, и они с Таей не сбились с шага и не остановились, задыхаясь и хохоча, в самом центре холла.

- Ого, - сказала Марька, поднимая глаза на дальнюю стену.

Запыхавшаяся, Тая повернула голову – и увидела совершенно невероятное мозаичное панно. Пусть она так и не доходила в художку, не узнать грандиозный размах и сочные краски соцреализма было невозможно. Люди в касках склонялись над чертежами, рабочие с рельефными торсами, обрисованными сквозь синие комбинезоны, укладывали кирпичи, а облака перечёркивали стрелы подъёмных кранов. Разводы на полу и на стенах выдавали, что здание страдало от речных Разливов не меньше других, но панно сохранилось очень даже достойно – разве что кое-где поотваливались кусочки…

- Это что, мозаика о том, как они строили этот ДК? – сказала Марька, и Тая действительно разглядела в недостроенном здании на картине знакомый с детства силуэт. – Они бы ещё сделали мозаику с художником, который делает мозаику с художником, который…

- Вау, - выдохнула Тая, задрав голову. – Марь, а это ты видела?
На потолке вообще была какая-то Сикстинская капелла. Одну его половину бороздили тракторы и укрывала золотым ковром колосящаяся рожь, на другой так и пыхали жаром станки, самолёты рассекали небо, а ледоколы – северные моря. Какова же всё-таки мощь пропаганды в искусстве! Тая глядела на всё это безобразие, и у неё внутри без шуток защемило иррациональное сожаление, что она учится на филолога, а не на какого-нибудь токаря или там агронома…

- Очешуеть! – не отрывая глаз от потолка, Марька плюхнулась на пятую точку, откинулась спиной прямо на грязный пол – наверное, чтобы удобнее было смотреть. Мама, готовая упасть в обморок от крошечного пятнышка травы на светлых брюках, поседела бы на месте, но всему миру было не под силу отучить Марьку от её привычки лежать на земле – по той же причине, по которой Таю, взрослую кобылу, было не оттащить в магазине от полок с детскими книжками.
Тая неуклюже приземлилась рядом с Марькой и растянулась на серых прохладных плитах.

Какое-то время они лежали так, в уютной тишине, плечом к плечу, как, бывало, лежали на лугу у бабушки в деревне, глядя на звёзды. А потом Марька сказала:

- Тай, а покажи кино?
Сердце у Таи почему-то вдруг забилось быстро-быстро.
Они так давно не играли в эту игру, что она уже думала, что Марька больше никогда не попросит.
Тая глубоко вдохнула, привычным усилием расфокусировала взгляд и уставилась в потолок.
Фигуры на панно – плоские сочетания линий и цветов, обманывающие глаз – выпукло выступили из потолка, обретая истинные форму и объём. Тракторы на сельскохозяйственной половине дружно фыркнули и двинулись по зелёным полям, загудели, сливаясь в размытые пятна, вращающиеся на бешеной скорости винты самолётов. Тае даже показалось, что поток раскалённого металла, льющийся из мозаичной заводской печи, дохнул жаром ей в лицо.
Надо же, она и не думала, что получится – с такой-то большой картиной.

Ей лучше всего поддавались картинки в книжках. У них был внятный сюжет, и каждая показывала свой отрывок, как маленький мультик; Тая разобралась, как смотреть их, даже раньше, чем научилась читать. Изображения, не рассказывающие связной истории, обычно расплывались причудливыми переплетениями образов, замыслов автора и будничных мыслей, гулявших за работой у него в голове. Тае было смешно в музеях: смотришь на портрет какой-нибудь наряженной дамы и видишь разом лик девы Марии, которой художник хотел уподобить свою модель, и сочный кусок мяса, о котором он мечтал, потому что рисовал голодным…

Взглянув под другим, особым углом, Тае даже иногда удавалось поймать проблеск того, что недавно происходило рядом с картинкой за её пределами – в реальном мире. Что-то про память вещей, вроде того, как в книжках у Макса Фрая воспоминания баночки с кремом могут помочь раскрыть кровавое преступление; правда, в реальности изображения помнили добро если последнюю пару часов своей жизни и никогда ничего интересного.

С фотографиями получалось хуже: они упрямо оставались приклеенными к плоскости, пока Тая не бралась за них изо всех сил, и не хотели оживать надолго. В восемнадцать, сразу после совершеннолетия, когда мама больше не могла ей запретить, Тая сделала татуировку, просто потому, что ей хотелось всегда иметь картинку под рукой – вернее, на руке. Эксперимент с тем, чтобы оживить набитую между запястьем и локтем ласточку, пошёл ужасающе не так, и уродливый синяк вокруг тату не сходил ещё две недели. Было больно.

Ладно, она всё равно была красивая.
Тая не любила хвастаться тем, что умеет. Не потому, что в школе могли засмеять – там хватало таких, как она,всё-таки какие-никакие способности проявляются в мире у каждого пятого, не так уж и мало. Просто потому, что нечем было хвастаться: дар был на редкость бесполезный. Вон, Марькиной дружбы с землёй хватало хотя бы на то, чтобы рыхлить грядки у мамы на даче, и червей для рыбалки в деревне она копала на раз-два. Она и на истфак-то поступила, потому что мечтала стать археологом – разумная мысль, если помнить, что земля под ногами может сама ей рассказывать, где копать. А Таина «сверхспособность» годилась разве что для какого-нибудь шоу талантов.

Как, впрочем, и многие другие.
Конечно, ещё со времён Советов гуляли легенды, что, мол, у правительства есть секретное подразделение армии, куда набирают людей со способностями к особо сильным колдунствам. Тая не знала, так это или нет, но ей, как и всем, было известно, что силёнок у абсолютного большинства паранормальных так мало, что их невыгодно даже как-то по-особому обучать, потому что им не найти применения. Ну, просто кто-то вон умеет, скажем, жонглировать, а кто-то заставляет предметы летать. Кто-то читает по губам или взламывает чужие аккаунты, чтобы заглянуть в переписки, а кто-то иногда подслушивает мысли. Кому какое дело?
Судя по рассказам, за бугром всё было иначе, но там и трава зеленее, и личность человека ценится выше, а тут… Если государству плевать на сирот и инвалидов, почему должно быть не плевать на таких, как Тая?
Единственным применением, которое она нашла для своей силы, была радость.

Оживлять картинки было её любимой игрой с той самой минуты, как она впервые поняла, что это может. Они смешили и успокаивали, и лучше любого телика помогали от скуки во время очередного Разлива, когда нельзя было выйти во двор гулять, а ещё они заставляли Марькины глаза блестеть, и даже этого одного, если честно, было бы достаточно.
В детстве Тая с Марькой могли часами сидеть над книгой, не читая из неё ни словечка. Потом Марька научилась рисовать сама, и это стало началом их новой эпохи – одной из самых счастливых в Таиной жизни. И кончившейся в огне.

Маленькой она долго не замечала, как быстро ветшают книги, которые она оживляет. Через год или два их страницы начинали рассыпаться под пальцами, как листы старинных манускриптов, но Тае было всё равно. До тех пор, пока зачитанные ими с Марькой до дыр «Два капитана» – Марькина любимая книга – не вспыхнули прямо у неё в руках.
Тая успела бросить книгу на пол, а Марька – накинуть на неё одеяло, так что пожара не случилось, и обожглась Тая только чуть-чуть, а вот на синтетическом ковре в их комнате осталось уродливое оплавленное пятно, и мама устроила им двоим такой апокалипсис, что Тая запомнила на всю жизнь.

С тех пор их игра в кино как-то потихоньку сошла на нет. Может, потому, что Тая наконец поняла, что изнашивает реальность, и с тех пор остерегалась лишний раз оживлять ценные картины в галерее и голубых пастушек с хрупких фарфоровых тарелок.
Может, просто детство кончилось.

- Кру-ууть, - заворожённо выдохнула Марька. – А стенку можешь?

Стенку так стенку. Один ведь раз живём.
Тая отпустила потолок – изображённая на нём техника благовоспитанно застыла в том же виде, что и прежде – и переключилась на мозаику на стене. Здесь было даже проще – люди почему-то легче ей давались. Стоило ей захотеть, и они засновали, как муравьи, строя леса и возводя стены, вставляя рамы в узкие окна…
И тут из-за опоры подъёмного крана вышли ещё двое рабочих, а между ними бился чёрный человек.
Тая мысленно споткнулась. Страх пришёл раньше понимания – будто в момент, когда мирный сон становится кошмаром.

Она попыталась проснуться, и у неё не вышло.
Чёрный человек был чёрен, как тьма ночного коридора, куда маленькая Тая до смерти боялась выходить одна. Чёрен, как пустота, болевшая у неё в сердце долго-долго после того, как умер папа.
Человек был связан, и его волокли в подвал.

Тая больше не лежала на гладком, надёжном полу. Безопасные объятия земного притяжения разжались, оставив её неуютно невесомой в мутном бурлении обрывков чужой памяти и теней. Она вдруг поняла, что не помнит, где она и как здесь оказалась, и в голове у неё осталась только одна мысль.

Так не должно быть.

Чёрный человек свирепо сражался за свою свободу, но его держали крепко, и вырваться он не смог. Ступенька – ступенька – ступенька – подвал: его стащили под землю, в запах сырой штукатурки и строительной пыли, в мигание электрических ламп, в…
Зияющую дыру в кирпичной стене.
В узкое, у́же гроба, пространство между двух стен, где нет света, нет воздуха, нет ничего, и окно в мир с каждой минутой – ещё на кирпич, ещё на кирпич, ещё на ещё ещё ещё – всё меньше и меньше и меньше, и темнота, чёрная, как он сам, и – голод.

Его голод захлестнул Таю волной, так, что она забыла, как дышать – дни и дни и дни, недели, вечность голода, невыносимого, как боль, только без «как», голод и есть боль, пытка, пытка.

Пытка.

Умереть – слишком просто. Смерть – мало, нужно заплатить, нужно, чтобы как они, те, которых он… которые никогда больше … чтобы ужас, и мрак, и не шевельнуться, и боль. Заживо. Заживо. Навсегда.
Заплатить. За всё. За всех. За всех них. За их слёзы и за пожалуйста пожалуйста не надо и за то как они звали маму и за кровь – за кровь на губах и хруст костей и за плоть которую рвёшь зубами и боже как сладко как сладко и больше никогда

Никогда.

Вечность голода. Заживо.
Тая слышала, слышала за него – как сверху стучат молотками, и настилают пол, и вставляют стёкла, и красят стены, стройка идёт как ни в чём не бывало, и все на площадке знают.
Все на площадке знают, и каждый знает, что он заслужил.
Тая слышала за него, как играет оркестр на открытии, и как пискляво кривляются актёры в детских спектаклях, и как на новогодних ёлках лаковые туфельки стучат по кругу, водя хоровод. Туфельки, а над ними колготки, а под колготками, под пышными платьицами снежинок –
он бы не выбрал таких маленьких, ему нравились побольше, он встречал их со школы, или из музыкалки, или со спортивных секций, всё равно – зимой, когда темнеет рано, но разве теперь он мог выбирать, теперь бы сошла любая, лишь бы горячая, лишь бы живая, с бьющейся на шее жилкой, и пускай у неё нет зубов, неважно, лишь бы была, лишь бы утолить, хотя ему нравились такие, как та, с длинной белой косой, как –
Внучка.

Два течения столкнулись внутри Таи, как бешеные быки, и закружились водоворотом – глаза, глядящие из тьмы, как последний кирпич закрывает последний просвет, и рука, кладущая этот кирпич, и ненависть, движущая рукой, и ничего уже не дорого и не страшно, потому что самое страшное уже случилось, и терять уже нечего, потому что внучка, лучик, сокровище, белая коса в луже крови снята вместе со скальпом, синяки от пальцев на перегрызенном горле и этот.

Доедает.

Кровь везде, кровь течёт по рукам и по подбородку, и звук, будто собака глодает кость.

Зверь.

Таю тянет ко дну. Старые глаза видят старую руку, проверяющую, крепка ли кладка. Войну прошёл. Думал, ничего нет страшнее войны. Оказалось, есть.
Все на стройке знают. Каждый знает; никто не осудит. И не расскажет.
Со зверьми – по-звериному.
Войну прошёл – силы, которые многие до сих пор зовут чертовщиной, уберегли и от пуль, и от плена. С тех пор их не трогал. Не искушал. Но вот на старости лет – пригодились.
Всё бы отдал, чтобы не пригождались.
Кладка крепкая. Стена простоит столько, сколько стоят стены.
Простоит и не выпустит.
Пока стоит этот дом, зверь будет тут. Запечатанный тайным словом. Живой. Смерть – слишком просто. Не заслужил милосердия. Ни одна тюрьма, ни один суд не могут. Не смогут.
Заплатить. За всё.

За Надьку.

Смерть не победишь, но обмануть можно. Там, наверху, столько людей. Столько детей. В детях полно сил, и они каждый раз будут разные, им не повредит, даже не заметят. От каждого по крошке – хватит, чтобы питать этого, за стеной. Не дать сбежать в смерть.
Не хватит, чтобы утолить голод.

Голод.

Голод.

Голод.

Тая изо всех сил оттолкнулась от топкого дна, выныривая в реальность, как тонущий пловец. Перекатилась на бок, кашляя, свернулась клубком, сдерживая приступ рвоты.

- Тай, ты чего?! – встревоженно подскочила Марька, но Тая не могла ответить.

Она лежала, закрыв лицо руками, трясясь всем телом, и слышала, как у неё за спиной трескается штукатурка.
По стене с мозаикой чёрной молнией побежала трещина. Ветвясь, скользнула от потолка вниз, раскалывая надвое мозаичный недостроенный ДК, уткнулась в пол – но не остановилась.

Марька вспрыгнула на ноги и чуть не упала снова: трещина в полу за считанные мгновения разошлась маленькой пропастью, разделилась надвое – и здание содрогнулось, когда кусок каменной плиты тяжело ухнул куда-то вниз…

В распахнутую пасть подвала.
Марька застыла, но всё вновь стихло: похоже, крыша рушиться не собиралась, и остатки пола казались крепкими.
Тогда она медленно, шаг за шагом, стала подбираться к провалу.

- Нет! Стой! – крикнула было Тая, но голос сорвался. Неужели Марька не видела?! Неужели не…

Ей нужно было вскочить, схватить Марьку, оттащить от дыры, но Тая не могла. У неё в ногах не было костей, а в руках – силы; она сидела на полу и смотрела, точно зная, что сейчас случится что-то, необратимое и страшное.

Из-за неё.

Марька аккуратно, видно, боясь, что край обвалится, подошла совсем близко к зияющей в полу черноте, и тогда из мрака вырвалось оно.
Оно было болезненно-белое, бледное, как лапа пещерного протея, как пять могильных червей, никогда не видевших солнца. Черви ухватились за край ямы, впились ногтями в недо-мраморные обломки…
Это было что-то настолько нереально-бредовое, что Таин мозг не сразу сумел составить то, что видит, хоть во что-то целое. Понять, что в край провала в полу вцепились две белые, неживые руки.

И то, что они вытащили за собой…
Тая не смогла назвать это «человеком». Да, наверное, оно когда-то было человеком, но не теперь.

Может, какой-нибудь писатель сказал бы, что эта штука – порождение ночных кошмаров, но Таино подсознание, генерирующее сны, никогда не придумало бы такое.
Отныне, если бы её спросили, как выглядит существо, много лет пролежавшее замурованным в стену под землёй, она бы точно знала, как.
Наполовину разложившееся, наполовину иссохшее. Безволосая мумия. Вместо лица – три чёрных провала: глаза и рот.

Оно вытянуло себя из дыры целиком, и Тая увидела, что у него нет ног. Вообще нет ничего ниже поясницы.
Наверное, ноги придавило обломком, и позвоночник не сдюжил.
Оно выбросило руки вперёд и подтянуло за ними тело. Шлёп-вшшух. Шлёп-вшшух.

Оно ползло.

Ползло к застывшей в ступоре Марьке.
Тая хотела крикнуть ей, но горло сдавило стальными тисками. И только когда Марька закричала, Тая завизжала тоже.

Этот визг был как первый плач новорождённого, расправляющий лёгкие, и Тая вдруг вспомнила, как двигаться и дышать. Одним диким движением вскочив на ноги, она рванула…

К дверям.

Не к яме. Не к Марьке на помощь.
Конечно, она не должна была. Нужно было хотя бы попытаться помочь. Это было бы правильно. Но в ту секунду Таю гнал бестолковый, животный инстинкт, и она не могла хотеть ничего, кроме того, чтобы оказаться не здесь. Марька, сестринская любовь, представление о том, как должны поступать хорошие девочки – всё это вдруг стало пустым звуком, абракадаброй без всякого смысла. Значение имело только одно: бежать.

Спастись.

В конце концов, она видела. Видела всё, что показала ей мозаика на стене, и это было сильнее любого голоса рассудка и любой железной воли.

- Тая! Тая-яя!..

Она затормозила, чуть не пропахав пятками пол. Обернулась через плечо.
Оно – это, из ямы – цепко держало Марьку за щиколотку.

Тая должна была вернуться.
Должна была сделать хоть что-то.
Вместо этого она рванула на себя стеклянную дверь и вниз головой нырнула в ослепительно яркий летний полдень.

Ей всё равно не спасти Марьку самой. Она позовёт на помощь. Да. Нужно позвать на помощь, вот и всё. На набережной полно народу. Они помогут Марьке. Они…

Тая бежала по пустырю вокруг ДК, как по страшному сну, где тебе очень нужно торопиться, а ты не можешь сделать ни шагу. Бетонные плиты на земле засасывали налитые свинцом ноги, словно зыбучий песок, воздух стал густым, как смола, и не пускал вперёд; Тая выбивалась из сил, но ближайшая палатка с мороженым, граница обжитой, человеческой, радостной части мира, не становилась ближе.

- Помогите! – отчаянно закричала Тая, надеясь, что её услышат там, в этой другой вселенной, до которой ей никогда не добраться. – Кто-нибудь! Пожалуйста! Моя сестра! Там моя сестра!..

Люди, залитые солнцем, благодушные и беззаботные, начали оборачиваться в её сторону, и натянутый до предела резиновый канат, привязавший её к ДК, наконец порвался, и она пущенным из пращи камнем влетела в пёструю, пахнущую по́том и сладкой ватой толпу, прямо в объятия какого-то толстого дядьки с седыми усами.
- Ну, ну, девонька, ты чего? – озадаченно прогудел он, подхватывая её, чтобы она не упала.
Тая уткнулась лицом ему в грудь и зарыдала в голос.
∗ ∗ ∗

Полицейский выслушал Таин рассказ, не перебивая. Когда она закончила и замолчала, всхлипывая в бумажный платок, он опёрся локтями на стол, подался вперёд и задушевно спросил:
- Гражданочка, вы что употребляли?
Тая уставилась на него, шмыгая носом, а он поправил на столе какие-то бумаги и пояснил:

- Место происшествия мы осмотрели. Никаких чудовищ не нашли. Следов борьбы – тоже. Свидетелей, кроме вас, нет… Таисия Павловна, может, вы с этой вашей Марианной Павловной нашли тихое местечко, чтобы, так сказать, закинуться, но её, как это у вас говорится, не проняло, ей стало скучно, она ушла, а вы и не заметили?

Там, на набережной, собравшаяся вокруг Таи толпа быстро привлекла внимание полицейского. Он пошёл с ней к ДК – даже не пошёл, побежал, наверное, заразился ужасом, плещущимся у Таи в глазах.

Марьки не было.

Не было ни крови, ничего. Только безжизненный провал в полу, равнодушное солнце из окон и мёртвая тишина.

Тая пыталась звонить Марьке на мобильник, но тот был вне зоны.
Она без остановки твердила о пропавшей сестре, и тот полицейский вызвал кого-то, чтобы Таю отвезли в отделение. Теперь его коллега сидел напротив и смотрел на Таю, как скептик-родитель на глупого ребёнка, кричащего, что у него в шкафу живёт бабайка.

- Нет, - сказала Тая, стараясь держать в руках хотя бы остатки себя. – Мы даже пива не пили, п-просто... П-пожалуйста, найдите её, пока… пока он не…

Голос сорвался, и закончить она не смогла.
Полицейский вздохнул.

- Если хотите, пишите заявление о пропаже, - сказал он, пожимая плечами. – Но поиск мы начинаем только через двое суток. Сами увидите, она за это время три раза ещё вернётся.

Не вернётся.

- С-сообщите в ирреальный отдел, - попросила Тая. – Это же… это же п-происшествие паранормльного х-характера!..

Полицейский поморщился.

- Дела передаются в ирреальный отдел только при наличии весомых доказательств, - сказал он. – А то на каждого алкаша дядю Васю, орущего в подвале, как полтергейст, пришлось бы бригаду высылать. Вы этого вашего ползуна случайно на видео не засняли?

Тая помотала головой.

- То-то и оно. Да и вообще, прежде всего, ну вот кто вас просил соваться в этот дворец культуры? Дом, между прочим, аварийный. Если бы вас крышей пришибло, вы бы тоже на монстров грешили?

- А тем, кого изнасиловали и убили, вы тоже говорите, что они сами виноваты? – спросила Тая.

Полицейский помрачнел.

- Так. Вот что, Таисия Павловна: или вы перестаёте тратить моё рабочее время, или я вас отправляю на анализ крови. Переночуете у нас, а там уж посмотрим, пили вы что-нибудь или нет…

Тая вырвалась из отделения, как из камеры пыток, и долго стояла, моргая в ярком свете дня. Заявление она писать не стала. С тем же успехом эти люди могли начать искать Марьку не через двое суток, а через сто лет.
В кармане зажужжал телефон, и Тая вздрогнула, как вспугнутый заяц. Трясущимися руками, едва не уронив, достала его, взглянула на экран: мама.
Они с Марькой пообещали маме, что погуляют часик и придут помогать готовить обед.
Тая тупо смотрела на дисплей, пока телефон не перестал вибрировать ей в руку.

Что она могла сказать? «Прости, мы полезли куда не надо, и Марьку украл кошмар из-под земли, а я просто стояла столбом»? «Не знаю, разве я сторож брату моему»?!

Тая проглотила подступившие к горлу слёзы и заставила себя думать.
Кому звонить? Какой-нибудь «Лизе Алерт»? Кидать клич на форумах про любительские расследования паранормальщины?

Да кто ей поверит?

Она помнила со школьных уроков обществознания: сведения, полученные человеком посредством паранормальных способностей, не могут считаться весомым доказательством в суде, и так далее, и так далее, и так далее. Просто потому, что нет способа выяснить, врёшь ты, галлюцинируешь или правда ловишь сигналы из космоса.
Вот бы папа был здесь.
Тая представила, какими глазами он бы на неё посмотрел.

«И ты оставила её там?!»

Она всхлипнула и снова схватилась за телефон.
Почти все ссылки в гугле по запросу о жившем в их городе убийце-людоеде вели на глупые городские легенды, и только одна – на скан заметки тридцатилетней давности в какой-то жёлтой газете. Похоже, эту историю замалчивали, чтобы не создавать паники. Ещё бы – девять жертв за полтора года… Девочки от двенадцати до шестнадцати лет, которых находили… вернее, их самих – уже не находили.

Только кости и снятые с головы волосы.
Последней жертвой была Надежда Мельник. После неё маньяк, которого никак не могла поймать милиция, исчез сам.

Словно сквозь землю провалился, подумала Тая и поняла, что ещё немножко – и она начнёт истерически смеяться. Хохотать в полный голос, до тех пор, пока не захлебнётся и не упадёт.

Толком не понимая, что читает, она пролистала заметку до конца, и её взгляд зацепился за самое важное.
«Предположительно, изверг расправлялся со своими жертвами в здании заброшенного склада по адресу…»

Навигатор показывал, что дотуда минут сорок пешком.
Они с Марькой не планировали ходить далеко, и кошелёк с деньгами и проездным остался дома.
Тая побежала.

Зажжённые безжалостным солнцем окна выжигали глаза. Вокруг было так ярко, что Тая едва могла рассмотреть маршрут на экране. Снова позвонила мама. Снова. Снова. Тая сбрасывала, не думая. Вокруг неё началась бывшая промзона, переродившаяся в модный краснокирпичный квартал лофтов, пабов и арт-пространств.
Склад снесли.

Тая вынырнула из-за угла, скрывавшего нужный ей дом, подняла голову и ослепла от блеска стеклянного фасада новенького бизнес-центра.
Чему удивляться? Кто допустит, чтобы кусок земли в городской черте простаивал без дела?
У Таи больше не осталось идей.
Она сделала всё, что могла. То есть ничего.

Можно было возвращаться домой. Рассказывать маме, плакать в подушку, пока не уснёшь, и писать заявление о пропаже.
Бросить Марьку снова.
Стены здания напротив бизнес-центра были во всю высоту расписаны цветами здоровенного вьюнка, у которых порхали перекормленные нарисованные колибри. На тротуарах стояли рекламные тумбы с афишами артхаусных театров и концертов никому нормальному не известных групп.
Тая собрала всё, что от неё осталось, и устремила на картинки.
Марька. Марианна. Рыжие волосы, зелёная футболка, серые глаза. Похожа на меня, но чуть выше и чуть стройнее. Чуть старше.
Моя сестра.

Вы. Не видели. Мою сестру?
Колибри бестолково молчали. Патлатые девушки, разбивающие гитары об сцены, и нежные юноши за фортепиано бросили Тае в лицо с афиш сбивающий с толку ворох обрывков музыки, аплодисментов и отблесков студийного света – память о том, где и как делались эти фото.

Марьки не было.

И тогда где-то у Таи внутри сорвало резьбу.
Она рванула вниз по улице, не разбирая дороги, не зная и не думая, куда бежит. Её глаза выхватывали из мира вокруг граффити и вывески, аэрографию на машинах и детские рисунки на асфальте, десятки и сотни картин, обступающих её со всех сторон, и она молча кричала каждой: «Марька! Вы не видели Марьку?!»
Матерный деструктивный стрит-арт помнил страх уличных художников, прислушивающихся, не едет ли полиция, витрины магазинов белья – привычную рутину ретушёра, фотошопящего моделей до полной непохожести на реальных людей. Выброшенная кем-то в урну газета с идиотским энтузиазмом выкрикивала тексты напечатанных в ней статей.

Марьки не было.

Тая бежала, не останавливаясь. Там, на набережной, её тело было таким тяжёлым, что не поднять; теперь ей казалось, что у неё выросли крылья. Дома, улицы, трамваи слились в сплошной, размытый фон для картин, которые она хватала, не думая. У неё в голове не осталось ни одной мысли – она стала сетью, ситом, синим китом, фильтрующим воду в поисках невидимого глазу. Разум бы только мешал.

Когда Тая наконец запыхалась и встала, она обнаружила себя в незнакомом районе. Заблудившейся. Безнадёжно.
Только тогда ей в голову пришло, что умнее было бы начинать искать от дверей ДК.

Она вытащила телефон; тот показал семь пропущенных от мамы, мигнул и погас.
Батарея села.
Тая понятия не имела, как выйти отсюда к реке. Но не стоять же было на месте.

Солнце спряталось за крыши, превращая улицу в тенистое ущелье, и Тае стало чуть легче. Она бежала, продолжая замечать картинки вокруг, уже почти машинально спрашивая их без особой надежды и просеивая белый шум их ответов. Рекламная листовка, лежащая на земле, помнила клевавших её голубей. Трёхногая кошка, нацарапанная на тротуаре – потные неуклюжие пальцы ребёнка, сжимающие мел.
Тая помнила, как Марька кричала её имя.
Помнила, как обернулась – и побежала дальше.

Как могла вернуться. И не вернулась.
Реки нигде не было. Тая с Марькой ушли из дома без четверти полдень; сколько времени было сейчас? Пять часов? Шесть? Солнце, сверкнувшее сквозь арку в доме через дорогу, из белого стало жёлтым.
И тогда Тая услышала шум воды.
Она рванула к нему, как умирающий от жажды в пустыне, но не нашла реку.
Это река нашла её.
Улица шла чуть под уклон, и на проспекте, пересекающем её под прямым углом, вздыхая, плескался слой воды в палец толщиной.
Машины рассекали его колёсами, оставляя за собой пенный след, как катера; обрызганные пешеходы гневно кричали им вслед. Тротуары пока оставались сухими, но вряд ли надолго.
Две женщины стояли на высоком крыльце супермаркета и смотрели на всё это безобразие сверху вниз.

- Ну, здрасте! – сказала одна, уперев руки в бока. – Разлив, что ли?! А предупредить, конечно, было нельзя!

- Да какое там, - хохотнула другая.

- Для них это, небось, для самих неожиданность. Как снег каждую зиму.

Первая вздохнула.

- А я сегодня, как назло, в новых туфлях…

Тая едва успела затормозить перед поребриком и остаться на «берегу».
Только Разлива ей не хватало.
Обыденное стихийное бедствие, Разливы случались каждый год. Река вдыхала слишком глубоко, ей становилось тесно в берегах, и она выходила за них, на день или два разгоняя людей по норам. Потом вода сходила. Наверное, ей было скучно вот так вот стоять, а не спешить к далёкому морю.

Сколько Тая себя помнила, вокруг было полно рекламы герметичных окон для первых этажей, а квартиры выше второго стоили дороже чуть ли не вдвое. А ещё на время Разливов отменяли уроки, а это всегда было хорошо. Вот только…
Как? Как она станет искать дальше, когда город превратится в архипелаг клаустрофобных многоэтажных островов?

Огромность всего вокруг вдруг навалилась на Таю чудовищным весом – так ощущается в темноте пещеры тяжесть нависших над тобой тонн камней. Десятки улиц, сотни домов, уйма квартир, чердаков и подвалов. Тёмных переулков. Дворов-колодцев. Заброшенных строек на окраинах. Мусорных баков.
И поднимающаяся прямо на глазах – вон, уже в два пальца высотой – вода.

Тая подобрала подол длинной юбки и побежала дальше.
Просто потому, что не могла придумать ничего другого.
Просто потому, что бежала от самого провала в полу заброшенного дворца культуры и уже не могла остановиться.
Начинало смеркаться, и вдоль улиц один за другим зажигались фонари. Таины разношенные голубые кеды шлёпали по лужам – вода наступала на тротуары. Прохожие, не успевшие разбежаться кто куда, чертыхаясь, гуськом пробирались по высоким поребрикам, спасались на ступеньках подъездов; какой-то парень на парковке около фитнес-центра вопил в телефон, что только-только помыл машину. Автобусы проплывали по улицам-рекам, как киты, поднимая волны, бьющиеся о стены и столбы.
Тая не старалась остаться сухой.
Когда воды стало ей по колено, она завязала юбку узлом на бедре – та мешала, мокрой тряпкой волочась следом. В магазинах на первых этажах от греха выключили электричество, но света фонарей хватало, чтобы Тая могла видеть вывески и картинки в витринах.

Она бежала мимо кислотных надписей, намалёванных баллончиками на стенах, и с домов осыпа́лась штукатурка. В книжном взвыла пожарная сигнализация, когда все книги, обложки которых были видны в широкие окна, разом начали тлеть и дымиться. Реклама интим-знакомств, пестреющая сердечками и силуэтами непохожих на правду женщин, отваливалась от стен, как осенние листья, и сворачивалась в трубки, словно от сильного жара.
Никто из них не видел Марьку.
Тая знала, что бежать по воде должно быть тяжело, но она не устала. Она вообще не чувствовала своего тела. Ей не было холодно, не хотелось есть, хотя с завтрака прошло уже добрых полсуток.

Голод.

Она вспомнила сосущий, зияющий, смертельный голод, который чуть не затянул её там, в чужой памяти, будто чёрная дыра, и побежала ещё быстрее.
Ночное небо накрыло город тёмно-синей перевёрнутой чашкой. Улицы опустели. Блики фонарей золотой чешуёй плясали на воде. Вокруг не было ни одной машины, и Тая свернула с тротуара прямо на проезжую часть.
И чуть не рухнула лицом вниз, запнувшись за что-то склизкое.

Рыба.

Здоровенная чёрная рыбина проплыла ей прямо наперерез, мазнув боком по голым ногам. За ней – ещё одна и ещё…
Тая подняла голову и похолодела.
Они шли вверх по улице целым косяком, таким огромным, что над ними бурлила вода. Те несколько первых просто вырвались вперёд, но остальные поспешали следом.
И Тая была прямо у них на пути.
Быстрее, чем за один удар сердца, она поняла: они собъют её с ног. Повалят, утащат за собой. И даже не заметят.

Она замерла, как кролик в свете быстро несущихся навстречу фар – и увидела прямо перед собой рекламный стенд на высоком бетонном постаменте.
Тая запрыгнула на возвышенность в последний момент. Слыша, как проносится мимо рыбий вихрь, прижалась щекой к листу пластика, защищающему висящий на стенде плакат, и…

Девушка. Девушка под землёй. Слушает землю. Тревожит землю. Плачет, захлёбываясь, и рельсы вздрагивают в такт. Каждый удар загнанного сердца – через ступни – через толщу земли – в колёса стоячих поездов. Тутук-тутук. Тутук-тутук.

Шлёп-вшшух.
Шлёп-вшшух.
Шлёп-вшшух.

Тая с криком отпрянула от стенда. Спиной вперёд плюхнулась в воду, вынырнула, задыхаясь и отплёвываясь, осталась сидеть в ней по грудь.
Над ней нависала большая подсвеченная карта города – и схема метро.
Каждая цветная линия знала, что там, в её тоннелях. Каждая точка станции слышала, что происходит в чреве земли.

Где девушка слушает землю.
Когда Тая вброд добралась до ближайшей станции метро, воды ей было уже по пояс. В ярко освещённом павильоне за прочными прозрачными дверями собралась небольшая толпа.
Ещё в младших классах детей учили на уроках ОБЖ: если во время Разлива ты далеко от дома, прячься в метро – у станций герметичные двери…
Мужчина в форме охранника как раз запирал последнюю из них изнутри.
Тая не знала, почему он делает это только сейчас – разве не следовало закрыться гораздо раньше? Всё, что она знала – это что у охранника на шее татуировка в виде корявого ощерившегося дракона.
Ещё за несколько шагов до входа Тая сверкнула на дракона глазами, и тот забил крыльями, как чокнутый голубь. Его хозяин заорал и отпрянул, зажимая ладонью шею, на которой быстро наливался безобразный лиловый кровоподтёк.
Тая врезалась в дверь всем весом тела и ввалилась внутрь в тугом, радостно рвущемся в пустое пространство потоке воды.
Вокруг завопили на разные голоса, кто-то кинулся Тае навстречу, несколько пар рук сразу потянулись её схватить, но она даже не взглянула в их сторону. Увернулась от самых прытких, промчалась мимо ряда висящих на стене экранов, по которым крутили ролики о безопасности – и те взорвались у неё за спиной каскадами искр. Крики стали громче, но Таю больше не настигали – всем теперь было не до неё.
]]> Lzkqaqgkjw75r5THEAzc2020-07-06 09:11:56Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/Lzkqaqgkjw75r5THEAzc#Lzkqaqgkjw75r5THEAzc Автор: Chainsaw Источник: https://mrakopedia.net/ ---- Проклиная своё любопытство, я прошу вашего совета. Вряд ли вы в силах помочь, но я попал в беду, и мне не к кому больше обратиться. "Здесь все мои друзья" — смешно, но для меня это не совсем пустой звук. И пусть моя история п... All

Автор: Chainsaw
Источник: https://mrakopedia.net/
----
Проклиная своё любопытство, я прошу вашего совета. Вряд ли вы в силах помочь, но я попал в беду, и мне не к кому больше обратиться. "Здесь все мои друзья" — смешно, но для меня это не совсем пустой звук. И пусть моя история послужит вам: кому-то развлечением, кому-то предостережением . Знаю, аноны, что-то внутри вас (какая-то крохотная, почти задушенная рациональностью и цинизмом часть), читая эти треды, всё равно произносит: "а что, если правда?". Я знаю это по себе. Прислушайтесь к ней в этот раз.

Впервые я попал на Станцию в возрасте шестнадцати лет. Возвращаясь домой, я беспокоился только о том, чтобы не спалиться перед предками — настолько я был нетрезв. Дело шло к закрытию метро, я сидел в вагоне и полностью сосредоточился на том, чтобы удержать внутри некоторое количество выпитой в падике водки вперемешку с сухариками, что послужили нам единственной закуской тем зимним вечером. К счастью, вагон был пуст. Меня ждала конечная остановка, и за бубнежом динамиков я не следил.

Когда поезд в очередной раз со скрипом замер, хлопнув дверьми, я краем сознания зафиксировал какую-то странность. Может, освещение было более тусклым, чем должно быть в пустом полуночном метро, или эхо — более гулким. Минута шла за минутой, на станции за моей спиной было чересчур тихо. Подняв голову, которую до того обхватывал руками, пытаясь справиться с "вертолётами", я повернулся, чтобы взглянуть в окна вагона. Слабоосвещённая платформа была заполнена молчащими людьми. Ряды женщин и мужчин неподвижно стояли плечом к плечу, вплотную к вагону, всего в паре десятков сантиметров от меня. Они словно старались заглянуть внутрь сквозь пыльное бликующее стекло. Их плотный строй пересекал открытые двери, загораживая проход, и уходил в обе стороны, насколько хватало глаз. Плечи и головы терялись в полумраке между широкими мраморными колоннами, подпирающими странно низкий, давящий потолок. Станция была забита битком, как случается только утром, в самые часы пик, когда очередной поезд опаздывает. Тишина, повисшая над толпой, была неестественной, невозможной для такого количества собравшихся в одном месте людей. Как ни вслушивался, я различал только собственное ставшее вдруг тяжёлым дыхание. Никто не переступал с ноги на ногу, не шептался, не кашлял. Никто не сделал и шага в совершенно пустой вагон. И тут я понял, что это вообще не люди. Что-то перестроилось: не столько в пространстве, сколько в моих глазах. Так бывает со стереокартинками: разглядев суть, ты уже не можешь её развидеть, ведь с самого начала она находилась прямо перед тобой.

Всё пространство станции занимали картонные ростовые фигуры, повторяющие очертаниями спокойно ожидающих прибытия состава пассажиров. Небрежно раскрашенные, эти куски фанеры только спьяну либо сослепу можно было принять за живых людей. Цветное пятно вместо дамской сумочки тут, едва обозначенная крупная клетка коричневого пиджака там. И у всех — едва намеченные черты лиц. Всего лишь размалёванные декорации детского кружка самодеятельности. На потолке горела дай бог треть всех ламп, добавляя плоскостям кажущегося объёма, а водки было выпито изрядно, иначе я заметил бы это сразу.

Когда двери, зашипев, захлопнулись, я едва не вскрикнул. Диктор из динамиков объявил следующую остановку, и я, как заворожённый, смотрел на проплывающие мимо ряды безликих плоских фигур, пока всё не отрезала чернота тоннеля. Но что это было — думал я, сползая по сиденьям и вытирая шапкой взмокший от испуга лоб. Случайно переключившаяся стрелка отправила поезд на секретную ветку, и я увидел метро-2? Я слышал где-то, что на технических, служебных станциях действительно низкие потолки и нет украшений вроде всякой лепнины. Может, это была одна из таких, а городские службы используют эти помещения как склады барахла и реквизита для очередного фестиваля варенья? Почему бы и нет. Страх прошёл, сменившись жгучим интересом. Я из тех ребят, кто с удовольствием исследовал бы секретные ветки метро или заброшенные коллекторы, просто случая как-то не представлялось, и я ограничивался чтением диггерских сайтов. Теперь же удача сама прыгнула в руки. Очень жаль, что от неожиданности я затупил, ведь можно было сделать потрясающие фотки, похвастаться ими на форуме и заодно расспросить старожилов. Совершенно необходимо снарядить экспедицию на таинственную Станцию. Конечно, я не собирался спрыгивать на рельсы и идти назад по туннелю в её поисках. Но раз меня занесло сюда однажды, может повезти ещё раз. Следует как минимум быть к этому готовым, решил я, затем проверил часы и записал на ладони примерное время встречи с так взволновавшей меня загадкой.

Кстати, не спрашивайте, на какой ветке я живу или где находится Станция. Менее всего мне хочется, чтобы кто-то из вас повторил мой путь.

* * *

Шло время. Поначалу я специально катался по этому перегону поздно ночью, но безрезультатно. Затем стал делать это реже. За первоначальным воодушевлением пришло разочарование, потом скука. Пришлось признать: была ли то ошибка машиниста или сбой стрелки, глупо надеяться, что случай повторится, да ещё и аккурат когда я нахожусь в поезде. Пару раз я травил эту байку в сети и одноклассникам за пивом, получая в ответ справедливые насмешки. Странная станция забылась на годы, я жил своей обычной жизнью. Готовился к ЕГЭ, ходил по репетиторам, участвовал в олимпиадах, ссорился с родителями, познакомился с девушкой и по уши влюбился в неё (и драматично расстался спустя год), поступил в институт. Сдал, с горем пополам, первую сессию. Возвращаясь домой после потрепавшего нервы экзамена, я листал прихваченную с собой книжку, но не понимал ничего из прочитанного — был мыслями далеко, строил планы на лето. Поезд притормозил, и я застыл на месте ещё до того, как прекратила шипеть пневматика дверей. Пальцы, переворачивавшие страницу, не закончили движение. Воспоминание о Станции вернулось мгновенно и полностью. Без определённой причины, но и без всяких сомнений, не успев поднять голову от страницы, я совершенно точно знал, что это случилось вновь. Я посмотрел в окно.

Станция была полна людей. Нет, не картонных подобий, как тогда, — именно людей. Возможно, на этот раз длинные лампы давали больше жёлтого света: платформа просматривалась почти насквозь, и только противоположный перрон расплывался в тенях. Однако люди стояли и там. Могло показаться, что все смотрели на подошедший состав, но это было не так: глаза их были закрыты. Льющийся с низкого потолка свет делал кожу на обращённых ко мне лицах неестественно гладкой. Или дело было не в нём? На ум пришли восковые фигуры из бродячего парка аттракционов, который я посетил однажды в детстве. Но даже у тех кукол на отливающих желтизной лицах были старательно прорисованы поры, имелась текстура кожи, морщины и родинки. У этих же кукол не было ничего, даже ресниц. Или выражения.

По мере того как я вглядывался в темноту, место всё больше утрачивало сходство с настоящей станцией метро. Над собравшейся в тесной подземной камере толпой волнами, словно сквозняки, летали шорохи, из одного конца зала в другой. Несли они с собой тихий многоголосый шёпот, или это мне только почудилось? С трудом поднявшись со скрипнувшего сиденья, я сделал два медленных шага вперёд, изнывая от неопределённого страха. Страх рождался от непонимания происходящего, от его полной неестественности. И всё же мне хотелось рассмотреть открывшуюся сцену как можно лучше.

Фигуры не были полностью неподвижны. Встав в дверях вагона, я видел, как они едва заметно переминаются, перебирают пальцами висящих вдоль тела рук. Немного покачивался портфель, который держал пожилой мужчина. Женщина за его плечом, не открывая глаз, слегка повела головой в мою сторону, будто прислушиваясь. Напряжённый, готовый бежать или драться, если потребуется, я приблизился к первому ряду людей почти вплотную. С такого расстояния я смог подтвердить возникшую у меня догадку: все они были похожи на обмылки, покрытые текстурами, на плохо прорисованных персонажей из игры с выкрученным на минимум качеством картинки. NPC с отключённой анимацией и сломанными скриптами. Рука старика представляла собой единое целое с ручкой портфеля, воротник рубашки его соседа плавно переходил в его же шею. Волосы блестели, будто пластиковые. И всё же они были... живые. Под закрытыми, подрагивающими веками сновали из стороны в сторону зрачки, как бывает у людей на быстрой стадии сна. Хотя передо мной, конечно, стояли не люди. Станция за прошедшие с нашей первой встречи два года вырастила себе урожай более правдоподобных пародий, но суть их оставалась неизменной: раскрашенные картонки.

Я огляделся по сторонам. Воздух на Станции не пах ничем, словно его пропустили через стерилизатор. В длину платформа оказалась гораздо короче, чем следовало, так что поезд скрывался под сводом туннеля всего в одном вагоне справа и слева от моего. Не считая армии безмолвных, видящих сны манекенов, я был здесь совершенно один. Откуда-то сверху, из темноты, донёсся короткий скрип и шипение репродуктора, как если бы кто-то нажал на клавишу включения микрофона, но потом передумал говорить.

И свет... Что-то странное было здесь со светом, он очень неправильно стекал с плафонов потолочных светильников, на границе зрения смещаясь по спектру из мутно-жёлтого в оттенки ультрафиолета. Совсем не так, как вёл себя свет в вагонах, да и вообще какой угодно нормальный свет. Почему-то именно эта ерунда со светом напугала меня сильнее всего, увиденного на Станции до сих пор. Я торопливо отступил вглубь вагона, который интуитивно считал безопасным местом, пытаясь держать сразу всё пространство под контролем. Старался даже не моргать. Мне показалось, что звук, который я принимал за шёпот, порхающий по толпе, усилился. В той стороне, откуда он приближался, истуканы зашевелились немного активнее: я увидел медленно закачавшиеся головы. Кивок туда, кивок сюда. Ближе. Ещё. В следующую секунду звук утонул в шипении закрывающихся дверных створок, и поезд тронулся.

Я несколько успокоился и пришёл в себя только на следующей станции, увидев там самых обыкновенных, настоящих людей: бомж спал на лавочке, к нему целеустремлённо направлялся милицейский патруль, старая бабка рылась в сумках и ругалась себе под нос. Глубоко вдохнул воздух: ни намёка на стерильность, чему изрядно способствовал бомж. Поднимаясь бегом по эскалатору (у меня, похоже, случился первый в жизни приступ клаустрофобии), я думал о толпе, оставшейся там, на тёмной станции, и о приближавшемся по ней шорохе, шёпоте. Словно кто-то пробирался ко мне, раздвигая стебли, через ночное поле.

* * *

На следующий день, прохаживаясь мимо стеллажей строительного магазина, я размышлял о человеческой природе. Я знаю немало людей (и вы наверняка тоже), кто, столкнувшись с загадкой, с чем-то настолько ненормальным и пугающим, сделал бы всё, чтобы забыть про случившееся, не входить в соприкосновение больше никогда. И это разумный подход, с эволюционной точки зрения. О да. Не спускаться без нужды в тёмную пещеру — правило номер один, способствующее выживанию вида. Но, — думал я, подбирая подходящую верёвку и карабины, — должны быть, наверное, и те, кто полезет в пещеру не задумываясь. Малый процент прирождённых исследователей, группа с высоким, надо полагать, уровнем смертности. А иначе, сосредоточившись сугубо на выживании, вид погрузится в стагнацию.

Как поступили бы вы на моём месте? Неужели просто забили бы, оставили всё на своих местах? То, что я видел там, в этом кармане (чужого?) пространства, было стопроцентной подделкой. Ненастоящей реальностью, застигнутой в процессе мимикрии. Это, чёрт возьми, полностью меняет наше представления об устройстве мира! Столкнувшись с подобным, нельзя просто развернуться и, насвистывая, уйти! Мне. Нужно. Объяснение. Что это? Что это такое? Портал в параллельное измерение, точка соприкосновения миров? Неизученное явление природы? Возможно ли, что убогое подобие новой станции метро самозародилось под воздействием объективных факторов среды и неизвестных нам законов физики? Выросло на ветке метрополитена, словно уродливый клубень, подобно тому, как, кристаллизуясь, вода неизбежно образует одинаковые стройные структуры? В конце концов, способность неорганики к самоорганизации известна и не является чем-то невероятным.

Нет, чушь. Уперевшись застывшим взглядом в магазинные полки, я прикидывал варианты. Что, если оно опасно? Разве за самой по себе попыткой притвориться не должен скрываться разум, в чём-то сходный с человеческим? Злонамеренный разум, разум-охотник, и тогда вся станция — это его ловушка. Силки, расставленные на невнимательного припозднившегося пассажира. Но оно не атаковало меня... пока. Нужно постараться установить с ним контакт. С другой стороны, так ли необходим разум, чтобы охотиться? Хищные растения, например, успешно мимикрируют под листочки, покрытые привлекательной для насекомых росой, обходясь и без злонамеренности, и без разума. Возможно, там, на Станции, вообще не с кем налаживать контакт. А меня, стоит только ступить на плиты её пола, попросту сожрут.

Не будем сбрасывать со счетов и версию моего прогрессирующего психоза, сопровождаемого галлюцинации. Или, наконец, это всё ещё может оказаться классическим "вторжением извне", угрожающим всему человечеству. Столько вопросов, столько гипотез. Мне нужны были доказательства, чтобы привлечь к исследованию феномена (и если будет необходимо, к разработке мер защиты) других людей, поумнее меня. Среди профессорского состава моего института найдётся пара подходящих кандидатур: людей с умом достаточно острым и взглядами достаточно широкими, чтобы хотя бы выслушать меня. Но я должен буду привести очень, очень убедительные аргументы.

Так что лето я решил посвятить исследованию того, что упорно пыталось выдать себя за станцию метро. Сделал поездки регулярными, часами катался по короткому, в один перегон, кругу, чтобы выяснить оптимальные для появления Станции время и условия. Просеял гигабайты вздора в интернете в поиске похожих случаев, проверяя их на достоверность. Завёл лабораторный журнал, где подробно записывал всё, что представляло, на мой взгляд, малейшую научную ценность. И всегда, спускаясь в метро, держал оборудование наготове. Был во всеоружии. Думал, будто понимаю, что играю с огнём, что осознаю риск. Наивный придурок.

* * *

Превратив попытки обнаружить паранормальную область в рутину, со временем я стал более рассеянным. Сложно поддерживать фокус постоянно, месяцами катаясь по одному и тому же месту безо всякого результата. В итоге этим утром я попросту заснул в вагоне. Не удивительно, ведь каждый день я ехал к метро к самому его открытию, чтобы захватить безлюдные, утренние и вечерние часы. В прошлые разы я оставался один во всех трёх смежных вагонах, что помещались на Станции, вот и решил, что это необходимое условие. Угадал. А вторым условием оказалась потеря внимания. Пока я был сосредоточен на цели, Станции сложнее было меня... "подключить".

Не подумайте, это не просто догадки. Станция сама мне всё объяснила.

Проснувшись в гулкой тишине, я выругался про себя последними словами. Вокруг была Станция. Знакомые фигуры, только на сей раз почти неотличимые от людей, рядами (как посевы) уходили в темноту. Их было здесь несколько сотен, может, тысяча. Я содрогнулся при мысли о том, что некоторое время все эти твари наблюдали, как я спокойно сплю всего в метре от них. Справившись с собой, я сбросил на пол большой рюкзак и начал действовать.

Вытащив четыре раздвижных штыря (старомодная противоугонка, которую вешают на руль автомобиля), двумя из них я заблокировал двери в открытом положении, пробежал в другой конец вагона и повторил операцию там. Сверху и снизу, сверху и снизу, враспор. Это не заняло много времени, ведь я тренировался. Поезд не тронется с открытыми дверями: не позволит автоматика. Установил трёхногий штатив и включил одолженную у друга камеру. Прикрепил к вертикальной стойке небольшую бобину-трещётку с приличным запасом нейлонового шнура, второй конец которого прицепил на пристёгнутый к поясу карабин. Кажется, чем-то подобным пользуются ныряльщики. От резкого рывка катушка заблокируется, не даст утащить меня... куда-либо. Натянув толстые резиновые перчатки до локтей, я сунул в карман электрошокер, единственное своё оружие, и встал напротив молчаливой толпы, глубоко и медленно дыша. Стараясь если и не побороть овладевающий мной ужас, то хотя бы остановить сотрясающую тело дрожь, больше походившую на судороги. "Что я делаю, господи, что я делаю?!". Клянусь, никогда в жизни я так не боялся. Я вытянул руку вперёд и сделал шаг.

Прежде чем я смог кого-то коснуться, толпа распалась и отступила вглубь, разойдясь в стороны с синхронностью механизма, образуя коридор к центру Станции. Мне показалось, что слаженное это действие не отличалось по своему принципу от движения ног многоножки. Фарфоровые лица остались повёрнуты ко мне, многократно, до безумия усиливая эффект зловещей долины. Ряды от пятого и дальше тонули в полумраке, но, готов поклясться, некоторые из них широко улыбались. Их глаза плясали в неистовых саккадах под опущенными веками. Это явно было приглашением. Следующая секунда покажет, к чему именно: первому контакту или ужину. Пересилив себя, я, словно во сне, сделал шаг на платформу.

Ничего не произошло. Медленно разматывая верёвку, я брёл сквозь строй, сопровождаемый подразумевавшимися взглядами, которые ощущал всей кожей. Представьте себе, что за вами внимательно наблюдают статуи острова Пасхи. Тишина была почти полной. Тут и там раздавались перешёптывания, несколько раз донёсся приглушённый смех. Эхо моих шагов отражалось от сводов, проход неслышно зарастал телами за моей спиной. Оказавшись в самом центре, в узком круге, который освободили для меня слепые подвижные манекены, я оглянулся и едва не запаниковал, увидев, как сильно удалился от спасительного вагона: такого привычного, выделявшегося здесь своей банальностью. В окнах которого горел нормальный свет, не в пример здешнему. Напряжение нарастало, почти ощущаемое физически. Я беспомощно огляделся вокруг, не представляя, что делать дальше. И в этот момент бесчисленные глаза вокруг распахнулись. Скачущие зрачки замерли, сфокусировались на мне, а рты широко (слишком широко!) раскрылись. Сотни разинутых глоток издали оглушительный шум радиопомех, им вторил раздавшийся сверху стон и скрип станционных репродукторов. Многоголосый хор, родившийся из этого хаоса, постепенно сложился в слова.

— Тридцать шесть. Реактивация когнитивной подсистемы органического интерпретатора. Двадцать два. Подавление паразитных мотиваций подсистемы. Шестнадцать. Помехи в пределах допустимых значений. Десять. Инициирована подстройка к субъекту. Восемь. Калибровка сигнала. Пять. Устранение наводок. Три. Соединение установлено. Один. Ты слышишь? Ты слышишь?

— Заткнитесь! Тише, бога ради!! — зажимая руками уши и крича в ответ, я потерял равновесие и свалился в центре освещённого пульсирующим светом круга.

Громкость синхронного вопля снизилась прежде, чем я окончательно утратил слух, из полумеханического визга превратившись в церковную литанию. Теперь чёрные овалы ртов, не утруждая себя артикуляцией, издавали нараспев членораздельное бормотание, но смысл их слов всё ещё ускользал от меня. Ближайшее кольцо кошмарных существ, не сводя с меня глаз, принялось немного раскачиваться из стороны в сторону, их движение подхватили стоявшие сзади, и скоро я ощутил себя центром гипнотического танца.

— Интерпретатор готов к работе с субъектом. Обмен данными возможен, — пели они, покачиваясь. — Протокол: речь. Коммуникация путём вокализаций. Пропускная ширина канала ограничена возможностями реципиента к восприятию. Не волновая структура, углеродная основа, размерность три. Анализ завершён. Синхронизация вокабуляра завершена. Старт.

На последнем слове движение вокруг мгновенно прекратилось, на меня обрушилась тишина, нарушаемая только звоном в ушах. Так прошло несколько минут, а может и часов. Я едва смел дышать. Понял, что ноги затекли, и медленно поднялся, глубоко раскаиваясь в собственной безрассудной отваге, загнавшей меня сюда.

— Констатация отсутствия враждебных намерений, — серьёзным голосом произнесла маленькая девочка прямо за моей спиной. Я крутанулся на месте.

— Запрос на обмен информацией. — пробасил толстяк в рабочем комбинезоне уже из другого сектора круга. — Обозначь свой идентификатор, субъект.

* * *

Да, поздравьте меня. Ура. Думаю, я стал первым человеком, вошедшим в контакт с разумной нечеловеческой сущностью. Такое ведь происходит не каждый день, а? И как у всякого исключительного события, у Первого Контакта нашлись свои... издержки.

Мы оказались такими разными. Невозможно разными. Он назвал мне своё имя ("идентификатор"), перебрав, похоже, весь мой небогатый словарный запас, которым был ограничен, в поисках подходящего термина. Его зовут Ио. Назови я его просто богом, не сильно погрешил бы против истины. Кстати, может я и заблуждаюсь в том, что стал первым, с кем заговорили существа его порядка. Просто раньше мы называли таких контактёров шаманами.

Не знаю даже, сколько времени мы проговорили, спотыкаясь буквально о каждый первый смысл в попытке передать его на тот конец провода, соединившего наши реальности. То, что наш разговор вообще стал возможен — настоящее чудо. Но время на Станции умеет выкидывать коленца. Поднявшись, наконец, на поверхность, вернувшись в наш мир, я почти не удивился, застав раннее утро всё того же злополучного дня.

Ио оказался кем-то вроде учёного в том непостижимом пространстве, где существует сам. Он обнаружил наше присутствие и счёл его любопытным (да, таким как он, оказывается, не чуждо любопытство). Опознал в нас до некоторой степени разумную, пусть, на его вкус, весьма своеобразную, форму жизни. Предпринял попытку установить контакт с наиболее восприимчивым её представителем, нашедшемся на предметном стёклышке его метафорического микроскопа. По чистой случайности подходящей особью оказался я. Увы, для нашего общения нашлись препятствия даже не технического, а принципиально-космологического свойства, несмотря на то, что сама концепция сознающего разума, если верить ему, носит универсальный характер.

Ио постарался описать сложность вставшей перед ним задачи методом аналогий. Собственно, большая часть нашего "общения" происходила путём подыскивания знакомых мне аналогий из доступной библиотеки образов. Так вот, вообразите, что вам вдруг захотелось поболтать с живущей в одномерном пространстве плесенью. Или с видом вирусов: кучкой способных к саморепликации молекул нуклеиновых кислот, которую и живой-то можно назвать только с очень большой натяжкой. Возникла проблема. Но Ио удалось её решить. Едва ли к этому существу применимы наши категории восприятия, но, клянусь, в какой-то момент мне показалось, что в тоне перебивающих друг друга голосов я слышу нотки самодовольства.

Всё, что я вижу вокруг, сообщил он, является научным оборудованием. Ио был неспособен напрямую "заглянуть" в наш плоский мир, как не могут наши учёные проникнуть на уровень кварков, и не имеет понятия, как именно выглядит Станция для меня. Но этого и не требуется. Проанализировав повторяющиеся структуры окружавшей меня обстановки, он вычислил наиболее частый паттерн и искусственно воссоздал по этим лекалам участок псевдопространства, который был неотличим (на его взгляд) от привычного для меня окружения. Воспроизводил его "с высокой точностью в рамках допустимой погрешности". Ведь субъект контакта должен чувствовать себя в безопасности, ха-ха.

Короче говоря, он разработал Станцию: интерфейс ввода-вывода, обеспечивающий трансляцию информации из одной реальности в другую, оптимизирующий поток данных для восприятия каждым из собеседников. И под конец поместил в него объект изучения — меня. Я сумел по достоинству оценить величие проделанный им работы. В конце концов, пользуясь его собственным сравнением, ему удалось понять, что думает и чего хочет подключенное к интерфейсу простейшее.

Но успех ждал его не сразу. Первая версия Станции оказалась недостаточно точной имитацией среды и спугнула "простейшее". Сделав выводы, он потратил дополнительные ресурсы на калибровку системы и повторил эксперимент. В этот раз субъект, как вы помните, проявил осторожную заинтересованность и почти отважился выйти на лабораторный стол. Но чего-то всё ещё не хватало. Ио перебирал и отбрасывал варианты, пока не набрёл на гениальное в своей простоте решение: ведь другие сходные со мной создания, роившиеся неподалёку, от природы наделены подходящим органическим интерфейсом для естественной коммуникации между особями! Так что он построил граф моих взаимодействий, выбрал другого субъекта, связь с которым (а следовательно, и уровень взаимопонимания) была максимальна, и включил его в состав своей системы в качестве компонента-интерпретатора. Эврика! Всё оказалось так просто. В нашем языке для этой технологии даже есть подходящий термин: "китайская комната". Пришлось повозиться, убрать излишнюю органику, сказал он, но в итоге цель была достигнута.

Думаю, уже в этот миг я всё понял. Дрогнувшим голосом я попросил Ио показать мне этот компонент системы, если это возможно. Тот лишь обрадовался моему интересу к его открытию: толпа образовала коридор, ведущий к ряду стоящих в углу помещения предметов, похожих на покрытые серой краской железные шкафы. Такие можно увидеть и в настоящем метро. Здесь они тоже, как выяснилось, скрывали в себе необходимое для работы Станции оборудование. На ватных ногах я прошёл к самому большому, в рост человека шкафу и потянул за дверцы. Оттуда излился, словно жидкость, уже знакомый мне мертвенный свет. Внутри, распростёртая на мерцающих тонких спицах, отчасти погружённая в гель, помещалась центральная нервная система человека, лишённая, как он и сказал, всей ненужной плоти. Как препарат в анатомическом музее, только это была не просто модель. Насквозь пронизанный сияющими нитями головной мозг переходил в ствол мозга спинного, опутанный чем-то, очень похожим на мицелий гриба-паразита. Ответвления периферических нервов оканчивались подобием коннекторов, утопленных в гнёздах того, что я назвал бы приборами или сенсорами, имей они менее тошнотворный вид.

Тщательно подбирая слова, я запросил прямой доступ к когнитивной подсистеме блока-интерпретатора, сказав, что это позволит повысить чистоту канала связи. Ио был заинтригован. Это оказалось так просто. Видимо, ему была неведома в том числе и концепция прямой лжи. Мицелий замерцал, сплетаясь паутиной исчезающе тонких волокон в новую, видимо, лучше отвечающую поставленной задаче конфигурацию. Некоторое время не происходило ничего. Затем из репродукторов, невидимых в темноте под потолком, раздался звук. Всхлип, переходящий в глухие, искажённые динамиками рыдания. И, наконец...

— Антон? — горестный, задыхающийся плач. — Антон, это ты? Где ты? Я ничего не вижу. Мне так страшно! Так больно! Господи, так больно. Оно заставляет меня переводить, снова и снова, без конца. — срывающийся голос Алины, моей бывшей девушки, отражался от каменных колонн, разносился над головами бесстрастной толпы. — Я не могу так больше! Пожалуйста, милый, убей меня! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! У-у-у-у-у-б-е-е-е...

Голос, что я некогда так любил, был поглощён каскадами ревербераций и закончился визгом петли обратной связи. Не в силах больше этого выносить, я опустил руку в карман и сжал рифлёный корпус электрошокера. Может быть, я смогу прекратить это, остановить её страдания!

Упала тишина.

Я не смог. Испугался того, что может сотворить со мной рассерженное, безумное, всемогущее божество. Когда звук неожиданно отключился, я отшатнулся от ящика, содержащего то немногое, что ещё осталось от моей Алины, и медленно опустился на колени. Шокер со стуком выпал из ослабевших пальцев на гранитные плиты пола. Прости меня, пожалуйста, прости! Но я не могу. Я не готов разделить твою судьбу, если Ио решит, что повреждённому компоненту требуется замена.

Затем я сбежал. Неся какой-то вздор, расталкивая недоумевающих кукол, я вбежал в вагон и несколькими ударами вышиб распорки из дверей. Те, словно того и ждали, сразу же сомкнулись, отрезая хор голосов, задающих какие-то вопросы. Я не слушал. Рыдал, прижавшись лбом к прохладному стеклу двери. Поезд увозил меня в реальный мир.

* * *

Поднявшись на поверхность, шокированный увиденным и тонущий в океане стыда за своё малодушное бегство, я сразу поплёлся к ближайшему супермаркету, чтобы купить водки и напиться до беспамятства, а потом ещё раз, и ещё. Хуже всего, что, даже погибая от отчаяния, ненавидя себя, я всё же чувствовал безмерное облегчение оттого, что спасся сам. Как ни старался, я не в силах был подавить паскудное, животное ликование какой-то части внутри себя, о существовании которой даже не подозревал. Всё своё оборудование, включая чужую видеокамеру, я так и бросил в вагоне, только в ту минуту плевать я на это хотел.

Должно быть, выглядел я ужасно. Старушка у входа, перекладывавшая продукты в авоську, цыкнула себе под нос, а скучавший у окна охранник переглянулся с кассиршей и последовал за мной меж полок, без особого усердия делая вид, что вовсе не следит за подозрительным покупателем. Я долго тупил у полки с алкоголем, а когда наконец протянул руку, чтобы взять наугад одну из бутылок, почувствовал, как на плечо мне опустилась тяжёлая ладонь.

— Молодой человек, — сказал охранник, странно и невпопад дёргая небритой челюстью, — поговорите с ним.

— Что? — я приготовился было оправдываться, что ничего не крал, и растерялся от такого захода. Охранник сморщился, как от острого приступа зубной боли.

— Поговори с ним, Антон. — челюсть его отвисла, из уголка рта протянулась ниточка слюны.

— Он хочет с тобой поговорить — произнесла сзади кассирша, глупо хихикнув. Её остановившийся взгляд не был направлен никуда конкретно. Из соседних проходов, толкая перед собой тележки, приближались всё новые покупатели. Белый свет флуоресцентных ламп вдруг показался мне немного необычным, словно одну из них тайком заменили на кварцевую, пока я не смотрел.

— Он не отпустит нас, милый. У него так много времени. Бесконечно много. — теперь голос раздавался из динамиков на потолке, заглушая тихую музыку. Я, не разбирая дороги, медленно пятился к выходу. Алина, а это был её голос, больше не плакала: наоборот, казалась ужасно спокойной, такой рассудительной. Терпеливой. И это было ещё хуже, чем когда она просила её убить. — Он мучает меня, знаешь? Он не понимает, но это так. Ты можешь остановить это. Пожалуйста. Ему нужно просто поговорить с тобой, ведь он такой... лю-бо-пыт-ный.

Услышав, как обезумевший от страданий призрак моей бедной девушки произнёс последнее слово, я не выдержал, развернулся и помчался домой. Один раз оглянулся, чтобы увидеть, как плавится и комками сползает с торца здания фасад поддельного супермаркета, которого (теперь я это вспомнил) никогда там не было. Возможности интерфейса растут прямо на глазах. Что следующим окажется подделкой — маршрутка, в которую я сяду? Аудитория в институте? Кто из моих знакомых и друзей, поплыв лицом, вдруг заговорит голосом Алины?

Я не могу жить в таком мире. Совершенно к этому не готов.

* * *

И вот, мы здесь. Вернулись к тому, с чего начали. Я дома, сижу за своим ноутбуком, но так ли это на самом деле? Ведь, разобрав разум Алины на запчасти, он овладел искусством воссоздания привычной мне среды почти в совершенстве. Сейчас, вспоминая, я замечаю мелкие огрехи, что видел по пути домой. Карта метро в вагоне, обзавёдшаяся парой новых линий. Вывески магазинов, написанные на странном языке. Может, я так и не покинул Станцию. Может ли быть, что я всё ещё на ней? Ни в чём не могу больше верить своим глазам.

Оглядываясь, я вижу, как метаморфирует дверной проём, как коридор, ведущий в кухню, проседает прямо посередине, словно крыша теплицы, на которой скопилась вода. Что-то готово прорваться сюда. Это ты? Читаешь это, тварь? Жёлтый свет из кухни медленно сменяется оттенками ультрафиолета. Нет, тебе не поймать меня, как лабораторную мышь в своё хитроумное устройство, где я буду выдавать информацию и жать на педаль для получения еды. Тут двенадцатый этаж, я ещё могу успеть. Раз ты так достоверно имитируешь физику нашей реальности... Десять секунд уйдёт на то, чтобы открыть задвижку и распахнуть окно. Ты не успеешь ничего предпринять. Подавись, сука.

Алина, прости!
]]> 3BZ5IKTbf3WAyfF9Igsz2020-07-05 12:15:54vmghttps://idec.foxears.su/forum/3BZ5IKTbf3WAyfF9Igsz#3BZ5IKTbf3WAyfF9Igsz vmg>> психогенная индукция! AL> Ого! У эхи есть подписчики! Приятно знать :) Каждый день читаю ))... Andrew Lobanov

vmg>> психогенная индукция!

AL> Ого! У эхи есть подписчики! Приятно знать :)

Каждый день читаю ))
]]> 2wRdfEJ3OMLTUThul0R02020-07-03 11:31:30Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/2wRdfEJ3OMLTUThul0R0#2wRdfEJ3OMLTUThul0R0 vmg> психогенная индукция! Ого! У эхи есть подписчики! Приятно знать :)... vmg

vmg> психогенная индукция!

Ого! У эхи есть подписчики! Приятно знать :)
]]> 4Qw5uCpz15GEc8P4CFOA2020-07-03 11:03:32vmghttps://idec.foxears.su/forum/4Qw5uCpz15GEc8P4CFOA#4Qw5uCpz15GEc8P4CFOA психогенная индукция!... Andrew Lobanov

психогенная индукция!
]]> mhBrNHIGRrvJANNfzciL2020-07-02 19:52:48Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/mhBrNHIGRrvJANNfzciL#mhBrNHIGRrvJANNfzciL Автор: Влад Райбер ---- Вам интересно, что происходит в голове того, кто страдает одной из форм шизофрении? Вряд ли больной человек сможет это адекватно сформулировать, ведь ему мешает расстройство личности. К тому же шизофреники далеко не всегда понимают, что они не в своём уме.... All

Автор: Влад Райбер
----
Вам интересно, что происходит в голове того, кто страдает одной из форм шизофрении? Вряд ли больной человек сможет это адекватно сформулировать, ведь ему мешает расстройство личности. К тому же шизофреники далеко не всегда понимают, что они не в своём уме.

Да, насчёт галлюцинаций. В кино часто показывают, что перед сумасшедшим возникают образы, люди, существа, которые выглядят настоящими, как часть внешней среды. Однако в большинстве случаев шизофренические видения и голоса возникают внутри головы больного. Люди с подобными расстройствами хотя и теряют способность отличать реальность от бреда, но точно могут сказать, что слышат голос именно у себя в голове, а не откуда-нибудь из унитаза. То же самое с видениями, часто больные люди видят разницу между иллюзией и реально существующими предметами и воспринимают эти видения как насланное проклятье или кем-то внедрённые в их головы изображения.

Но бывает и такое, что кажущиеся образы интегрированы во внешний мир так, что больной может видеть перед собой, например, давно умершего отца и рассмотреть каждую пуговицу на его пиджаке. Бывает такой вид галлюцинаций, но в очень редких случаях. Такие галлюцинации называются истинными.

И я один из тех, кому «повезло» получить такое редкое расстройство.

Как я уже сказал, обычно шизофреники упрямо верят, будто с мозгами у них всё в порядке, а голоса и образы трактуют, как мистические явления, поэтому психиатрам бывает так сложно настроить человека на выздоровление. А я ещё до первого посещения психиатра догадался, что тронулся умом.

Правда мне это не помогало вести себя как здоровый человек. Я вовлекался в свой бред и не мог ничего контролировать, а когда приступ заканчивался, то сразу понимал, что всё это было галлюцинацией. Представьте, что вы спите и видите сон. Какой бы абсурд там не происходил, вы не подозреваете, что спите, а когда просыпаетесь, то для вас становится очевидной вся нелепость и невозможность увиденного. То же самое происходило со мной, только наяву. Чаще всего мне мерещились разные люди. Я называю их «гостями». Почти всегда эти «гости» были очень неприятные, они вызывали у меня страх, отторжение или ненависть. Больше всех я ненавидел плешивого мужика, который являлся ко мне несколько раз. Вообразите себе, как глупо я себя чувствовал, понимая, что больше всего на свете презираю того, кто даже не существует.

Первый раз я встретил его в зале ожидания на автовокзале. Я просто сидел, ссутулившись, листал какие-то картинки в телефоне, чтобы убить время, и ко мне подошёл он.

Этот мужик встал прямо передо мной. Он был совсем невысокого роста, слишком тощим для своего костюма, старые брюки были высоко и туго затянуты ремнём. У мужика был нос, как зрелый лимон, с огромными порами, кожа на щеках вся в рытвинах. Лысина блестела, и только на висках торчали пепельные волосы. Он отбрасывал тень и выглядел не менее реальным, чем все окружающие меня люди.

Я подумал, что этот мужик наверняка попросит поделиться сигаретой, но он молча завёл руки за спину и, как фокусник из дешёвого цирка, откуда-то вынул и расправил перед моим лицом грязную тряпку, а потом бросил её на меня. Серая тряпка повисла на моей правой руке.

Я не помню, осязал ли я прикосновение, но навсегда запомнил вонь. Тряпка воняла тухлыми яйцами, мочой, дерьмом, мертвечиной. Всеми самыми отвратительными запахами, какие только существуют. Не знаю, как меня только не вывернуло от этого смрада.

Я вскочил с места и давай крутиться, трясти рукой. Ко мне подбежала какая-то беспокойная женщина. Она подумала, что мне нужна помощь, вцепилась в моё плечо, наверное, боялась, что я упаду, и кричала прямо мне в ухо: «Что случилось?».

«Тряпка! Тряпку эту снимите с меня», — орал я, и в ту секунду до меня доходило, что нет никакой тряпки и нет никакого плешивого мужика, а я просто бьюсь в панике посреди автовокзала на глазах у десятков людей.

Женщина отпустила моё плечо, и я увидел, как лицо её поменялось. Она сообразила, что я не в порядке и пожалела, что бросилась помогать ненормальному.

«А, тряпка, понятно», — теперь она говорила со мной совсем другим тоном. Это был далеко не первый мой приступ, однако тогда меня впервые назвали «сумасшедшим». Так и есть. Я принимаю лекарства, годами не вижу своих «гостей», но я никогда не узнаю, каково это быть «нормальным». Хотя я сомневаюсь, что нормальность — это не выдумка. Зная о разных психических расстройствах, я понимаю, что вокруг больше тех людей, которые ошибочно считают себя здоровыми, чем тех, которые воображают себя больными.

А моя рука после той тряпки воняла ещё несколько дней. В первый день я не мог есть, потому что меня тошнило от этого запаха. Кожа на руке у меня вся высохла, потому что я постоянно мыл её с мылом до локтя. Запах был воображаемый, я это знал, но его на время удавалось перебить ароматом мыла.

Я не помню, когда всё это со мной началось. Может быть, ещё в раннем детстве. В детском саду я рассказывал своим друзьям, что в кустах у забора живёт Тигровый человек. Он покрыт шерстью и весь в полосках, у него звериная пасть, но глаза, как у людей. У него человеческие руки, только лохматые и с острыми когтями. Тигровый человек страшный, но никого не обижает. У него нет друзей и он всегда грустный.

Я уже не помню точно, в самом ли деле видел его или просто верил собственным выдумкам. Тигровый человек мог быть моим первым «гостем». Есть у меня ощущение, что я его видел. Другие дети не видели, но я их очень напугал своими рассказами.

В детском саду из-за меня устроили собрание. Вызвали моих родителей, разговаривали с ними строго, жаловались, что из-за моего вранья детки плохо спят и часто плачут.

Мои мама и папа заступились за меня. Они сказали, что уникальный взгляд на вещи и богатая фантазия – это дар, присущий почти каждому ребёнку. Всё так и должно быть, так детям и положено развиваться, а взрослые губят эти таланты, потому что они им неудобны.

Хорошие у меня родители. Столько в них любви и доброты. И за что я им такой достался? Со мной им не повезло.

Приступы. Приступы. Приступы. Я шёл ранним утром через городской парк. На одной из веранд сидели люди. Я не мог пройти мимо, ноги сами вели меня к ним. У моих галлюцинаций будто всегда есть сценарий, и я отыгрываю в нём свою роль, не имея возможности повлиять на события. Войдя на веранду, я сел с краю на скамейку. Люди, что сидели там, выглядели ужасно. По виду это были алкоголики последней стадии. Пропитые насквозь. У них были вздутые лица, почти не видно глаз из-за опухолей, но говорили они осмыслено.

Я среди них был просто наблюдателем и слушателем. Эти люди не обращали на меня внимания.

Среди них сидела женщина, такая же безобразная, как и мужчины. У неё не хватало передних зубов, кулаки в ссадинах. Она рассказывала, что не только сама спилась, но и споила своего сына Ванечку. Ещё юношей он стал пить с матерью на пару. Другие алкоголики сочувственно кивали, слушали, просили её не терзать себя виной.

Женщина продолжала откровенничать: «А ещё у меня выкидыш случился». Мужчины угрюмо опустили головы. Алкоголичка махнула рукой: «Может, так и лучше. Ребёнок тот был от Ванечки».

Я сидел, слушал всё это и никуда не мог деться.

«Вырождение — цена порока», – сказал один из алкоголиков. Сказал без укора, будто просто подвёл печальный итог.

Эти слова. Вырождение – цена порока. Я даже не сразу понял их смысл. Как мой нездоровый мозг сумел сгенерировать эту фразу? Вспоминая свой приступ, я думал, что, возможно, слышал эти слова ранее. Может, цитата какая-нибудь? Искал фразу в Гугле, в кавычках и без кавычек — ничего не нашёл.

Меня самого удивляет, как мои «гости» могут быть такими реалистичными и продуманными? Будто живут своей жизнью, независимо от меня.

Только однажды я лежал в психиатрической клинике. Добровольно провёл там полтора месяца. Думал, что под постоянным наблюдением врачей смогу стать здоровее. Ошибался. В неволе, среди таких же, как я, безумцев, мне становится хуже. После я лечился только дома, принимал препараты по рецептам. «Гости» могут не являться много месяцев или целый год, а новый приступ всегда сигналит о том, что пришло время скорректировать лекарственную терапию.

Хорошо, если мне удавалось вовремя обнаружить, что привычные дозы уже не действуют. Первый сигнал – это сильно обострённое обоняние. Для меня всё начинает пахнуть слишком сильно. Пахнет земля в цветочных горшках. Очень пахнет табаком у подъезда. Каждый человек на улице по-своему пахнет, от каждого прохожего тянется шлейф его запаха. И не так, чтобы едва уловимо, а так что вшибает нос.

Заметив подобное, я сразу бежал к своему врачу. Но бывало, что приступы случались внезапно. Я работал на бюджетном предприятии. Не хотелось вечно висеть на шее у родителей или нищенствовать на пособие. Платили мне копейки, среди моих коллег были одни пенсионеры, а я был доволен тем, что у меня есть занятие.

Первый раз мне повезло, когда у меня случился приступ на работе. Я был один. Сидел за компьютером, проверял таблицы, и вдруг в кабинет вошёл мужчина в ярко-синем пиджаке, в белой рубашке и с красным галстуком-бабочкой. Он на ходу застегнул верхнюю пуговицу пиджака, вздёрнул лацканы и бодро воскликнул: «Ну что, повеселимся?».

Я выругался на него матерным словом. Мужчина неодобрительно нахмурился и вильнул в сторону, уступая место другим «гостям». Их было много. Разодетые мужчины и женщины заполонили кабинет. Они были в чёрных фраках, в пёстрых платьях, их лица были напудрены и размалёваны. Я догадался, что это актёры театра и сейчас у них антракт, они пришли отдохнуть, прежде чем снова выйти на сцену.

Мне стало стыдно за свою ругань. Я стал протискиваться среди артистов, чтобы найти того, кому нагрубил. Увидел спину в синем пиджаке, потянул за плечо и говорю: «Извините меня, пожалуйста, я не хотел вас обидеть». Человек повернулся ко мне. Это был не тот мужчина. В таком же пиджаке, с галстуком-бабочкой, но не он. Этот был намного моложе. Он смотрел на меня озадаченно, не понимал, за что я прошу прощения.

Поняв, что обознался, я хотел вернуться на свой стул. Дорогу мне преградила зрелая женщина в восточном наряде, она протянула поднос, на котором были выложены нарезанные кусочки розового мяса. Женщина сказала: «Попробуй, это наше традиционное блюдо!». Я потянулся, чтобы взять кусочек, но женщина погрозила мне пальцем – так у них не принято, следовало есть прямо с тарелки.

Я наклонился, взял кусочек розового мяса зубами, стал жевать, но не почувствовал вкуса, тогда и догадался, что всё это приступ безумия. И вот я уже стоял посреди пустого кабинета, и во рту у меня ничего не было. Всё исчезло. Как всегда, очнувшись от внезапного приступа, я думал только одно: добежать домой, выпить двойную дозу таблеток и лечь спать, а утром к врачу сразу как проснусь.

В другой раз, спустя много месяцев, приступ случился в середине рабочего дня. Стучали в дверь с улицы. Мои коллеги не отзывались, а я думал, кто там так настойчиво долбит в незапертую дверь. Весь на нервах, я вышел в коридор, толкнул входную дверь, и на меня шагнул плешивый мужик. Я резко отступил назад, а он бросил на меня свою зловонную тряпку, будто сеть. Тряпка зацепилась мне за правое плечо и покрыла всю мою руку. Опять эта вонь!

Плешивый мужик, не мигая глазами, рассмеялся мне в лицо, показав свои уродливые жёлтые зубы. Я был взбешён и кинулся на ублюдка с кулаками. Плешивый не ожидал от меня такой злости и трусливо отодвинулся к стене. Меня было не остановить. От испуга мужик вдруг весь затрясся и грохнулся на пол. Ноги и руки его дёргались, а изо рта пошла пена, жёлтая, как его зубы. Плешивый бился в судорогах. Глаза его были широко открыты, зубы стиснуты, дёсны окрасились кровью. Я бросил на мужика его вонючую тряпку, и он перестал сотрясаться.

Гнев отпустил меня. Я понял, что натворил. Он же умер! Я убил плешивого мужика. Я теперь убийца!

Мои коллеги сбежались на шум. Я стоял над мёртвым телом. Они смотрели на меня растерянно. Меня поймали с поличным, и я каялся перед ними. Я плакал, говорил, что не хотел убивать, так само получилось, но скоро вспомнил, что плешивый мужик всегда существовал только в моей голове. Я одновременно испытал облегчение, потому что мне не придётся нести наказание за убийство, и сожаление, ведь все мои коллеги увидели меня в приступе. Мне предложили пойти в отпуск, отдохнуть, но я уволился из той конторы насовсем. Там больше никто не смотрел на меня как на равного. Всю следующую неделю моя рука не только воняла, но и чесалась. На ней появились красные воспаления. И если запаха никто не замечал, то эти красные пятна были настоящими. Люди спрашивали, что у меня с рукой. Того плешивого мужика я больше живым не видел. Так работают мои бредни: если кто-то из «гостей» умирает, то это навсегда. Я сказал, что не видел плешивого живым, но ещё один раз он показался мне во время ночного приступа по телевизору.

Сны я вижу очень редко. Однако бывает, что я сплю беспокойно и просыпаюсь ненадолго посреди ночи. И во время одного из таких ночных пробуждений со мной случился приступ.

Я открыл глаза и увидел, что телевизор в моей спальне не выключен. На экране мерцали красноватые помехи. Я сел в кровати, потёр глаза и увидел на экране трансляцию странного сюжета. Голый по пояс плешивый мужик прохаживался среди садовых деревьев. Он был в заросшем огороде, в кадре появлялась и исчезала беседка, сколоченная из досок.

Внимание оператора было направлено на плешивого мужика. На экране зумом чередовались общие и крупные планы. Плешивый не смотрел в камеру, но очевидно знал, что его снимают, и будто позировал для оператора: то вставал боком, то поворачивался спиной, показывал торс. Его тело местами покрывали экземы и язвы. Снято всё это было на любительскую видеокамеру с форматом кадра четыре на три.

Я смотрел видео и думал: «Это ведь тот самый мужик, которого я убил». Мне было гадко от увиденного и горько от чувства вины. Я раскаивался за смерть человека, которого никогда не существовало.

Галлюцинациям почти всегда удавалось меня обмануть. Однажды я разговаривал с двухсотлетним дедом, который жаловался мне на свою никчёмность. Он говорил, что ещё сто лет назад был очень старым и что уже давно не помнит свою молодость, будто её не было никогда. А я говорил ему, что хоть и молод, но иногда тоже чувствую себя никчёмным, потому что болен шизофренией, и пока я это рассказывал, соображал, что со мной случился очередной приступ, а этот дед только мне мерещится.

Однажды у меня была девушка. Её не смущали мой диагноз и моё ослабленное медикаментами половое влечение. Она меня любила, а я разорвал с ней отношения. Всё потому, что эта девушка верила, будто я не сумасшедший. Она сказала, что у меня есть способность видеть больше, чем другие, сказала, что почти у каждого человека в глазах есть слепые пятна, люди просто не видят всей картины целиком, а я вижу и чувствую существ, которые находятся за гранью человеческого понимания. Ещё девушка посоветовала мне больше не принимать таблетки и принять всё то, что во мне есть, научиться с этим жить.

Я расстался с ней. Сказал, что больше не люблю её и не хочу с ней видеться. Это была неправда. Правда в том, что я не хочу быть одним из тех, кто верит в реальность своих галлюцинаций. Я хочу быть здоровым. Здоровым насколько это возможно с моим психическим расстройством.
]]> K0Lwz0euAtwOJo9FNRkK2020-07-02 19:52:47Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/K0Lwz0euAtwOJo9FNRkK#K0Lwz0euAtwOJo9FNRkK Автор: Artem2s Источник: https://mrakopedia.net/ ---- Больной(ая) [полное имя густо замазано чернилами] Год рождения (к-во полных лет) 19[вымарано] г. 32 года Домашний адрес:[вымарано] Место работы, должность:[вымарано] Диагноз: [вымарано] Дата поступления в клинику: 15.11.1... All

Автор: Artem2s
Источник: https://mrakopedia.net/
----
Больной(ая) [полное имя густо замазано чернилами]

Год рождения (к-во полных лет) 19[вымарано] г. 32 года

Домашний адрес:[вымарано]

Место работы, должность:[вымарано]

Диагноз: [вымарано]

Дата поступления в клинику: 15.11.19[вымарано]

Лечащий врач: доктор [вымарано]

[Рукописный текст в верхней части распечатки, синяя шариковая ручка]

При исследовании психического статуса активно использовался метод интервьюирования. Было проведено в общей сложности более десяти бесед, в течение которых больной был опрошен в соответствии с утвержденными методиками. Ниже представлена компиляция ответов пациента. Речь лечащего врача из данной выдержки исключена, с полной стенограммой бесед можно ознакомиться в истории болезни.

Нет, нет, доктор, не нужно осторожных вступлений, я понимаю, почему я тут. Давайте с самого начала, хорошо? Мне самому так будет проще.

Вы когда-нибудь задумывались о том, как много вокруг вас мембран, которые скрывают что-то неприятное или страшное? Взять хотя бы вашу кожу, доктор. Тонкая пленочка, к виду которой вы привыкли, которую считаете нормальной и даже красивой. И вам неприятно думать о том, чтобы нарушить ее целостность, верно? Разрезать, разорвать, увидеть, что под ней. Убрать ее и видеть все без прикрас. Пусть даже это все тоже мы, но лучше пусть оно остается там, за тонкой пленкой красивой и гладкой кожи, правда? Пусть остается с той стороны.

Или, скажем, зеркала. Нет, это совсем не одно и то же, но… Тонкая стеклянная грань, отделяющая нас от мира, в точности похожего на наш. Мы никогда туда не попадем и потому не знаем, как он живет, по каким законам. Да, физика говорит, что там ничего нет, и мы видим лишь лучи света, отраженные от амальгамы, но наши глаза говорят нам, что зеркало — это окно в другой мир. И это вселяет еще больший страх, потому что этот мир совсем рядом, он так четко виден — но не достижим. Наверное, поэтому про зеркала пишут и снимают так много ужастиков. Как-то не по себе становится, если задуматься всерьез о мире там, с той стороны.

А еще есть тонкая пленка земной коры. Тонкая, если сравнить ее с тысячами километров чудовищных давлений и температур, бурлящих под ней. И есть тонкий слой воздуха, отделяющий нас от безграничной черноты космоса за ним. Есть кокон магнитного поля, который прячет нас от ярости ближайшей звезды. Мы все, словно тепличные хрупкие растения, живем в маленьком мирке, со всех сторон окутанном тонкими пленочками, которые защищают нас от ужаса с той стороны.

Иногда мы даже можем заглянуть туда, побыть там какое-то время, пользуясь сложными устройствами, которые изобрели для того, чтобы убедить себя — нам не страшно. Мы не боимся.

Но мы боимся, доктор.

Мы прекрасно знаем, что там, с той стороны, нам не место. Разрушение этих мембран неразрывно связано для нас с болью, страхом и смертью.

Разорви кожу и будет больно, польется кровь, невидимые нам существа хлынут в беззащитное нутро, заражая, заставляя опухать и гнить. Умирать. Мы морщимся от царапин и падаем в обморок от глубоких ран, мы стремимся скорее спрятать разрушенную пленку под пластырь или бинты, залатать прореху.

Из щелей и дыр в земной коре льется раскаленная магма, выжигающая все вокруг, вулканы хоронят целые города, и мы пугаем друг друга сказками о том, как однажды супервулкан опрокинет человечество в каменный век. Мы боимся озоновых дыр и смены полюсов. Даже разбить зеркало — плохая примета.

Мы боимся разрушения окутывающих нас пленочек.

Хотите узнать, что для меня является квинтэссенцией этого страха?

Водомерка.

Вы знаете, кто это, доктор? Такие маленькие тонконогие клопы, которые бегают по поверхности воды. А вы знаете, что есть виды, которые живут даже в океане? Вдумайтесь, крохотное живое существо, которое скользит по поверхности воды, опираясь лишь на силу поверхностного натяжения. Мы с вами даже не считаем эту границу мембраной, мы каждый день пересекаем ее многократно: умываемся, пьем кофе, моем руки, бежим под дождем на работу, шлепая по лужам. А для водомерок эта поверхность — их жизненное пространство. Их мир.

Знаете, мне всегда было любопытно, осознают ли они что там, под ними? Океанские водомерки, они понимают, что за тонкой блестящей гранью совсем рядом с ними могут быть существа совершенно чуждые им. Способные проглотить их одним движением, выдернуть из их мира на ту сторону, где нет воздуха и все вокруг иное и смертельное для них.

Мне кажется, нет.

Поэтому, когда вы, доктор, просите меня рассказать, что я видел — я не могу. Я, как тонконогий клоп, живущий на поверхности воды, не знаю как, описать вам рыбу, чья огромная голова разорвала вдруг ту пленку, которую я считал монолитом.

Когда началось? Наверное, около полугода назад. Я проснулся от ощущения, будто в комнате кто-то есть. От этого очень не по себе, доктор. Ночью вы просыпаетесь и чувствуете, что вы не одни в темноте. Но если вы взрослый человек, то вы прекрасно знаете, что это может быть остатками сна, играми разума. Я встал и включил свет. В комнате, конечно же, было пусто. Мне почти удалось убедить себя, что это меня тревожат лишь остатки сна, но я заметил рябь на шторах. Словно круги по воде, доктор, мягкие, еле заметные волны. Признаюсь, я похолодел, но все же напомнил себе о сквозняках и подошел к окну.

За шторой, конечно же, доктор, ничего не было. Только мое окно, обычное окно обычного дома. Которое тоже шло волнами, легкой, почти незаметной рябью.

Я далеко не сразу понял, что это. Я даже не могу сказать, что понял, просто я стал это замечать. Легкая рябь, еле заметные волны. Нет, не на окнах, доктор. Они… на всем. Это трудно описать, сама ткань пространства колеблется, как пленка, будто где-то под ней движется что-то.

Что-то под поверхностью нашего мира.

Что-то с той стороны.

Нет, не только после пробуждения, с тех пор я замечал эту рябь в разное время суток. Я пытался убедить себя, что проблема в глазах, но врачи ничего не нашли. Я просто видел это. Не знаю, почему именно я. Не знаю, доктор, правда.

Выглядит? Как волны. Похоже на водяные горбы, когда что-то плывет близко к поверхности. Иногда на прогибающуюся резиновую пленку. Только колеблется не какая-то поверхность, а все сразу. Сейчас я уже привык.

Да, конечно вижу, доктор. Сейчас это стена позади вас.

Вы побледнели.

[Вымарано]

Однажды видел, как поле зрения исказилось чем-то невероятно огромным. Земля вспучилась до самого горизонта, потом волна ушла в небо, прогнула его. Я уже ждал, что вот сейчас я увижу, как рвется поверхность нашего мира, и с той стороны появляется что-то… Может, кит?

[Пациент смеется]

Или это была всего лишь мелкая рыбка, а киты прогибают галактики? Мне бы очень хотелось понаблюдать за звездами в телескоп.

Мы все водомерки, доктор.

[Вымарано]

Да, это был первый раз, когда я попал в поле зрения ваших коллег. Я был в панике, доктор. Размеры этого, само существование этого так близко, за тонкой гранью, за пленкой. Я едва не сошел с ума в тот день.

Знаете, я думал о рыбах. Вот, мы с вами — два водяных клопа на поверхности воды, а там, под нами, кто знает? Кто сможет хотя бы осознать их, для кого мы всего лишь рисунки на тонком листе? Они, наверное, даже не замечают нас большую часть времени. Зачем мы им? Но иногда клопы интересуют рыбу просто потому, что шевелятся.

Мне кажется, я заинтересовал кого-то на той стороне. Он кружит неподалеку.

В безопасности?

[Пациент смеется очень долго. Потом просит бумагу и карандаш. Рисует домик, как рисуют дети — квадрат и треугольник.]

Вот ваша больница доктор. А вот я в ней.

[Пациент рисует внутри домика человечка в той же детской манере.]

Видите меня, доктор? Конечно, видите. Вы же не нарисованы на этом листочке. Я могу нарисовать в этом домике множество комнат, закрыть человечка десятком таких стеночек, даже накрыть его одеялом… вот так.

[Пациент смеется]

Мы с вами видим его, доктор.

Они тоже.

Они видят.

Нет, не только видеть. Знаю, доктор, знаю. Я знаю, что пленка между нами не прочнее той, по которой скользят водомерки.

Потому, что видел, как она рвется.

Я не смогу это описать. Вы просите, чтоб один водяной клоп рассказал другому, как сквозь незыблемую ткань мироздания, разорвав ее, проникла рыбья голова и одним глотком проглотила кого-то. Сможет ли клоп описать рыбу? Сможет ли вот этот двумерный человечек рассказать, как я вырезал ножницами его подругу с листа, прямо на его глазах?

Я видел, но не смогу это описать, я просто не могу толком вспомнить это. Считайте, что мой разум прогнулся под видом этого.

[Пациент смеется]

Едва не порвался, доктор. Так я и попал к вам.

Нет, я не чувствую себя в безопасности. Скорее, я просто смирился. Они тут, рядом, за тонкой пленкой. Сейчас, всегда.

Теперь я понял, куда исчезает так много людей. Помните эти истории, доктор? “Кроатон” и тому подобное? Целые города, где все люди просто в одночасье исчезли. Это как… кит? Вынырнуло, просеяло часть нашего мира сквозь свой китовый ус и нырнуло назад с полным ртом криля.

Я устал бояться, я хочу надеяться, доктор.

Я надеюсь, что я просто безумен, и вы вылечите меня.

Надеюсь, что твари с той стороны потеряют ко мне интерес.

Надеюсь, что они опять выберут не меня, а кого-то неподалеку. Да, я думаю, мы для них на одно лицо, как клопы для нас. Может, мы для них тоже рябь на поверхности чего-то? Толком и не разбирают, хватают то, что движется или еще как-то проявляет себя. Как схватили того человека передо мной.

У вас странное лицо, доктор, вы [вымарано]

[Рукописный текст в нижней части распечатки, синяя шариковая ручка]

Доктор [вымарано], очевидно, покинул город при невыясненных обстоятельствах. По свидетельствам персонала беседы с пациентом с каждым разом все больше тревожили его. Последняя беседа привела его в крайне возбужденное состояние. Спустя несколько дней после того, как он в последний раз появился на рабочем месте, родственники заявили о пропаже. Пациент передан другому лечащему врачу.

[Рукописный текст в нижней части распечатки, карандаш.]

Пациент совершил побег из закрытой палаты и неустановленным способом покинул территорию клиники. Способ побега выясняется, предположительно, ему была оказана помощь кем-то из персонала. Возможно, доктором [вымарано]. Информация передана полиции.
]]> tVGrX1t6DQYT76feoL812020-06-04 12:35:11Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/tVGrX1t6DQYT76feoL81#tVGrX1t6DQYT76feoL81 Источник: mrakopedia.net ---- Бывали такие дни, когда нельзя было выходить со двора. В месяц таких было порядка десяти. Распознать такие дни мне лично было непросто, но взрослые угадывали их по каким-то своим взрослым признакам. В такие дни жизнь текла своим чередом, все веселил... All

Источник: mrakopedia.net
----
Бывали такие дни, когда нельзя было выходить со двора. В месяц таких было порядка десяти.

Распознать такие дни мне лично было непросто, но взрослые угадывали их по каким-то своим взрослым признакам. В такие дни жизнь текла своим чередом, все веселились, громко болтали, играли в игры. Дедушка с папой доставали шахматы, шашки, лото, карты, включали концерты по телевизору. Мама с бабушкой готовили особенно вкусные блюда, и мы ели во дворе, под большим черешневым деревом. Но было во всей этой праздничности что-то напускное, напряженное.

Бабушка с мамой ходили бледные, с натянутыми улыбками, они говорили о хорошем, но глаза у них бегали. Папа с дедушкой старались шутить, но все шутки были неловкими и несмешными. Когда им нужно было в такие дни выехать со двора на машине - а это был единственный безопасный способ выбраться наружу в это время - они готовились к этому долго, хмуро и как-то печально. Меня печалило то, что я целых десять дней не увижу своих друзей, я даже пытался как-то ослушаться правил и тайком выйти со двора - Владик ведь живет по соседству, две минуты от его калитки до моей, что может случиться? Выйти из двора я не успел, меня вовремя успела увидеть мама, а папа задал мне хорошего ремня за это. Это был единственный раз в жизни, когда меня били. Больше я не испытывал судьбу и развлекал себя всем, что было в радиусе нашего двора от огорода и до калитки.

Почему нельзя было выходить? Ребенком я этого не знал, а после порки и спрашивать особо не хотелось. Но из родительских разговоров вполголоса на кухне я понимал, что там, на улице, кто-то есть, и это не обычные для сельской местности собаки и волки, а кто-то другой.

С десяти лет забор и калитка тоже стали запретной зоной для меня - и ремень тут ни при чем. В тот день мой мяч укатился к калитке, и я побежал за ним. Я помнил, что сейчас как раз нельзя выходить со двора, но я ведь и не собирался этого делать, мне нужно было просто забрать откатившийся к забору мяч. Да и день был такой погожий, птицы пели, солнце светило, так что о плохом вообще как-то не думалось.

Я подбежал к забору, схватил притаившийся у калитки мяч и уже собирался дать деру обратно вглубь двора, как увидел, что сразу за забором стоит девочка в повязанном под подбородком платочке и исподлобья смотрит на меня. Меня так ошарашил ее злобный пристальный взгляд, что я замер на месте, удивляясь даже не тому, что она вышла со своего двора на улицу в такой день, и не тому, что она почему-то стоит у нас за забором и заглядывает к нам во двор, а странной для ребенка ненависти в ее глазах. И чем я дольше на нее смотрел, тем уродливее мне казалось ее лицо, и я понял, что это и не девочка вовсе, а какая-то маленькая - меньше меня десятилетнего ростом - мерзкая старушонка.

- Саша, что такое? - крикнула выглянувшая из окна мама, я вышел из оцепенения, круто развернулся и побежал в дом, прижимая к себе мяч. На бегу я успел увидеть, что мама пристально и напряженно смотрит на калитку.

Когда я вбежал в родительскую комнату, она все еще стояла у окна. Я кинулся к ней в объятия и затараторил:

- Там была какая-то странная бабка, она заглядывала к нам во двор!

- О чем ты, Саша? Тебе показалось. - ласково ответила мама и поцеловала меня, прижимая к себе. Но я слышал, как сильно бьется ее сердце, и помнил, как она смотрела на калитку, когда я убегал, и понял, что она все видела.


После этого случая ничего подобного долго не случалось, но на протяжении десяти дней каждый месяц я все равно избегал подходить к калитке и вообще старался играть только на пятачке посреди двора. Довольно быстро я заметил, что все мои родные делают то же самое: не рвут яблоки и груши на тех деревьях, что растут у забора, не обрезают растущие у калитки розы и виноград. Вернее, они этим занимались, но только когда истекали положенные десять дней и можно было снова беспрепятственно ходить по улицам и играть везде где только вздумается.

Таким образом, две трети месяца жизнь текла своим чередом, мы ходили в школу, гуляли на улицах, рыбачили на речке, собирали грибы в лесу, а еще треть - сидели безвылазно в своих дворах. Только те, кто имел в распоряжении машины, могли выехать со двора - пока ты в машине, тебе ничего не грозит. Но когда в такие дни я просился с папой и дедушкой поехать куда-то, они хмуро отнекивались и говорили, что я могу насмотреться всякого.

Что именно всякого - я понял в четырнадцать. Обычно в эти десять дней мама и бабушка не выходили со двора, но спокойно работали в огороде, к этому самому двору прилегающем. Потом они и от этого отказались. Случилось это после того, как мы увидели там бабку.

Мы тогда ужинали во дворе, когда я услышал какие-то странные звуки, словно кошка пытается отрыгнуть комок шерсти, и увидел, как все смотрят куда-то мне за спину квадратными глазами. Я обернулся и увидел, что по нашему огороду идет согнутая напополам бабка и вся вздрагивает, будто пытается сдержать рвотные позывы. Пройдя еще пару шагов, она резко уперлась руками в колени, и ее стошнило собственными кишками прямо на нашу клубнику. Выблевав метра два своего кишечника, она задрала юбки, присела над грядкой, и из нее вылезла еще часть ее кишок. После этого она встала, отряхнулась и медленно похромала дальше. Мы никак не обсуждали в семье это происшествие, избегали этого как чего-то неприличного.

Были еще некоторые случаи. Например, я помню, как мы засиделись во дворе аж до темноты, и тут в калитку начали громко стучать. Обернувшись, я увидел, что за забором стоят несколько людей с бледными лицами, все невысокие. Было слишком темно, чтобы разглядеть подробно, но я видел, что один из них просунул голову между щелями забора и улыбается. "Просто не смотри на них. Они сами не могут войти" - объяснила мне мама, и все вернулись к смеху и беседе. Но я потом еще несколько раз украдкой смотрел в ту сторону, и все эти люди по-прежнему были там, лезли на забор, крутили ручку, улыбались мне.

Еще было дело тем же летом, только уже в июле. Я собирал абрикосы во дворе, когда услышал, что меня кто-то зовет. Обернувшись на зов, я увидел, что за калиткой стоит Антон - парень на три года старше с соседней улицы.

- Саш, выходи гулять.

Мне это показалось странным. Мы общались с ним, но особо не дружили и пересекались только в больших компаниях.

- Так щас вроде нельзя на улицу. - осторожно сказал я.

- Да тут никого нет. Я все эти дни гуляю, никого не видел. Пошли к Ярославу в компьютер играть.

Ярослав был единственным мальчиком в селе, у которого был компьютер.

Я неохотно пошел к калитке. С одной стороны мне не хотелось ослушаться родителей - кто знает, что могло случиться на улице в эти дни. С другой мне не хотелось в грязь лицом ударить перед взрослым пацаном. Антон ободряюще улыбнулся, и я увидел, что зубы у него какие-то маленькие и растут неровно, один поверх другого и как будто в три ряда. И глаза вроде Антоновские, черные, но косят как-то странно, словно чуть в разные стороны смотрят. Я остановился. Я стоял уже достаточно близко, чтоб увидеть, что это кто-то похожий на Антона, но совсем не он.

- Что? - все так же улыбаясь спросил Антон. И голос у него какой-то другой, не его совсем. Я развернулся и бросился в дом. Обернувшись, увидел, что он не ушел и наблюдает за мной все с той же странной улыбкой.

Еще совсем непонятный случай был. Я знал, что если ты в машине, бояться нечего, особенно если ты машиной заезжаешь сразу во двор, а потом быстро закрываешь калитку. Но это не уберегало от того, что можно было увидеть в окно. В тот день нам нужно было срочно в город, и мы поехали - я, папа и дедушка. Когда уже вернувшись подъезжали к дому, я увидел, что по нашему двору идет какой-то мальчик, выходит через открытую почему-то калитку на улицу и идет по направлению к нам, причем спиной вперед. Мы остановились, мальчик прошел мимо нас. Я обернулся, и увидел, что это я сам иду, широко улыбающийся и в одежде, которой у меня сроду не было. Папа и дедушка ничего не увидели - или сделали вид, что не увидели. Когда мы вышли из машины, я снова обернулся и увидел, что мальчик все так же спиной вперед отдаляется от нас и улыбается, причем смотрит прямо на меня. Калитка оказалась заперта, и когда я потом спросил у мамы, не видела ли она кого у нас во дворе, она удивилась и ответила, что нет.

Не только своего двойника я видел. Сидел однажды дома, жара была страшная, все домочадцы разбрелись по комнатам вздремнуть после обеда, только бабушка на кухне посуду мыла и я телевизор смотрел. И услышал я какое-то странное цоканье из окна, будто языком человек цокает. Выглянул - а во дворе на лавке дед мой лежит, рукой лицо от солнца закрыл, дремает. Поворачиваю голову - вот же дед храпит в своей комнате, через открытую дверь его хорошо видно. Смотрю в окно - и там дед лежит. Пошел на кухню, бабушке сказал, она испугалась, заголосила "Началось опять, началось, а я и забыла!", все бросила и побежала все окна-двери в доме закрывать.

Вообще у нас принято было как раз по этой причине закрывать всегда ворота во дворы, даже если давно ничего странного не происходило. Потому что те странные люди, которые иногда бродили по улицам, не могли почему-то отворить даже самую элементарную, без крючка и щеколды, калитку, но если она была открыта, легко могли войти во двор. Именно к этому они, как правило, и стремились.

Еще были попытки выманить меня из дома. Например, один раз Владик позвонил нам на домашний и позвал меня гулять. Я сказал, что сейчас по улицам лучше не ходить, тогда он сказал "Давай я к тебе приду, посмотрим телек у тебя дома. Выходи, я уже подхожу." И действительно, положив трубку и выйдя на порог, я увидел, что Владик уже стоит за калиткой. В голове мелькнуло "Как он так быстро дошел?", и я остановился.

- Ну что, долго еще? - крикнул он.

- Так заходи, чего встал? - громко ответил я.

- А ты калитку открой мне сначала.

- Толкни ее и войди, в чем проблема?

- Тебе что, сложно открыть калитку? - заорал Владик. - У вас тут ваша задвижка конченая заела, ты понимаешь это или нет?! У меня не получается войти!

Я развернулся и молча вошел обратно в дом. На нашей калитке не было никаких задвижек.

После этого мне еще несколько раз звонили и Ярослав, и Владик, пытаясь выманить на улицу во время нехороших дней, но все они обламывались через тест с калиткой, хотя обычно с легкостью заходили ко мне во двор. Со временем стали хитрее, звали по телефону к себе в гости, а когда я отказывался приходить, злились и осыпали меня отборными ругательствами. Я не волновался по этому поводу. Мои настоящие друзья получали такие же звонки якобы от меня, и ложный я так же не мог зайти к ним во двор.

Странные случаи чаще случались в теплое время года - а может, просто я так запомнил. Только один случай помню, произошедший зимой. Мы завтракали на кухне, когда услышали чьи-то шаркающие шаги во дворе и громкий, хриплый кашель.

- Кто-то пришел, - сказала мама и, встав из-за стола, подошла к кухонному окну, откуда хорошо просматривался двор. Тут же ойкнула, побледнела и быстро задернула шторы.

- Я забыл закрыть калитку! - сообразил папа, все повскакивали с мест и начали задергивать шторы на всех окнах в доме. В тот день никто не пошел на работу, а меня не пустили в школу, и мы в течение суток сидели перед телевизором, заглушающим шаги, кашель, стук в двери и окна - которые, к слову, находились гораздо выше человеческого роста, потому что под нашим домом стоял гараж. На следующее утро все прекратилось.

Что могло случиться, если дать себя выманить из дома или двора либо встретить кого-то из этих странных людей на улице? Я точно не знал, но не раз слышал трагедию, которая произошла с девушкой из нашего села. Звали ее то ли Оля, то ли Юля и жила она когда-то на соседней улице. Она гуляла с ребенком и что-то такое увидела, что убежала в страхе, бросив младенца в коляске. Прибежала домой вся в слезах, муж, родители и соседи тут же собрались все вместе и двинулись на то место, где она оставила малыша, но нашли только пустую коляску. Когда поиски ребенка не увенчались успехом, эта семья бросила свой дом и уехала из села. Что же такое она увидела, что испугалась и сбежала, бросив своего малыша? Родители отказались говорить.

Вообще они мне ничего не рассказывали по этому поводу. Единственное, что я понимал из подслушанных разговоров, - все эти странные люди приходят из балки, которая начинается сразу за нашей улицей. Если видишь, что из балки валит черный дым или кажется тебе, будто там горят и падают деревья, - значит, скоро опять начнут ходить, пора закрываться во дворах. А держать калитку открытой вообще нельзя было никогда, даже если давно ничего странного не происходило.

Как-то я был дома, позвонила нам соседка на домашний и спросила:

- Саш, а у вас что, калитка не закрыта?

- Не знаю, - ответил я. - А что?

- Да мы с твоей мамой сидим чай пьем на кухне, а какая-то женщина на нее похожая у вас по двору ходит.

Я выглянул из окна и увидел, что действительно моя мама ходит по двору в какой-то странной грязной - будто с бомжа снятой - кофте. Иногда она останавливалась, наклонялась и начинала что-то рыть в земле руками. И тут же в трубке зазвучал мамин голос:

- Сыночка, ты главное двери закрой все и не открывай, если будет стучать. Она сама уйдет.

Не могу сказать, что меня очень пугало происходящее. Бывало и такое, что в те дни, когда выходить со двора нельзя было, я специально сидел на подоконнике, ожидая увидеть в окно что-нибудь эдакое. Часто мне удавалось увидеть идущих по улице маму или бабушку с дедушкой, при этом я слышал их голоса из соседней комнаты и знал, что они дома. Иногда удавалось увидеть, как на нашем или соседском огороде работают наши родственники, живущие в другом населенном пункте, и которых по определению тут быть не могло. Однажды я увидел себя самого, стучащего в калитку и зовущего маму, чтоб она впустила меня во двор. Но чаще всего я видел пожары в балке, которых, как мне объяснила мама, на самом деле не было. Я видел черный дым и языки пламени вдалеке, но понимал, что на самом деле их нет, и это было удивительное чувство. Еще я видел черную "Волгу", которая ездила по улицам, но чаще по балке. Когда она проезжала рядом с нашим домом, я мог видеть, что в ней никого нет. Бабушка однажды проговорилась, что ещё при Союзе в балку на такой черной "Волге" приехали отдыхать городские, напились и устроили пожар, часть леса выгорела, люди и животные погибли. С тех пор балка и горит периодически, и машина эта по селу ездит.

С этой "Волгой" и связан тот случай, после которого родители твердо решили уехать. Тогда давненько ничего странного не происходило, дети беспрепятственно играли на улицах. Мы с Владиком и Ярославом даже ходили в ту самую балку, но ничего интересного там не обнаружили. Многие думали, что все закончилось. А потом резко появилась та самая черная "Волга" без водителя, въехала на полной скорости в играющую компанию ребятишек, сбила двух маленьких мальчиков и исчезла.

Если до этого люди как-то терпели происходящее, не желая бросать насиженные места, то смерть детей стала последней каплей. Моя мама к тому моменту уже родила мне маленького братика, и было решено сменить место жительства ради безопасности малыша. Правда, на это ушел не один год, и нам еще долго действовали на нервы сбитые "Волгой" мальчики, гуляющие по улицам после своих похорон и зовущие моего братика выйти погулять. Но в конце концов нам удалось покинуть это место.

Могу сказать, что описанные происшествия не отразились на моей психике. В семнадцать лет благодаря некоторым льготам и собственной неплохой учебе я смог поступить на бюджет в ВУЗ, благодаря чему мне выделили комнату в городском общежитии. Отец со временем смог найти неплохую работу в том же городе, так что родители и братик вскоре последовали моему примеру. Дедушки, к сожалению, уже нет в живых, но по словам бабушки это практически не ощущается. Она по-прежнему иногда видит его спящим во дворе или видит из окна идущим по улице, поэтому ей не одиноко.
]]> ou0ZPJgLM6KzcfYNVSRz2020-03-06 12:00:50Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/ou0ZPJgLM6KzcfYNVSRz#ou0ZPJgLM6KzcfYNVSRz Валька всё ворочался. Не спал. Ворочался на веранде Казак. Ворочался отец в тёмной комнате, прогибая скрипучую сетку. Шумел между стёклами в окошке лохматый мотыль. Слышно, как тикают часы на кухне, а из прихожей – как капает бачок рукомойника. По очереди. Тик, кап. Тик, кап. Бо... All

Валька всё ворочался. Не спал. Ворочался на веранде Казак. Ворочался отец в тёмной комнате, прогибая скрипучую сетку. Шумел между стёклами в окошке лохматый мотыль.

Слышно, как тикают часы на кухне, а из прихожей – как капает бачок рукомойника. По очереди. Тик, кап. Тик, кап. Бог его знает, сколько уже так. Может, уже на целый день натикало. Может, накапало полное ведро. А Валька всё ворочается. Не спится Вальке.

Видно Вальке через щель промеж занавесок вот сколько: палисадник с сиренью, да изгородь с портянками, да на железной дороге фонарь с проводами. Сирень – это мама сажала. У неё были цветы красные, оранжевые, жёлтые, голубые и синие. Зелёного много и без цветов. Не хватало только фиолетовых, чтобы вышла радуга. Портянки – это отец сушить повесил. А фонарь на переезде светит, и облако мотылей носится вокруг него, как снежные хлопья. Ночь на дворе.

Только видно Вальке ещё через щель: кто-то стоит за оградой. Близко стоит. Протянет руку – может отцовы портянки снять. Тяжёлый, тёмный, а толстые колья по углам, которые отец отмерял по своему росту, ему по пояс. Вздрагивает Валька, кладёт голову на подушку, чтобы видеть в щель только ночное небо, и закрывает глаза. Но не спится. Глянуть бы ещё раз: там ли?

Никого. Пусто за оградой.

Это было ещё по августу, только начали желтеть листья. Сперва Валька думал – пришёл дед Семён, сосед. Он мог зайти и за полночь, занести отцу долг или вернуть инструмент. До утра не умел терпеть, сильно совестливый. Но то был не дед Семён. Валька ворочался до самого утра, не мог заснуть. Наутро сказал отцу. Отец не поверил, однако вышел посмотреть. Вернулся хмурый. Нашёл следы. Трава примялась, указывая, что кто-то приходил из леса. С тех пор на ночь Казака загоняли в дом, а двери запирали. Но почему в ту ночь Казак не лаял? Ответа Валька найти не мог.

Лето кончилось, и Валька уехал в город, к тётке Наталье. Началась школа. Начались площади, объёмы и дроби, забили всю голову без остатка. Больше в ней не умещались ни страхи, ни тревоги. Целая эпоха прошла своим чередом: был поход с костром, был гвоздь в ноге, было две драки просто так и одна – стенка на стенку, когда на Валькиных, из двух посёлков, насели местные, городские.

Зимние каникулы начались на две недели раньше: все школы позакрывали на карантин. Валька вернулся в посёлок. В нём было всего семь домов, и так сложилось, что почти все взрослые имели работу в городе. Какое-никакое хозяйство вёл только дед Семён. У них с бабкой Зоей было две коровы, кобыла Ночка и немного кур. Каждое утро взрослые уезжали на четырёх машинах, и посёлок вымирал, оставаясь на весь день на деда Семёна, бабку Зою, бабку Катю и местных ребят, которых, считая Вальку, было четверо. Ещё, конечно, Игорь, но тот был сильно старше, с мелкотой водиться не желал и с раннего утра уезжал на мотоцикле по друзьям. Весь день за ними никто не смотрел, можно было сходить и на ручей, и к заброшенной бане внизу на болоте, и под трубу. Можно было пойти к кому-нибудь смотреть мультики на видике – кассеты у всех разные, век смотри – не пересмотришь. Родители нарочно сговорились так покупать, чтобы меняться.

Но веселей всего было на тарзанке.

В низину, к болоту, склон кренился вдоль путей. На болоте всегда было темно – давали тень большие сосны и лиственницы, стеной укрывала высокая железнодорожная насыпь. К дальней от болота окраине склон задирался всё выше, посёлок карабкался по нему, как плющ, и забор сгоревшего дома, от которого остался только заросший лебедой фундамент, тянулся уже намного выше путей. За пожарищем шёл крутой спуск в широкую ложбину. На самом верху, на старом чёрном дереве, девятиклассник Игорь построил площадку из досок и реек, а от площадки протянул стальной трос до берёзы в ложбине. Дорога получилась длинная и плавная, спускались по ней на настоящей каретке, держась за две приваренные по бокам ржавые ручки. Дух захватывало от скорости и страха, пока ноги болтались над землёй, но уже скоро каретка замедлялась, вставала и чуть откатывалась обратно, не доехав до берёзы. Дальше шла самая неприятная часть – разжать пальцы и пролететь пару метров до земли, матерясь и пытаясь не попасть задницей в крапиву. Зимой было лучше. Зимой поверх крапивы наметало пушистый сугроб.

Утро за окном искрилось снегом, в печке трещали дрова. По телевизору шло “Слово пастыря”, а после, значит, будет “Дисней”. Валька макал жирный блин в вазочку, рисовал сгущёнкой на сгущёнке буквы, ёлки и человеков. Человеки сразу исчезали, и Валька, как ни торопился, всё не мог дочертить их до конца. А вот буквы получались здорово.

Не успел митрополит закончить передачу, как случилось страшное. Аж сердце в пятки ушло. Валька смотрел и не верил глазам. По пузатому экрану бежали не диснеевские заставки, а белые буквы на синем фоне. Буквы были русские, но складывались в непонятное. Эфирное время решил занять местный бурятский канал с новостями.

Бурятские новости выходили раз в две недели, и всегда поверх “Диснея”. Ненавистные бурятские новости.

Горюй – не горюй, а мультики накрылись медным тазом. Можно было идти гулять. Валька проглотил сладкий печёный ком, накрыл сгущёнку и блины блюдцами, чтоб не сохли, и поставил в холодильник. Натянул подштанники, шерстяные носки, полукомбез, влез в просторные, не по ноге, валенки. Куртку застегнул. Вышел на мороз, запер дом на большой навесной замок.

До дома Савостиных Валька дошёл мигом. За ночь намело, ноги по колено проваливались в сугробы, а холодный ветер спирал дыхание. Вчера вечером, когда они с родителями ехали на машине по тёмному лесу, пурга так ревела, что думалось: может, заметёт. Может, не надо будет родителям ехать на работу, и мама будет дома весь день, будут они с ней в шахматы играть у тёплой печки, есть земляничное варенье. Но к утру пурга утихла, и родители уехали.

С Пашкой Савостиным они не виделись с лета. В школу он не ходил. Летом его укусил клещ, и началось. Сперва вдруг навалился сильный жар, заболела голова. Пашкины родители вызвали врача, тётю Таню. Для всех в посёлке она была Таней, но на самом деле её звали как-то сложно, по-бурятски. Она осмотрела Пашку и заключила: грипп. Выписала кучу лекарств, но долго пить их Пашке не пришлось. В течение следующих трёх дней ему становилось всё хуже, начало колотить и рвать без передышки. На третий вечер Пашкин отец не выдержал и отвёз его в городскую больницу.

Городской врач, старый, седой, когда узнал, что болезни уже три дня, что тётя Таня поставила грипп и велела лежать дома, долго матерился. Сразу спросил, был ли недавно укус клеща. Сказал, что у Пашки клещевой энцефалит, и положил в реанимацию. Через две недели его отдали из реанимации уже лежачим. Сказали: повезло, выздоровел. Ходить не будет, но живой. Однако, хоть врач и говорил, что болезнь прошла, а дома Пашке, по слухам, с каждым месяцем становилось хуже.

Как он там, один, лежит? Ничего не может, ничего нельзя. Тоскливо, наверное, и страшно. Жалко Пашку.

Но надежды проведать товарища не сбылись. Бабка Катя не пустила даже на порог. Она вся посерела и осунулась до того, что не узнать. От живой, рукастой, сноровистой старухи осталась одна тень.

– Куда там, моя, он лежит, не встаёт... Свет зажечь не даёт, уросит, больно, баба, выключи. С ложечки, Валюшка, кормлю его, за что маленькому такое, матерь милосердная, а. Не надо к нему, Валюшка, пускай тихо полежит.

В смутной тоске Валька развернулся от Савостиных и побрёл в верхний конец, к пожарищу. В предпоследнем доме, отделённом от заросшего фундамента забором, жили Катанаевы.

С Лидой Катанаевой, да с Пашкой Савостиным, да ещё с одним, про которого теперь и вспоминать не хотелось из-за одного дела, Валька с молочных лет облазал всю округу, упал с каждого дерева, разодрал ноги в каждом сарае. Лежали на рельсах, чтобы в груди дребезжало от приближающегося поезда, становились рыцарями и индейцами, жгли костры за ложбиной, зарывали и находили по очереди клады, рисуя карты цветными карандашами. В бане на болоте ночью искали нечисть, слушали страшные сказки деда Семёна про шулюканов, которые ходят по лесам, косматые, с когтями и с копытами, и медведь от них прячется в берлогу. Много всего было. А теперь вот что.

Валька хотел позвать Лиду гулять, но оказался фокус-покус. Четверть Лида закончила так паршиво, что отец, уезжая на работу, положил перед ней математику, запер дом и отключил электричество, чтобы не смотрела телевизор. Предполагалось, что вечером она обойдётся фонариком, свечами и керосинкой, а там и родители вернутся. Лиду давно уже не боялись оставлять со спичками, она сама топила печь, сама варила на ней еду.

– А окна? Окна все проверила?

– Дурак, что ли? – посочувствовала Лидка через дверь. – Их утеплили давно. Разберу – жопу мне всю разберут потом. Вообще до восемнадцати лет из дому не выйду.

– А у вас в котельную дверь была. Может, через неё?

– Ага, конечно. Там знаешь, какой шкафище стоит? Батька двигает – кряхтит, при том, что штангист.

– Да ёкалэмэнэ, вообще никак, что ли? – спросил Валька с затаённой надеждой.

Лидка на очевидные вещи отвечать не собиралась, но Валька очень живо представил, как она за дверью закатывает глазёнки и показывает средний палец.

И вдруг что-то проблеснуло. Валька, не будь дураком, отреагировал быстро, сцапал за хвост – и тогда увидел, что это проблеснула мысль.

– А знаешь, что?

Лида молчала.

– Лид, ты тут?

– Тут, тут. Говори.

Мысль была простая и гениальная в своей простоте. Навесной замок у Вальки был старый, большущий, и подходил к нему толстый потемневший ключ, который вставлялся в знакомую по любому мультику скважину, похожую на человечка в платьице. К такому, пожалуй, только ключ и подойдёт. Но вот на сарае, куда однажды в наказание сунули Валькин велик, замок был новый, с тонкой извилистой скважиной и маленьким плоским латунным ключиком. Его Валька научился вскрывать карманным ножиком, чтобы брать велик и незаметно ставить на место до приезда родителей. У Катанаевых замок был точно такой же. Одна беда: ножик Валька не взял.

– Сдурел? Сломаешь замок – батька тебя потом сломает. И правильно сделает, кстати, но сперва-то он меня порешит, а меня вот как раз не за что. Я ещё пожить хочу.

За десять минут уговоров и заверений, что сто раз так делал, Валька начал уже подмерзать. Одно дело – бегать и скакать в семи шубах, и совсем другое – торчать на крыльце. Но не успел Валька плюнуть и сказать, что пускай сидит тогда до вечера, как Лидка прекратила ломаться и побежала на кухню. Валька чертыхнулся – кто их, женщин, разберёт? Через минуту в крохотную форточку вылетел тонкий острый нож – едва удалось увернуться.

– Ты смотри, куда швыряешь-то, психичка!

Замок был не совсем такой. А если сказать точнее, то совсем нихрена не такой. Ух, и поматерился Валька, ковыряясь в нём ножиком. Самый тонкий кончик сломался, но тут уж ничего не попишешь, может, не заметят, а заметят – так не подумают, что он пал жертвой преступного сговора со взломом. Но наконец остриё прижало какую-то малипусенькую педальку, нож свободно провернулся, и замок безжизненно повис на петле. Закрывать его снова они побоялись – вдруг второй раз открыть не получится. Повесили так, для вида.

Болото в низине было лесом ближним, а дальше начинался лес дальний. Такая граница получилась потому, что извилистая железнодорожная насыпь шла полукругом, высоким крепостным валом отсекая посёлок на холме и тенистую низину от другой стороны, где начинался уже совсем густой и тёмный лес. Самым страшным местом на болоте, кроме бани, была старая водопропускная труба под насыпью, где летом бежал крохотный ручей. Зимой труба была скована льдом и увешана огромными сосульками со всех сторон, как сказочная пещера. Лёд в ней застывал такой прозрачный, что виднелись камни на дне ручья, и из-за того, что вода намерзала слоями, когда ручей бежал поверх ледяной корки или капало со свода, получались странные, иногда красивые, а иногда пугающие фигуры. По одну сторону трубы лежало подёрнутое тенью болото, а по другую – и вовсе глухой лес. Труба была как бы воротами из неуютного, но привычного и более-менее обжитого мира в мир тёмный, неприветливый и таинственный. Особенно неспокойно здесь было на закате, когда синие тени деревьев удлинялись, снег на болоте окрашивался алым, лучи причудливо играли в фигурах изо льда, а лес на том конце ледяной пещеры уже стоял чёрный, как ночью. Каждый раз, видя это, Валька спешил домой, подгоняемый странным чувством, словно надо успеть убежать отсюда, пока солнце не село, иначе что-то случится. И он вздыхал с облегчением всякий раз, стоя на склоне у коровьего загона и глядя на болото, с которого сползали последние закатные лучи.

Конечно, став старше, они исползали всё болото на пузе – а как иначе? Баню побаивались и днём, но всё же один раз осмелились забраться туда ночью, с фонариком. Страшно было до чёртиков, пугал каждый шорох, даже если не считать демонов, полтергейстов, шулюканов, чотгоров, оборотней и прочего винегрета из книжек, кино и сказок деда Семёна. Самые обычные бичи из больших деревень иногда кочевали по лесам и полям, собирая грибы, воруя собак на мясо и обнося в отсутствие хозяев избы и тепляки, чтобы купить водку на попутном полустанке. За лысой сопкой, километрах в пяти, завелась волчья стая и уже успела зарезать нескольких овец в поселении – административном центре всего муниципального образования из нескольких крохотных посёлков в горах. Нет-нет, да сбегали далеко на севере зеки, и шли всегда на юг, к теплу, к железной дороге. Кое-где бродили по лесу цыгане. И это, на минуточку, если всё же не считать демонов, полтергейстов, шулюканов, чотгоров и оборотней. А попробуй-ка их не считать!

Первым делом пошли на пожарище. Каретка, конечно, приржавела с лета. С полчаса они искали машинное масло у Лидкиного отца в сарае, ещё полчаса Валька возился и пыхтел на дереве, как какой-то бескрылый тетерев, смазывая каретку и молотком пытаясь заставить её двигаться. Наконец взялся за ручки для пробы, вцепился покрепче – и прыгнул.

Ух, как понесла! Со скрежетом, только ветер в ушах. Валька за считанные секунды пролетел метров сорок, глядя, как со страшной скоростью приближается берёза. Не долетев до ствола, замедлился, откатился немного назад, повис, почти касаясь ногами сугроба. Спрыгнул – и провалился по грудь. Захохотал. А наверху засмеялась жеребёнком Лидка, потянула за проволоку, подтягивая каретку обратно.

Вдвоём они до соплей накатались на тарзанке, наигрались в снежки – снег лепился прекрасно, и даже не мешал разыгравшийся опять ветер. Нахохотавшись досыта, они умолкли, горячие и красные от мороза, как редиски, и вдруг, не сговариваясь, пошли на другой конец деревни. К коровьему загону, за которым склон вёл в низину. Шутка ли – с лета не бывать в родных местах! Валька видел в глазах Лиды тот же огонёк, который ощущал под своей курткой. Баня зимой ещё красивее и страшнее, чем летом, а труба – и вовсе Третьяковская галерея. Снег опять повалил хлопьями, но Валька успокаивал себя: сейчас одним глазком бы глянуть, и обратно. Одна нога здесь, другая там.

– Тоже хочешь по болоту пошариться?

– Спрашиваешь! – фыркнула Лидка. – Наших с города сюда привезти – думаешь, пошли бы с нами? Да мы бы их под автоматом не загнали! Наши страшилки травят – всякий бред собирают, а я как расскажу про нашу баню и трубу – у всех глаза по пятаку. И пятна на штанах.

Последние два слова Лидка произнесла медленнее прочих, как-то растерянно. Она остановилась. Валька быстро нагнал её.

– Чё встала?

– Валька, посмотри туда.

Валька посмотрел, куда показывала Лида, ничего не увидел, но испугался выражения её лица. И почти сразу рассердился: пугает, кобыла.

– Шулюканов увидела, психичка?

– Валь, посмотри, – тихо повторила Лида. – Вон туда глянь. Рядом с трубой. Что это такое?

Валька посмотрел ещё раз, и сразу ёкнуло внутри. Первый раз он принял что-то тёмное между берёз, почти неразличимое в лесной тени, за давно знакомый горелый остов толстой листвянки, в которую ударила молния. Вот только на том месте, слева от трубы, его быть никак не должно. Там вообще ничего нет.

– Пойдем мультики дома посмотрим, – пробормотал Валька, ухватив Лидку за рукав, и чуть не вприпрыжку пошёл прочь, волоча её за собой. Пройдя шагов пятнадцать, он не стерпел и быстро глянул через плечо на лес в низине.

На том месте не было ничего.


Валька пытался отвлечься. В голове вертелись мысли о лете. Все они были про ночь, когда не залаял Казак. Валька гнал мысли прочь, но они уворачивались и прятались по углам. Лидка даже не подкалывала, что струсил – видно, испугалась не меньше. Только вот она прошлым летом не видала в окне то же самое, что увидела в лесу в этот раз. Страшно. Не показалось ведь?

Они посмотрели “Аладдина”, и стало полегче. А к середине “Покахонтас” Валька успокоился окончательно.

– Тебе домой пора, – начал он, когда кончилась кассета. – Родители скоро будут.

– Мне пора? – зло ответила Лидка. – А тебе не пора? Друг, называется. Не хочешь провожать – не надо, только тебе всяко-разно идти. Кто меня на замок закрывать будет? Или хочешь, чтоб батька увидел, что меня кто-то снаружи открыл?

Валька мысленно выругался. Он совсем забыл про фортель с замком.

– А я сказал – одна топай, что ли? Одевайся, пошли. Последние грибы встали на дыбы. Гля, прынцесса нашлась – домой её не ведут. Щас бегом побежишь, с пинка.

Лидка показала средний палец, но, вроде, не обижалась.

Солнца не было видно за серыми тучами, и мело уже не на шутку. Дальние сопки совсем скрылись за сплошной белой пеленой. Ветер крепчал, дул навстречу, и Валька шёл впереди, пригнув голову и заслоняя мелкую Лидку. Когда тяжёлая деревянная дверь захлопнулась, он с упоением втянул ноздрями тёплый воздух. Лидка хорошо протопила избу за утро, и внутри до сих пор было жарко. Вкусно пахло ёлкой – её уже принесли, но пока не нарядили. Валька вкрутил на место пробки, и на кухне загорелась лампочка. Задребезжал холодильник. Видно, собираясь на работу, злой, как чёрт, на непутёвую дочь, Катанаев-отец забыл, что холодильники тоже работают от электричества. Молоко скисло, но всё прочее сохранилось неплохо.

– Попей чаю пока, я по телефону позвоню, – сказала Лидка, ставя на скатёрку две большие дымящиеся кружки. Она вышла с кухни, а Валька переставил прокисшее молоко на нижнюю полку холодильника, чтоб никто не спутал, достал сгущёнку и забелил чай. Лидки не было долго, с полчаса. Черпая ложкой земляничное варенье, Валька слушал приглушённое нытьё за стенкой – наверное, отец материл за самовольно вкрученные пробки. Но потом она надолго затихла, и если говорила, то негромко. А когда вернулась, вид у неё был неважный.

Дороги замело. К посёлку не могла проехать ни одна машина. МЧС только-только начало работать, и в первых строках у них была точно не расчистка дороги к выселку на семь домов. Железную дорогу тоже занесло, где-то там сейчас работали “снегогрызки”, медленно и шумно ползли по рельсам, разгребая завалы, а за ними наносило новые. Но даже если смогут всё расчистить, что толку? Пригородный давно отменили, а ни один другой поезд не останавливается близко, только проносятся мимо скорые, грузовые и толкачи, освещая округу прожекторами и буферными огнями.

Ещё Лидка узнала, что дед Семён запряг Ночку и поехал в поселение за подмогой, не забыв позвонить всем своим в городе. Замело, не замело, а только кончился у бабы Зои нитроглицерин, и сегодня его должны были привезти из города Катанаевы. Вдруг прихватит сердце ночью? А если свет отключится – тут совсем пиши пропало. На машине тут и ехать-то – пустяк, только осилит ли дед Семён на лошади? Скоро восемьдесят лет старику, а хиус только ещё силу набирает, вон, как воет в трубе. Сугробы намело, пройдёт ли Ночка? На улице темнеет. А если волки? Чёрта с два от них уйдёшь ночью по сугробам.

А как же там бабка Катя с Пашкой? Старая она совсем, а на улице пурга поднимается. Некому помочь. Надо пойти к Савостиным, посмотреть.

Не слушая Лидкино нытьё, Валька распрощался с ней, оставил замок внутри на веранде – чёрт с ним, пусть узнают, но запирать её тут в пургу нельзя – и пошёл. Услышал, как за дверью лязгнул крючок, попадая в петлю. Страшно Лидке одной сидеть. А кому не страшно в такую метель? Вон, какими хлопьями уже летит, всё кругом серо, как от мотылей. Валька шёл, стараясь не упасть – ветер теперь дул прямо в спину и норовил опрокинуть в снег.

Дверь у Савостиных была не заложена. Валька, дёрнув её с силой, чтобы услышали внутри, едва не упал, когда она распахнулась настежь.

Внутри было темно. Пашке от света больно, вот и не зажигают. Света и на улице-то было уже не богато, а через окно просачивались вовсе крохи. Валька огляделся.

Печка топится, а дров рядом нет – баба Катя, значит, ушла за дровами. Не работает ни телевизор, ни радио, пахнет какими-то лекарствами и тихо, как в музее. А это ещё что?

Посреди кухни стояла здоровенная тумба. Такую даже взрослому двигать – одно мучение, а Валька бы и вовсе через порог не переволок. Зачем её баба Катя сюда выперла? Тумба не играла никакой роли в рельефе местности – до лампочки, стоя на ней, никак не дотянуться, не говоря уже про все верхние полки, до которых баба Катя всегда доставала и с табуретки. Единственным во всей комнате предметом, который имел хоть какую-то связь с тумбой, была тяжёлая крышка подполья, на которой она стояла. Только для чего?

В прихожей грохнула дверь.

Валька аж подскочил. В кухню вошла бабка Катя с полной охапкой дров. Увидев Вальку, она охнула, споткнулась. Дрова загремели по полу, оставляя ямы в линолеуме, а бабка Катя осела на лавку.

– Валюшка, ты кого, моя, тут? Ты как сюда забрался? Я, что ли, не запёрла?

– Я Пашу посмотреть, баба Кать. Вы говорите, лежит – хотя бы так посмотреть.

И чего она перепугалась? Сидит, не шелохнётся. Куда смотрит?

– Ты что, моя, там пурга метёт, глянь, какая страшная, беги домой скорей. Беги до темна, там хиус такой, заметёт тебя в потёмках.

Баба Катя говорила почти шёпотом и косилась за Валькину спину. Что-то не то.

– Давайте помогу, баба Кать, – сказал Валька неуверенно. – Давайте вместе с ложки его покормим. Я же могу помочь. Мы с лета с ним не виделись.

Баба Катя замахала руками.

– Иди, Валюшка, домой. Я тут сама, беги, моя. Я уж тут...

Крышка подпола вдруг грохнула с лязгом. Валька вздрогнул, а баба Катя заголосила и перекрестилась, причитая.

– Иди домой, Валюшка, иди. Не кормлю я его с ложки, Господи, избави. Нечем мне его, Валюша, кормить. Не ест он ничего и не говорит. В подполье я его заперла, Валюшенька. Разве я дура? Я же в лес ходила, видела. Что я, не увижу? Схоронили мы Павлика, Валюша, и не сказали никому, отошёл наш Павлик неделю как, царствие ему небесное, а я же в лес ходила, всё видела. Пришла, а он дома, и на ножках стоит, как раньше. Я обрадовалась, дура... А только могилка-то нетронута стоит, Валюшенька, Господи, избави, кто же там, в подполье, сидит? Уходи, Валюшенька, пока не темно.

Валька стоял, как вкопанный. Сошла с ума баба Катя. Пашку в подполье заперла. Страшно с сумасшедшей в тёмном доме. Побежать бы, позвать, только некого сейчас звать.

– Уходи, Валюшенька, поскорее, – прошептала баба Катя. Морщинки вокруг глаз промокли. – Как стемнеет, придёт опять тот, начнёт в окна заглядывать – не вынесу, сама крышку сыму.

Валька похолодел. Побежал со всех ног из дома. Выскочил на промозглый ветер. Пурга сшибала с ног, дула теперь во все стороны разом, бросала густой снег в лицо, била по щекам. Дыхание перебивало ледяными порывами. Хлопья слепили, облепляли лицо, хлестали по глазам, но в последних сумерках ещё видно было занесённую редкую ограду с толстыми кольями по углам и большую избу.

Валька ввалился на веранду и сразу запер засов. Сердце колотилось. Казак не лежал в своём углу на тряпках, а стоял посреди тёмной веранды и смотрел на него. Что он, вот так и стоял тут всё время? Бабкин Катин шёпот шумел в ушах. Неужели и она видала?

А что же тогда про Пашку? Правду говорит?

Казак боится, не лежится ему в углу.

Лидка. Лидка дома одна сидит. Как же хорошо, что додумался не запереть! Если ходит кто-то чужой, он может и окно разбить, а Лидке только через дверь. Убежать сможет.

Да куда тут, к собачьей матери, убежишь? В такую пургу!

Разве что до соседнего посёлка можно дойти, если очень повезёт. Тут Лидке проще. Ей рукой подать до тарзанки, на тарзанке спустится в ложбину, и уже, считай, не догонит никто по сугробам. По-человечески там спускаться – полдеревни обходить. Валька собрался было зайти в дом, и вдруг по крыльцу застучали чьи-то ноги. Кто-то взбежал по нему, и в дверь забарабанили. Валька стоял ни жив ни мёртв. Пашка там стоит, на крыльце. Пашка на своих ногах прибежал.

– Валя! Валя!

Валька опомнился и поскорее отодвинул засов, узнав голос Лиды. От страха он даже не заметил, что не лает Казак, а только виляет хвостом – узнал Лидку даже через дверь. Она влетела из темноты, вся в снегу, и Валька еле смог затворить за ней дверь – ветер рвался внутрь, не давал. Лидка плакала.

– Там Пашка бегает. А он же, Валя, умер. Мне мама с дедом Семёном сказали, велели никому не говорить. Как он там может бегать?

– Это не Пашка, – сказал Валька не своим голосом, и сам испугался, что говорит. – Он в лесу в могилке лежит, бабка Катя видела. А там на вид Пашка, а на самом деле не знаю, кто.

Лидка завыла тоненько, съёжившись в углу веранды. Свет потух. Лидка завыла громче. Где-то ветром оборвало линию. Теперь не будет ни света, ни телефона, пока не починят. А починят не раньше, чем расчистят дороги. Бежать надо.

Вдруг ощетинился, утробно заворчал Казак. Полез в свой угол, прижимая уши. Вот почему он тогда не лаял. Поздно бежать. Валька наклонился к Лидке и прошептал:

– Надо в подполье лезть.

Ухватив Казака за ошейник, а Лидку за руку, Валька силком заволок их с веранды в дом. В кухне было хоть глаз выколи. Кое-как, наощупь, Валька нашёл холодную ручку на крышке. Еле приведя Лидку в чувство, чтобы помогла, он ухватился за ручку.

– Как только крышка поднимется, ухвати и держи. Я перехвачу, и вместе поднимем.

Что-то зашуршало, заскреблось под окнами. Лидка пискнула, но Валька прижал ей ладонь ко рту. Потом схватил ручку обеими руками, потянул. Крышка не поддавалась. Валька собрал все силы и резко рванул снова. Потемнело в глазах, что-то заболело в спине, но крышка отошла от пола, и Лидка ухватила её, упираясь изо всех сил. Всё ещё держа ручку одной рукой, другой Валька ухватился за край крышки. Перенёс вторую руку на край. Вместе потянули.

Крышка поднялась и встала на ребро из-за своей толщины. Спина страшно болела. Валька чуть ли не спихнул Лидку под пол, а когда та спустилась, передал ей тяжёлого скулящего Казака. Казак не хотел под пол, вырывался. Последним лез Валька. Теперь скреблись уже и на крыше, и в палисаднике у стены. Валька изо всех сил дёрнул кольцо, и крышка со страшным грохотом захлопнулась над его головой.

В подполье было слышно ещё лучше. Кто-то скрёбся, бегал за стенами, забирался на крышу. Кто-то маленький, с Вальку. Казак тихо скулил вместе с Лидкой.

И тогда Валька услышал шаги на крыльце.

Шаги были тяжёлые, гулкие. Словно тот, кто идёт, был весом с нескольких лошадей. Полы над головой дрожали. Вот стоит у дверей. Сейчас дёрнет.

В дверь ударили. Со страшной силой, словно кувалдой. Опять. Опять. Затрещало дерево, загремело по полу. С таким звуком дверь должна была развалиться пополам, не меньше. Что-то тяжёлое заворочалось между крыльцом и верандой, с трудом протискиваясь в дверной проём.

Валька хотел снова зажать Лидке рот, но она уже сидела молча, не двигалась.

Кто-то пролез из веранды. Упало, звякнув, пустое ведро, слетел с кухонной лампочки и разбился вдребезги плафон. Огромная туша двигалась там, не в силах выпрямиться в полный рост. Доски пола скрипели.

Валька не помнил ни одной молитвы, но понял, что уже невесть сколько молится про себя. Казак больше не скулил. Сидел тихо. Сверху доносился звук. Валька вслушался и тогда понял, на что похоже больше всего. Будто кто-то шарит по полу громадными ладошами.

Может, запах заглушила гнилая картошка, или нюх у того, наверху, был не лучше, чем у человека, а только молитвы помогли. Ударился о стену стол, прогнулись листы фанеры на полу в прихожей. Тот, кто пришёл с веранды, теперь выбирался обратно. Повозившись в дверях, снова сошёл по крыльцу так, что полы заходили ходуном.

Всё стихло.

Валька не считал, сколько времени прошло. Из оцепенения его вывел Казак. Казак лизал руку. Валька прислушался. Тихо наверху. Никто не топочет, не скребётся.

Он вытянул руку и наткнулся на Лидкино плечо. Лидка спала.

Осторожно, стараясь не издавать ни звука, Валька поднялся на ноги. В спине кольнуло несколько раз. Кое-как, скрючившись, он забрался по лестнице. Внизу Казак вскочил на ноги и бил хвостом по лестнице. Валька упёрся руками и плечом в крышку, ногами – в верхнюю ступеньку, налёг, что было сил. Спина заныла так, что в жар бросило, но Валька стерпел, приподнял крышку над полом и просунулся в щель. Крышка навалилась сверху, выдавила весь воздух из груди. Отталкиваясь ногами, сдирая спину о деревянное ребро, Валька медленно выползал наружу, стараясь вдобавок не порезать руки об осколки плафона на полу. Наконец сумел вытащить и ноги в валенках. Крышка грохнулась на место. Он зажмурился, замер, но ни в доме, ни на улице не было слышно ни звука. Даже пурга, вроде бы, утихла.

Валька нашёл веранду по холоду, которым оттуда тянуло. Ветер выл, казалось, прямо в доме. Глаза давно привыкли к темноте, а на улице было всё-таки светлее, чем внутри. Сквозь тучи проглядывал остророгий месяц. На полу веранды валялись щепки и разбитые доски. Ещё пара досок висела на петлях при раскуроченном дверном косяке. Снаружи по-прежнему мело, но ветер слабел, а снег больше не шёл. Осторожно, как кошка, Валька вышел на крыльцо, не представляя, куда бежать теперь, когда подполье закрыто, если вдруг кто-то ещё ходит поблизости. Но никого не было видно ни за поваленной оградой, ни на крыше. Не отпирая калитку, Валька вышел прямо по лежачим колышкам изгороди, огляделся по сторонам. Ветер выл, месяц давал немного света, а вокруг не было ни души. Он крался вдоль гаража Савостиных и вдоль огорода, готовый в любую секунду сорваться, как заяц, и побежать, позабыв про боль в спине. Но ночь была спокойна. Ни одно движение не цепляло взгляд, только ветки качались на ветру.

Дойдя до пожарища, пробравшись через привычную дыру в заборе, а там – на дерево, Валька выругался сквозь зубы. Каретки не было. Она болталась где-то там, внизу, в темноте, ведь они поленились затащить её обратно за проволоку. А что, если и конец проволоки там? Валька поёжился. Пошарил рукой справа и слева. Проволока нашлась.

С тихим скрипом каретка поползла вверх. По чайной ложечке. Валька нервничал, оглядывался по сторонам. Высматривал движение. Вот она, каретка, ближе, ближе, уже почти наверху. Он тянул проволоку, как сумасшедший, перебирал окостеневшими руками навязанные для упора пальцев гайки. Месяц совсем выпутался из туч. Каретка звякнула, доехав до верха. Не оборачиваясь, Валька вцепился в ручки, оттолкнулся от края и ухнул в тёмную бездну.

Его развернуло в полёте, и взгляд сам собой ухватился за дальние сосны, над которыми повис месяц. Там, внизу, на залитой бледным светом снежной простыне, тянулась к лесу вереница огромных следов, уходила в чёрную стену деревьев, а по бокам от неё бежали ещё три, совсем маленькие. Не долетев до конца, Валька разжал пальцы и кубарем покатился по снегу. Поднялся, выгреб ледышки из валенок, вытряхнул из-за воротника. До посёлка далеко, не замёрзла бы Лидка в подполье. Пора было идти.
]]> m7Yq0SkvRl5F2m2TWiNX2020-02-07 11:48:55Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/m7Yq0SkvRl5F2m2TWiNX#m7Yq0SkvRl5F2m2TWiNX История средненькая, но почему-то мне очень понравилась. ---- Автор: Андрей Бутерброд Источник: https://mrakopedia.net/ ---- Я бережно храню воспоминания о том времени, когда все еще было очень хорошо. Буквально пара месяцев, даже, наверное, чуть меньше. Наверное, звучит банально... All

История средненькая, но почему-то мне очень понравилась.
----
Автор: Андрей Бутерброд
Источник: https://mrakopedia.net/
----
Я бережно храню воспоминания о том времени, когда все еще было очень хорошо. Буквально пара месяцев, даже, наверное, чуть меньше. Наверное, звучит банально и наивно, но я бы очень хотел снова пережить это.

Мой город – дыра. Не то, чтобы маленький, но и не большой. Люди отсюда стараются уезжать. Пара районов. Повсюду валяется мусор вместе с бычками сигарет. Понятия не имею, почему люди не доходят до мусорки. Тут холодно всегда. Даже летом температура воздуха редко повышается до 15 градусов выше нуля. Люди хмурые постоянно. Увидев человека, идущего по улице даже с небольшой улыбкой, они смотрят на него брезгливо, готовые вызвать санитаров, или полицейский наряд. Возможно, эти люди и улыбаются, но только в кругу знакомых и точно редко.

Здесь редко что-то происходит. Пожалуй, самым ярким событием в нашем городе за лет двадцать было то, как один пацан, лет 15 решил выйти из френдзоны своей подруги. Он в одиночку взял аэрозольный баллончик, где-то нашел то ли лебедку, то ли хрен знает что, залез на открытую крышу и решил написать признание в любви на торце дома. И вот может он плохо привязал веревку, может она лопнула, а может он держал веревку в руках, но сорвался этот романтик вниз, с высоты последнего этажа панельного дома на бетон. На торце дома до сих пор висит надпись «Лиза я теб». Вроде он умер не сразу, еще какое-то время прожил, но не суть.

Я застрял в этом городе. Увяз с головой.

В родительском доме у меня была своя комната, но это никому не мешало просто так заходить ко мне в любое время. Жить в квартире с большим семейством на протяжении долгих лет и чувствовать себя селедкой в банке было наравне с забиванием раскаленных гвоздей в колени, для меня. Мои родители - очень гостеприимны, поэтому к нам домой часто заходили всяческие родственники и друзья отца, или матери, который я вообще никогда не видел. Что самое ужасное, они приводили своих детей. Поскольку взрослые сидели на кухне и разговаривали о жизни распивая пиво, или что покрепче, мелкий выводок сплавляли на меня. У меня же тогда был старенький ноут, на котором наверняка стоят самые современные детские игры, учитывая, что он начинал жутко лагать при открывании одного только хрома. Наверно из-за этого у меня и начались периодические мигрени.

На момент моего 18-летия черная полоса в моей жизни не то, чтобы не на долго закончилась, скорее в ней появилась пара белых вкраплений. Закончил школу (на удивление с медалью), умер родственник, который завещал мне квартиру (однокомнатная хрущевка на первом этаже, но мне этого было достаточно). Друзей как не было, так и не появилось из-за того, что я, наверное, слишком много времени уделял учебе и вообще не выходил из дому.

Учеба в ВУЗе по началу много времени не отнимала. Всего-то стоило уделять полностью пару дней учебе и не придется впопыхах корячится над курсовыми за день до дедлайна. Но плюсов из этого было мало. Как только я собирался посмотреть сериал по ноуту, или заняться чем-то еще (отдохнуть, например), как назло, начинался цирк с конями. То коты начинают реветь, то соседи начинают делать ремонт, то еще черт знает что.

Не помню, когда и из-за чего всё начало конкретно ухудшаться. Вроде в середине октября. Денег становилось все меньше. Обратиться к родителям за помощью я не мог. Для меня это было слишком позорно, я не мог сделать это чисто физически. Пришлось искать более оплачиваемую подработку.

Приходил я с работы поздно, уходил на нее почти сразу после универа. Успеваемость начала потихоньку ухудшаться.

В какой-то момент я, запустил все настолько, что более-менее опрятная однушка превратилась в свинарник. Замызганный пол, немытая посуда, осколки чашек и тарелок, какая-то жидкость на полу. Про тараканов, снующих тут и там, я помолчу. В это превратилась моя кухня. Я, когда обнаружил все это, ни имея никакого желания разбираться с этим прямо сейчас просто перенес немного посуды в свою комнату и плотно закрыл дверь на кухню, пообещав себе открывать ее как можно реже. Этим я пытался не допустить, что бы беспорядок перебрался ближе ко мне, будто эту проблему можно было решить хирургическим путем. Заходил я туда один – два раза в неделю и это заслуживает отдельной статьи на этом ресурсе.

Не смотря на мои попытки контролировать хоть что-то, все рушилось прямо на моих глазах. Самое стремное, что я понимал в какой ситуации я оказался, начинал винить себя в этом, это еще сильнее сильнее ухудшало ситуацию, круг замыкается.

Я стал очень худым, под глазами появились синяки от недосыпа. Сами глаза были постоянно красными и уставшими. Одежда стала мятой, прическа взъерошенной и не мытой. Заходить в ванную я не горел желанием: в вентиляции между ванной и туалетом кто-то периодически попискивал (не мышь, хотя возможно, но скорее всего какое-то насекомое), да и к тому же шампунь с гелем я забывал купить. Торчащие волосы на голове были похожи на медную проволоку стилизованную под парик. Наверное, со стороны я был похож на наркомана.

В ВУЗе пересел за последнюю парту, из-за вони, которая шла от меня. Отсыпался на первых парах.

Еда приобрела какой-то странный вкус. Это трудно описать человеку, который не испытывал подобного. Например, гречка приобрела вкус мыла, хлеб стал горьким, куриный бульон ролтона стал пресным. Один раз я так чуть не съел скисший суп.

Я начал лунатить. Пару раз находил себя внутри шкафа, один раз на балконе (проснулся почти сразу же из-за холода) и несколько раз просыпался идущим на кухню. Не сказать, что это был прямо лунатизм. Я просыпался и сквозь дрему отправлялся куда-то. Любая посторонняя мысль по типу: «куда я иду» могла вывести из этого состояния.

Помню, как у меня случился нервный срыв, или типа того. Оставил в автобусе свой рюкзак, в котором были usbшники, пара книг и еще что по мелочи. Вроде утрата не особо большая (сейчас жалко только сам рюкзак), но на фоне всего, что я описал выше, нервы у меня сдали. Шел, домой ругая все на чем свет стоит вслух. Пару фраз громко выкрикивал. Прохожие, наверное, хотели вызвать для меня санитаров.

Пару раз родители хотели зайти проведать меня, но поскольку я не хотел показывать им себя и квартиру я им каждый раз, при разговоре по телефону отвечал отказом на предложение встретится, последний раз и вовсе наорал, и сбросил трубку, поэтому они так и не наведались ко мне.

В то время, когда мне удавалось уснуть, я часто видел один и тот же сон. Что-то теплое, приятное, где хотелось остаться подольше. Кругом мелькали фантасмагорические образы, которые все время вытекали из моей памяти. По пробуждению сон почти полностью забывался. Забывал все кроме слов сказанными прелестным голосом. Звучит глупо, знаю, но из раза в раз сон повторялся, а запоминал я одно и тоже. Бархатный голос будто нашептывал мне на ухо один и тот же адрес.

Я относился к этому скептически. Не обращал на сны внимания. Даже не вбивал в карты. Ну может услышал где-то про адрес, вот во сне он и всплывает.

Одним утром я не выдержал. Решив прогулять универ, я начал собираться на свою вылазку. Наверно я просто хотел доказать себе, что это сон и ничего более. Вбив в карты на ноуте координаты, я понял, что нужное мне место находится в двадцати минутах езды на автобусе от моего дома. Ради этого я даже отыскал не мятую одежду и в кои то веки помылся (оказалось, что немного шампуня таки осталось).

Когда я пришел к нужному мне дому, времени было около десяти часов утра. В этом месте я никогда не был, понятия не имею, откуда я знал его адрес. Передо мною была панельная девятиэтажка. Позвонив через домофон в рандомную квартиру, и сказав что-то про забытые ключи я попал внутрь подъезда.

Нужная мне квартира была на четвертом этаже.

Задумался, что я тут делаю я только тогда, когда рука нажала на звонок. Было желание свалить из подъезда. Не из-за страха, а из-за дебильной ситуации. Я даже не представлял, что сказать хозяину квартиры. Я не имел никакого понятия, что делать дальше после того, как дверь откроется, или не откроется.

Пока я ждал хоть чего-нибудь, с той стороны повернулся замок. Дверь открыла красивая девушка.

Когда я ее увидел, я сначала растерялся. Я не мог выдавить из себя ни слова. Я рассматривал ее лицо и чувствовал, как пьянею. На вид – моего возраста. Она была чуть ниже меня, кареглазой, с прической каре. У нее были каштановые волосы и небольшие сережки в ушах.

Для меня прошла пара часов, но в реальности пара секунд.

Я ляпнул первое что пришло в голову, запинаясь и краснея, что бы не выглядеть еще глупее: что я собираюсь снимать квартиру выше и пришел познакомится с будущими соседями.

На удивление девушка впустила меня внутрь, хоть я и ожидал наихудшего.

Как оказалось, девушку зовут – Марина. Она действительно моя ровесница, учится на втором курсе гуманитарного ВУЗа. Родители в другом городе, кажется в Орле. Она оказалась доброй и разговорчивой девушкой.

У нее дома было очень уютно: однушка, деревянный паркет, у стены стол из темного дерева, чистые полки для приправ, уголок, где находится раковина стилизован под древесину, с потолка, помимо люстры, свисали на толстых проводах две лампы Эдисона, (одна выше другой). Одним словом, полная противоположность моей кухни.

Просидел я там часа два, а может и больше. Видимо я понравился Марине. Мы болтали о разном, она угостила меня печеньем. Я не заметил, как пролетело время. На улице уже стемнело. Когда я уже уходить, произошло то, чего я не ожидал. Она пригласила меня зайти в гости, как у меня будет время. Я был на седьмом небе от счастья.

Так продолжалось около двух месяцев. Мы с Мариной начали встречаться, как бы наивно это бы не звучало. Я приходил к ней в гости чуть ли не каждый день. Наконец я стал кому-то нужным. Я стал более спокойным. Начал грамотно распределять время. Из-за этого дела с учебой и работой начали улучшаться. Наладил общение с родственниками извинился за свое хамское поведение, пообещал как-нибудь познакомить родителей со своей девушкой. Пару раз я даже ночевал у Марины. Казалось, что даже погода все это время оставалась теплой.

Марина любила книги. У нее их было больше двух десятков. Остальное она читала в электронном виде. Помню пару раз она мне пересказывала сюжеты трудов разных писателей: Уэллс, Дюма, Шекли, Джек Лондон и других. Пару книг я даже брал у нее к себе на время. Для некоторых это может показаться скучным, но для меня – самое то.

Я был готов проводить у нее вечера напролет. На удивление никто из нас не предлагал выбраться на улицу, хотя мне этого и не нужно было, снаружи бушевал мороз с метелью, а у Марины в доме было тепло. Вид из окна я с трудом вспоминаю. Вроде там была обычная детская площадка, деревья, дорога, но что-то в этом всем было не так. Возможно мне показалось странным отсутствие на улице людей?

Так продолжалось до одного момента. В один вечер, когда я уходил от нее что-то произошло. Выйдя на лестничную площадку мое сознание резко покинуло меня. В глазах появились маленькие черные точки, которые увеличились за считанные секунды, и я погрузился в темноту, в которой хаотично вспыхивали зеленые, красные и синие огни в виде причудливых узоров.

Очнулся я в больнице. Прошло два дня (поступил я почти ночью, пролежал весь следующий день и на позо-следующее утро проснулся). Как оказалось, я каким-то образом провалился в лифтовую шахту заброшенного дома. Пролетел этажа 3-4 и чудом не насадился на арматуру. Сторож услышал грохот и нашел меня.

Хирург, к которому я наведывался на перевязку сказал, чтобы я в храме свечку поставил. Мне ахуенно повезло, что я сломал только левое предплечье и вывихнул плечевой сустав, а не свернул шею, или не пробил череп. Родители клялись, что будут помогать мне во всем, винили во всем себя, что недоглядели.

В больнице я лежал около двух недель. По выписке решил съездить к дому Марины, рассказать ей о случившемся. Наверное, уже тогда я понимал в чем дело. Несмотря на гипс, доехал я быстро.

Я раз 15 уточнял место, но все оказалось так, как оказалось. Ну вы поняли. На том месте, куда я приходил раньше, была заброшка.

Будто этого было мало, она находилась по совершенно другому адресу, нежели я себе нафантазировал. Видимо в первый день знакомства меня и Марины я просто колесил по городу, пока не нашел этот абандон, после чего мое воображение дорисовало там панельку.

Это было пару месяцев назад. Перелом с вывихом уже прошли. Про истинные причины произошедшего я никому не говорил. Родители стали чаще навещать меня. Помогли убраться в квартире, дали денег. Все вроде наладилось, я уже смирился с тем, что на фоне ежедневного стресса и малого сна мой мозг сам выдумал Марину и все что происходило.

Но вчера, делая уборку в квартире, внутри дивана я нашел книгу «Три Мушкетёра». Старенькая такая, напечатанная 09.06.89 (если верить надписи внутри книжонки), голубого цвета с белым силуэтом на обложке. Эта находка пошатнула мои убеждения. Все бы ничего, но у меня никогда не было этой книги. Насколько я помню, я брал ее у Марины. Да, эту книгу могли привезти родители, но это навряд ли, у них дома очень мало книг, а такой тем более не было, да и зачем им.

Сегодня я не спал всю ночь. Знаете, двоякое ощущение я испытываю. С одной стороны сейчас и так все наладилось, но с другой… Эта девушка стала для меня всем. Именн

о благодаря ней я начал радоваться жизни, она вытянула меня из затяжной депрессии. И сейчас, имея даже небольшой шанс, что все происходившее было, я не могу его отпустить.

В данный момент за окном уже вечер. Где-то там лают собаки, Солнце давно скрылось за горизонтом. На улице бушует вьюга. В редких перерывах написания этого текста я поглядываю в окно, фонари еле справляются со своей задачей.

Возможно, вам этот рассказ покажется фантастическим, но тем не менее. Сейчас я поеду по знакомому пути. Я знаю, что меня встретит знакомая панельная девятиэтажка, в которой только на четвертом этаже горит свет, в этом окне видны бордовые шторы в сетку, оттуда льется теплый свет и в нем я увижу знакомое лицо.

А если же нет… В таком случае надеюсь, что лифтовая шахта не замурована на верхних этажах того недостроя.
]]> vKVlCUvuq1MxsS3zMUV92020-02-06 16:21:40Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/vKVlCUvuq1MxsS3zMUV9#vKVlCUvuq1MxsS3zMUV9 Автор: Игорь Шанин Источник: https://mrakopedia.net/ ---- Кристина останавливается, чтобы перевести дыхание и оглядеться. Кругом беспорядочно торчат березы и сосны, покачиваются на ветру ветки ежевики и шиповника. Травяной запах перемешивается с хвойным, а солнце печет так бессе... All

Автор: Игорь Шанин
Источник: https://mrakopedia.net/
----

Кристина останавливается, чтобы перевести дыхание и оглядеться. Кругом беспорядочно торчат березы и сосны, покачиваются на ветру ветки ежевики и шиповника. Травяной запах перемешивается с хвойным, а солнце печет так бессердечно, что хочется перенестись в самую суровую зиму, зарыться с головой в сугроб да там и остаться. Еще рюкзак этот — внутри всего-то пара бутербродов и недопитая бутылка воды, но по ощущениям почти что мешок с картошкой. Жаль, что дорога такая убитая и пришлось оставить машину на обочине еще два часа назад.

Кристина тяжело вздыхает: тропинка поднимается вверх, и с каждым шагом подъем все круче. Будь это какая-нибудь обычная прогулка, она бы давно повернула назад, чтобы мчаться домой, высунув руку из открытого окна машины. Потом принять холодный душ, обсохнуть и еще раз принять холодный душ.

Но это не обычная прогулка. Слишком долго Кристина грезила об этом путешествии. Слишком много сил потратила, чтобы оказаться здесь. Теперь нельзя поворачивать назад.

Через пять или шесть километров будет крохотная деревушка. Кристина была там ровно десять лет назад, когда им с сестрой Ирой едва исполнилось по одиннадцать. Родители, профессиональные фотографы, приехали сюда, чтобы сделать шикарные снимки природы для какого-то журнала, а детей притащили, потому что не с кем было оставить. Жители деревни уверили, что никаких опасных хищников в округе нет, поэтому родители отпустили Кристину с Ирой побегать, пока сами занимаются работой. Тогда была такая же жара, так же пахло травами и хвоей. Это все, что Кристина помнит про тот день. Вечером ее нашли на опушке леса без сознания с ушибом головы, а Ира пропала без вести. Потом были поиски, вертолеты над лесом, люди в ярких оранжевых жилетах, собаки, но все безрезультатно. Мама много плакала, а папа постоянно кричал на кого-то по телефону.

Кристина долго не могла принять, что Ира не вернется. Ей чудилось, что сестра вот-вот с хохотом выпрыгнет из-за угла. Что сестра разбудит ее ночью и попросится лечь под одно одеяло, потому что приснился кошмар. Что сестра мелькнет в толпе лиц в школьной столовой и попросит занять место в очереди к буфету. Но шли недели, потом месяцы, потом годы. Иногда Кристина просила родителей отвезти ее в ту деревню, чтобы поискать Иру, но всегда получала один ответ: «бригада спасателей не нашла, а ты и вовсе заблудишься».

Тысячу раз Кристину водили по врачам, однажды даже заплатили за несколько сеансов гипнотизеру, но это ни к чему не привело. Травма головы надежно стерла воспоминания о случившемся, не предоставив ни единого шанса достучаться до разгадки.

В этом году Кристина окончила институт и была, наконец, признана родителями достаточно взрослой, чтобы поехать на отдых без присмотра. Она не призналась о конечной цели путешествия, наврала про живописное озеро, куда обещала свозить подруга из соседнего города. С подругой даже был заключен уговор на случай, если мама решит ей позвонить или написать. Но мама поверила на слово, и теперь, подходя все ближе к деревне, Кристина хмурится от угрызений совести. С другой стороны, это все же лучше, чем сказать правду и в итоге никуда не поехать.

За прошедшие годы деревня ничуть не изменилась: пара десятков домиков из потемневшего от времени дерева, непуганые курицы, снующие прямо под ногами, любопытные жители, выглядывающие из-за заборов. Привязанная к столбику коза выглядит упитанной и деловитой. Дальше, рукой подать, начинается густой лес. Тот самый. Несколько раз Кристина искала информацию об этом месте в сети, но все тщетно, только пара очерков с порталов фотографов, где все хвалят красивую природу и отзывчивых местных.

— Куда это такая красивая намылилась? — раздается из-за спины так неожиданно, что Кристина ойкает, оборачиваясь.

Там невысокий мужичок лет сорока в майке-тельняшке и кепке, натянутой на самые глаза. Кожа такая загорелая, что кажется почти черной, а руки крепкие и жилистые. Грязные спортивные штаны закатаны по колено, из-за уха торчит замызганная самокрутка. Приветливо скалясь желтыми кривыми зубами, мужичок продолжает:

— Только не говори, что мимо шла, сюда забрести — это постараться надо.

— Я в лес, — говорит Кристина, неуверенно поправляя сползшую лямку рюкзака.

— И зачем же тебе этот лес?

В другой ситуации она молча прошла бы мимо, вежливо улыбнувшись, но незнакомец выглядит слишком уж добродушным и безобидным.

— У меня там сестра пропала. Десять лет назад.

Мужичок не удивляется:

— Было такое, припоминаю. Бедняжку всем миром сюда слетались искать, такая суета была. Но ведь так и не нашли?

— Не нашли.

— Тогда чего ты хочешь?

Этот вопрос Кристина задавала себе не один раз. Для чего ей эта деревня и этот лес? Что она сделает, прибыв сюда? В такой ситуации остается только надеяться на что-нибудь смутное и маловероятное. Например, что пробудятся воспоминания. Или, быть может, получится увидеть что-то, что спасатели упустили. Папа не раз говорил, что тело ребенка может лежать в кустах у тропинки, люди сто раз пройдут мимо и не заметят. Таких случаев немало. Но это слишком пессимистично. Глубоко в душе Кристина тешит себя фантазиями, что каким-то чудом может оказаться, будто Ира выжила и провела все это время в лесу, живя в избушке и питаясь кореньями.

— Просто посмотреть, — говорит она. — Я была маленькая, когда это случилось, мне не дали толком поискать. Наверное, теперь я смогу хотя бы немного успокоиться.

После заминки она добавляет с неловкой улыбкой:

— Да и вообще, вдруг она живая и обитает где-нибудь здесь. Вы не видели? Она должна выглядеть как я, мы близнецы.

— Да нет, — качает головой мужик. — Тут все на виду, все друг друга знают. А в лес я бы не советовал, у нас туда давно никто не ходит.

— Почему?

— Там встала Мутная вода, не пройти никак.

— Что за Мутная вода?

Мужичок переминается с ноги на ногу, оглядываясь. Только тут Кристина замечает, что их слушает по меньшей мере человек десять — за заборами, в окнах, на рассохшейся скамейке неподалеку. Старики и молодые, мужчины и женщины. Лица у всех одинаково загорелые и по-простецки дружелюбные. Никто даже не пытается скрыть, что подслушивает.

— Что за Мутная вода? — повторяет Кристина.

— Никто не знает, — отвечает дородная старуха, непонятно как оказавшаяся рядом.

Она одета в засаленный ситцевый халат салатового цвета. На голове косынка с узором из ромашек, а в руке деревянная клюка, отшлифованная прикосновениями мозолистых пальцев до глянцевого блеска. Тяжело опираясь на клюку, старуха наклоняется к Кристине так близко, что можно учуять запах пота и табака:

— А тебе если сказали, что не советуют туда ходить, значит, не ходи.

— Раз никто не знает, чего тогда бояться? — спрашивает Кристина.

— Чтобы бояться, не обязательно знать, — отвечает старуха. — Темные силы чувствуются душой, а не головой.

Внутри зыбко колышутся нехорошие предчувствия, а потом просыпается странная обида на этих людей:

— Почему вы не предупреждали про злые силы, когда мы приехали сюда с родителями в тот раз?

Старуха глядит в ответ ясным взглядом:

— В то время этого еще не было.

— А когда началось?

— В то время и началось.

Непонимающе переводя взгляд со старухи на мужика и обратно, Кристина пытается мысленно сложить пазл: в свой прошлый приезд они пробудили какие-то темные силы. Если на самом деле так, то исчезновение Иры не случайно, тут есть кто-то виноватый. Или что-то виноватое.

— Возвращалась бы ты домой, — говорит старуха. — А то стрясется еще чего.

Кристина кивает, отступая:

— Спасибо. Но я издалека приехала, схожу хотя бы посмотреть.

— Посмотреть можно, — улыбается мужичок. — Но близко не подходи и ничего не трогай.

— В лес ты все равно не пройдешь, — добавляет старуха. — Говорят же тебе, там встала Мутная вода. Никакой корабль ее не перейдет.

Когда Кристина разворачивается, чтобы уходить, старуха бросает ей в спину:

— Бойся Мутной воды!

Стараясь ни на кого не смотреть, Кристина удаляется почти бегом. И как только эти сумасшедшие умудряются создавать о себе благоприятное впечатление у приезжих? Надо будет написать собственный отзыв по возвращении.

Старая тропа уводит из деревни выше в гору. Когда домики остаются позади, деревья сгущаются, обступая со всех сторон будто строгие немые стражники. Это уже не та редкая поросль, что была совсем недавно. Тишина здесь непривычно плотная, а трава под ногами радушно мягкая. Если ты городской житель, то сразу чудится, будто попал в какое-то другое измерение.

Проходит едва ли больше получаса, когда тропинку перекрывает лужа, неподвижно застывшая у ног как огромный кусок стекла. В отражении видно кусочек синего неба сквозь прореху в зеленых кронах.

Кристина замирает. Взгляд мечется по сторонам: справа и слева непролазный бурелом покуда хватает глаз, другой дороги нет. Жара так и давит, забираясь в легкие душными щупальцами и иссушая все изнутри. Затея поисков Иры с каждой секундой кажется все менее разумной.

Мысленно отгоняя сомнения, Кристина присаживается у самой кромки лужи и недоверчиво щурится. Веет спасительной прохладой, так и хочется опуститься еще ближе. Это и есть Мутная вода? Она совсем не мутная — видно все дно с торчащими из грязи тонкими червячками корней, серый тяжелый камень, несколько прошлогодних листьев и много хвои. И так на пару метров вперед, а потом тропинка вновь выныривает на свет и уводит дальше, заросшая и еле различимая. Лес по ту сторону безмолвен, не слышно ни пения птиц, ни шума листвы. Даже солнце там будто бы приглушенное, неуверенные лучи едва пробиваются сквозь заросли.

Несколько минут Кристина чутко прислушивается, но уши так ничего и не улавливают. Зато сердце замедляет ход в неясной тревоге, словно почуяло что-то враждебное.

«Темные силы чувствуются душой, а не головой».

Теперь Кристина в полной мере понимает, о чем говорила старуха. Сам воздух тут пропитан чем-то обреченным и неосязаемым, будто стоишь прямо под падающей бомбой, и нет ни единого шанса увернуться. Пройдет всего несколько секунд, и все исчезнет.

«Бойся Мутной воды».

Но она совсем не страшная. Опасность исходит не от лужи, а из леса. Там есть кто-то, какой-то лесной дух, и прямо сейчас он глядит из дремучей глуши, не желая выходить. Он связан с исчезновением Иры, иначе и быть не может.

— Верни мне сестру! — кричит Кристина.

Голос тонет в чаще без какого-либо намека на эхо. Ответа нет, только все та же непоколебимая тишина. Не качаются ветви на ветру, не скачут по темным стволам белки, не зудят комары и мошки. Все застыло в предвкушении чего-то непонятного.

Кристина хрипло зовет:

— Ира!

И снова никакого ответа. Потому что никто ничего не скажет, пока она сама не зайдет в лес. Пока лично не вступит в контакт с этим безликим лесным духом.

«Никакой корабль ее не перейдет».

Сейчас это кажется смешным — глубиной Мутная вода почти по колено. Какой уж тут корабль? Главное, закатать джинсы повыше и не поскользнуться на камне.

И все же Кристина взволнованно стискивает зубы, протягивая руку к неподвижной поверхности. Лицо в отражении выглядит напряженным — брови нахмурены, губы сжаты. Когда пальцы погружаются, пуская круги по водной глади, Кристина вздрагивает от неожиданности — вода такая ледяная, что кости сводит почти мгновенно. Холод неспешно расползается по коже, и поначалу это кажется настоящей благодатью, потому что жара тут же отступает. Но проходит несколько секунд, когда ладонь краснеет и коченеет, тогда Кристина пытается ее вытащить, но не получается. Вода держит крепкой хваткой и неторопливо затягивает внутрь, будто где-то на дне открылся слив.

Упершись другой рукой в землю так, что хвоинки впиваются в ладонь, Кристина тянет изо всех сил, но все тщетно. Лужа засасывает глубже, мелкая рябь на поверхности искрится и разбрасывает солнечные блики, а холод усиливается с каждой секундой, и вот вместе с дыханием изо рта уже вырывается пар.

— Помогите! — кричит Кристина, когда рука увязает по локоть.

Надо было хотя бы на мгновение предположить, что опасения местных не могут быть беспочвенными. Им-то виднее, они ведь живут рядом. Нельзя быть такой глупой.

Рука, совершенно онемевшая, уходит все глубже. Кристина всхлипывает от натуги и дергает из последних сил, едва не вывихивая плечо. На короткое мгновение хватка воды ослабевает, и в душе вспыхивает отчаянная радостная надежда, но потом тиски сжимаются снова, дергая в ответ, и Кристина падает в лужу всем телом.

Она машинально вытягивает руки вперед, чтобы упереться в дно, но его нет. Вода поглощает целиком, одним махом принимает в неуютные объятия. Неизвестно откуда взявшееся течение уносит куда-то вниз, крутя и бросая из стороны в сторону. Перед глазами мелькает то солнечный свет сквозь волнующуюся прозрачную толщу, то черная темень бездны. Холод такой сильный, что проникает в каждую клетку тела, добирается до мозга костей, до нервов крепко сжатых зубов.

С трудом удерживая себя в сознании, Кристина машет руками и пытается грести, но ничего не выходит. Когда-то она ходила в бассейн, где училась разным подводным трюкам, многие из которых помогли бы сейчас вынырнуть, но все навыки мгновенно позабылись, съеденные яростной паникой. Проходят драгоценные секунды, а она так и барахтается, бесполезно бултыхая ногами.

Когда кислород в легких заканчивается, а в голове начинает меркнуть, вода говорит:

— Ты вернулась.

Голос звонкий и мелодичный. Кристина мгновенно узнает его, хоть и не слышала целых десять лет.

— Пей.

Еле трепыхаясь как попавшая в каплю смолы муха, Кристина смотрит на вырвавшиеся изо рта пузырьки воздуха. Они бодро уносятся вверх, к свету и свободе, а она все глубже и глубже падает вниз. Вода устремляется в ноздри и рот, заполняя все нутро. Она студеная и соленая.

— Это мои слезы.

Сознание отключается, и перед глазами, будто цветные сны, вспыхивают воспоминания.

Они убежали далеко в лес. Гораздо дальше, чем разрешили родители. Тут вкусно пахло природой, было светло и жарко. Красиво чирикали птицы где-то в высоких кронах, беззаботно порхали коричневые бабочки, похожие на летающие кусочки сосновой коры. Кругом сплошь зелень с вкраплениями ярких ягод. Кристина и Ира много смеялись, собирая по пути самые красивые листья, чтобы подарить маме. А потом вышли к обрыву глубокого оврага.

Все произошло слишком быстро. Ира наклонилась, чтобы посмотреть вниз, не удержала равновесие и упала, в последний момент схватившись за ногу Кристины. Они едва не полетели кубарем вместе, но Кристина зацепилась руками за шипастый куст. Так прошло несколько мучительно долгих минут. Ира кричала и плакала, а пальцы Кристины были готовы вот-вот разжаться от напряжения и боли. Все их красивые листики упорхнули вниз, напоминая тех бабочек. Очень скоро Кристина поняла, что вдвоем не выбраться. Можно либо сорваться обеим, либо толкнуть Иру и выбраться самой. И больше нельзя ждать. Она зажмурилась, когда ударила сестру ногой. Сразу стало легче, и, тяжело дыша, Кристина выползла наверх.

Ира все еще катилась по обрыву в клубах пыли, кувыркаясь и маша сломанными руками. Совсем не кричала — наверное, сразу ударилась обо что-то и потеряла сознание. Утирая грязными руками слезы и сдерживая крик, Кристина побежала по тропе в сторону деревни. Надо позвать взрослых, они будут ругаться, но потом что-нибудь сделают, и все будет хорошо.

Ира вернулась за ней на опушке. Глаза не видели ее, но душа чувствовала повсюду — в траве под ногами, в окружающих деревьях, в самом воздухе. Она не хотела отпускать Кристину. Хотела, чтобы они остались здесь вместе. Она цеплялась за платье ветками, лезла в лицо паутиной. Она подвернулась под кроссовкой корявым корнем, и Кристина с размаху упала, сильно ударившись головой об камень. Потом стало темно.

Жадно хватая ртом, Кристина выныривает из воды и выползает на сушу. Жара с готовностью набрасывается снова, пытаясь согнать холод с кожи. Мягкая трава щекочет ладони. Дрожа всем телом и отплевываясь, Кристина выпрямляется, чтобы осмотреться. Это другая сторона, куда боятся ходить местные. Значит, она перешла Мутную воду. Сделала то, что никакому кораблю не по силам.

По тропинке, аккуратно перешагивая разросшиеся сорняки, приближается светловолосая девочка в ярко-синем платье, ничуть не поблекшем за прошедшие годы. Тяжелые ветви склоняются над ней, будто охраняя. Это она все время была лесным духом, наблюдающим из зарослей.

Тоска и скорбь вспыхивают внутри ядерной вспышкой, такой сильной, что Кристина невольно прижимает руки к груди:

— Я… Не хотела. Это я виновата, мне так жаль, мне очень…

— Ничего, теперь никто не виноват. — Ира останавливается рядом и показывает пальцем. — Смотри.

Обернувшись, Кристина видит саму себя, плавающую в Мутной воде лицом вниз. Руки раскинуты в стороны, волосы легонько колышутся как водоросли, доставая до дна. Одна лямка рюкзака оторвалась, и он плавает рядом будто дохлая раздувшаяся рыба. Широко распахнув глаза, Кристина подходит ближе, чтобы увидеть в отражении еще одну светловолосую девочку, как две капли похожую на ту, что вышла только что из леса. Горечь в груди медленно блекнет, выцветает как краски на забытом под ярким солнцем фото.

Ира глядит неподвижным внимательным взглядом:

— Теперь мы вместе.

Она берет сестру за руку и тянет за собой в темную чащу. По пути Кристина последний раз оглядывается на Мутную воду.

— Скоро она высохнет, — говорит Ира.

— Почему?

Она улыбается:

— Потому что я больше не буду плакать.
]]> luZ1iOgHAxhNBXvRfdhZ2020-02-06 12:49:47Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/luZ1iOgHAxhNBXvRfdhZ#luZ1iOgHAxhNBXvRfdhZ * * * Ника рассказывает, как она впервые применила свои способности, заснув на лекции, и долгое время считала, что у неё было просто дежавю. Я шучу, что на наших лекциях такие ощущения у меня возникали и без каких-либо перемещений во времени. * * * Она называет это “проснутьс... All

* * *

Ника рассказывает, как она впервые применила свои способности, заснув на лекции, и долгое время считала, что у неё было просто дежавю. Я шучу, что на наших лекциях такие ощущения у меня возникали и без каких-либо перемещений во времени.


* * *

Она называет это “проснуться из нашей реальности в другую”. Я называю это “нырками”. Названия разные, но суть одна и та же.


* * *

Я рассказываю смешную историю про то, как вернулся в 2011, чтобы купить биткоин, а когда “вынырнул”, оказалось, что он так никогда и не взлетел в цене. Я пытался несколько раз и в конце концов бросил эту затею, вернув всё обратно. Мы некоторое время рассуждаем о теории хаоса и о том, что возможно по невероятному совпадению именно в той ветке реальности, в которой мы живём, сложились все нужные обстоятельства для этого криптопузыря.


* * *

Она рассказывает, как пыталась играть на ставках, но оказалось, что исходы большинства матчей практически случайны. Со смехом мы сходимся на том, что единственный действительно легкий способ заработать на нашей способности — вовремя перевести все деньги в доллары.


* * *

Холодает, и я укутываю её в свою рубашку.


* * *

Я рассказываю про правила “нырков”, которые вывел для себя. Когда я вслух жалею, что после пробуждения прошлая версия меня не помнит о том, что состоялся “нырок”, Ника высказывает очевидную идею, заставляя меня почувствовать себя идиотом. Оказывается, что с того самого дня, как она впервые обрела способности, она ведёт дневник. При необходимости она возвращается в прошлое и просто оставляет в дневнике указания для самой себя.

Это отдается у меня в голове тяжелым воспоминанием. Я осознаю, что именно это Макс и делал в отчаянии в том заброшенном доме — писал дневник. Я спрашиваю у Ники, не сталкивалась ли она с другими путешественниками во времени. Получив отрицательный ответ, рассказываю ей шокирующую историю про Макса, а также жутковатое воспоминание из детства.

Мы задаемся вопросом: сколько ещё таких же, как мы, ходит по миру? Со сколькими из них мы пересекаемся каждый день, сами того не зная?


* * *

Порыв прохладного ветра колышет камыши, будто бы гигантской рукой приглаживая их верхушки. Ника прижимается ко мне. Я обнимаю её, и моё сердце ускоряется.


* * *

Ника рассказывает, как однажды попробовала “заснуть”, уже находясь в прошлом. Я уважительно хмыкаю — на такие эксперименты я не решался. Её опыт оказывается тоже не слишком успешным: ей удается погрузиться во второй слой буквально на секунду. Когда она “просыпается” в реальности, ей настолько плохо, что приходится пропустить работу на следующий день.


* * *

За нашими спинами слышатся голоса. Какая-то парочка останавливается в двадцати шагах позади. Незнакомая мне девушка хихикает и сообщает парню, что здесь уже занято. Мы молча ждем, пока они удаляются.

Я поворачиваюсь к Нике, и она, устав ждать инициативы с моей стороны, целует меня.

Технически это мой первый поцелуй. Эта мысль меня почему-то смешит.


* * *

Я говорю Нике, что мы с ней обязательно должны быть вместе — сама судьба дала нам в руки возможности, недоступные другим. Она совершенно серьезно заставляет меня пообещать никогда больше не использовать свои способности на неё. Я соглашаюсь.

Мы слышим, как на танцполе диджей объявляет, что уже почти время отбоя, и следующий “медляк” будет последним. Он включает незнакомый мне слащавый инди-трек. Ника решает, что это крайне романтично, и мы долго целуемся, пока мелодия не подходит к концу.

— Проводишь меня до корпуса? — шутливо спрашивает она. Разумеется, я соглашаюсь.

У корпуса она говорит, что нам пора прощаться. Мы договариваемся, что оба проснемся следующим утром спустя много лет, и если мы действительно подходим друг другу, то мы наверняка проснемся вместе.

Затем, я вижу, как глаза Ники на миг закрываются, и когда она их наконец открывает, несколько секунд смотрит на меня с удивлением, а затем хихикает и целует меня в щёку. Я понимаю, что она “вынырнула”.

Конечно, я тоже отправлюсь в будущее к Нике. Но не прямо сейчас. Я ни в коем случае не планирую ничего менять или нарушать данные обещания. Но после всего того, через что мне довелось пройти, я не собираюсь наутро довольствоваться новыми блеклыми воспоминаниями об изменившейся реальности. Я не хочу больше терять Нику и я хочу по-настоящему прожить всё, что нам предначертано.

Мне предстоит долгая дорога назад.


* * *

Когда я “выныриваю”, моя голова будто бы раскалывается на мелкие кусочки. Боль такая, что я не могу произнести ни слова. В глазах взрываются фейерверки, и я не вижу ничего вокруг. Попытка пошевелиться отдается ещё большей болью и тошнотой, которую я едва сдерживаю. В этот момент кто-то берёт меня за руку. Я понимаю, что это Ника, и в ту же секунду сознание покидает меня.


* * *

Когда я прихожу в себя во второй раз, мне уже намного лучше. Мигрень остается, но это можно стерпеть. Сквозь закрытые веки я чувствую солнечный свет и понимаю, что уже утро. Пора вставать, но я продолжаю лежать с закрытыми глазами и вспоминаю прошедшие годы.


* * *

Вспоминаю, как после лагеря мы всё лето гуляли по городу, катались вместе на велосипедах и смотрели фильмы дома у её родителей.

Вспоминаю, как в одиннадцатом классе у нас был первый секс. Неловкий, не самый удачный, но открывающий нам двери в абсолютно новый этап отношений.

Вспоминаю, как после выпускного она страшно сломала в нескольких местах лодыжку. Кости срослись, но на голени остались уродливые следы, после которых она перестала носить платья.

Вспоминаю, как мы вместе поступили в один ВУЗ на одну кафедру и в этот раз таки попали в одну группу.

Вспоминаю, как после первого курса мы набили одинаковые татуировки в одном и том же месте — на ноге, чтобы закрыть шрамы, которых она так стеснялась.

Вспоминаю, как ещё через год она обнаружила способность перемещаться в прошлое. Как она рассказала мне об этом, и мы вместе постигали границы её возможностей.

Вспоминаю, как после четвертого курса мы наконец съехались вместе, а ещё через полтора года я сделал ей предложение. Свадьба состоялась двадцать второго июня, и, разумеется, Макс выполнял на ней почетную роль свидетеля.

Вспоминаю, как на следующее утро я увидел его спящим на кресле у меня дома, очень пьяным и, что важнее всего, живым.

Вспоминаю, как после свадьбы мы улетели в “медовый месяц” в Португалию. Именно тогда в последний день отпуска, сидя в зале ожидания аэропорта, я в последний раз взглянул на счастливую Нику и наконец “вынырнул”.


* * *

Я слышу, что кто-то зовёт меня по имени, и отвлекаюсь от воспоминаний. Открываю глаза и вижу в постели рядом с собой Нику.

Но в ту самую секунду, когда свет попадает мне в глаза, адская боль возвращается сторицей. Прежде, чем я начинаю кричать, я успеваю понять, что я вижу только левым глазом.

Ника бросается ко мне. Она явно напугана. Я пытаюсь встать, но не могу. Кажется, будто каждая кость в моём теле сломана. Сквозь мучительную боль, я пытаюсь объяснить Нике, что происходит, но вместо слов из моего рта почему-то вырывается нечто нечленораздельное. Наконец у меня получается выдавить из себя слово “скорая”, и Ника хватается за телефон.


* * *

Когда меня привезли в больницу, я уже частично пришел в себя. Врачи долго обследовали меня, делали несколько CT-снимков мозга и ставили взаимоисключающие диагнозы. В конце концов они сошлись на том, что у меня произошел атипичный ишемический инсульт: это вроде как объясняло большую часть симптомов, начиная от частичной потери зрения и заканчивая дефектами речи.

Я не настаивал на уточнении диагноза: мне было прекрасно понятно, что современная медицина не имеет представления о том, что происходит с мозгом, когда его нейроны пытаются перестроиться, чтобы совместить внутри себя несколько лет противоречивых воспоминаний.

Несвязная речь и нарушенная координация прошли довольно быстро. Через несколько недель меня почти оставили мигрени. Однако правый глаз так и не удалось восстановить. Но этим последствия не ограничились.

Во-первых, когда меня наконец выпустили из реанимации, нас с Никой ждал долгий неприятный разговор. Она кричала на меня, называла безответственным идиотом и обманщиком. Мне в общем-то было нечего этому противопоставить. Я был виноват по всем статьям.

Вскоре она успокоилась и частично меня простила. Но когда меня выписали из больницы, меня ждал ещё один удар ниже пояса.

Я попробовал “нырнуть” и не смог.

Мы долго работали над этим. Ника пыталась мне помочь, первое время веря, что я просто растерял навык. Безуспешно — я лишился своей силы.

Тому, кто никогда не имел такой возможности, будет сложно меня понять. Попробуйте представить, что однажды утром вы проснулись и поняли, что забыли, как ходить. Вы опускаете обе ноги с кровати, пытаетесь на них встать, но они вас не держат. Примерно так чувствовал себя я в этот момент.

А ещё я вспомнил, как давным-давно в моем детском воспоминании дядя Миша сказал: “Когда ты зафиксируешься, то поймешь”. Конечно, я не могу знать наверняка и лишь предполагаю, но мне до сих пор кажется, что каждый человек имеет какой-то внутренний резерв жизненной силы. Каждый раз, когда мы перемещались в прошлое и обратно, мы тратили его. Не знаю уж, восстанавливался он потом или нет, но это уже не важно — когда я совершил свой последний прыжок, я пробыл в прошлом слишком долго, и когда я вернулся, мой резерв исчерпался до нуля. Я зафиксировался.

Ника понимала, как мне тяжело, и искренне сочувствовала. Но это не помогало. Она была успешной программисткой, идеальной во всём (ещё бы ей не быть идеальной — она всегда имела возможность исправить что угодно). Я был инвалидом, страдающим от постоянных головных болей и глубокой депрессии. С каждым днем мы отдалялись всё больше, и я винил в этом только себя.

Помимо невозможности перемещаться, меня ждал ещё один неприятный сюрприз. Теперь, когда я был зафиксирован, моя память стала работать иначе. Каждый раз, когда кто-нибудь менял прошлое, я продолжал помнить старую версию событий, а не измененную.

Впервые это проявилось почти незаметно — как-то раз Ника позвонила с работы и попросила поискать её ключи на шкафу. Я нашёл их, о чем и сообщил. Следующее, что я помню — я сижу за компьютером, телефон выключен, а ключей на шкафу нет.

Сначала я испугался и списал это на провалы в памяти из-за повреждений мозга: врачи предупреждали, что такое может случиться. Но когда вечером я рассказал об этом Нике, она шокировано объяснила мне, что после звонка “нырнула” в утро и взяла ключи. Я физически не мог об этом помнить — в этой версии реальности ей было незачем мне звонить.

С тех пор пропасть между нами стала ещё больше, и в общении всё чаще стало сквозить недоверие.

Кроме того, я стал замечать и другие изменения, ясно свидетельствовавшие о том, что вокруг существует множество путешественников во времени, не стесняющихся постоянно редактировать прошлое.

Так в одно прекрасное утро в разговоре с Никой я узнаю, что мы планируем идти на концерт twenty one pilots. Проблема в том, что я впервые слышу об этом исполнителе. Концерта Manic Subsidal, на которых мы собирались, я в интернете не нахожу. Как и вообще самой группы.

В другой день я загружаю третьих героев, только чтобы обнаружить, что мой любимый замок отсутствует в игре. Поиск в интернете подсказывает, что его собирались добавить, но отменили из-за негативной реакции фанатов.

Порой я действительно начинаю путаться в воспоминаниях. Еду в гости к отцу и выхожу не на той остановке. В разговоре с матерью упоминаю друга детства, которого никогда не существовало. Забываю дома огонь на плите (при этом я уверен, что выключал конфорки): Ника ругается на меня, но потом видит моё шокированное выражение лица и начинает просто плакать.

В этот момент я неожиданно осознаю, что дядя Миша скорее всего не был шизофреником.

Самое тяжелое — видеть в глазах окружающих жалость и сопереживание. Они думают, что я пережил ужасную травму и теперь страдаю, путаясь в воспоминаниях и забывая реальный мир. Каждый раз мне хочется закричать им в лицо, что это они не видят реального мира и не понимают, что их жизнь каждый день переписывается снова и снова небольшой группой людей, в руках которых лежит реальная власть.

Всё это напоминает индивидуальный ад, спроектированный лично для меня. Я один понимаю, что на самом деле происходит, но не могу никому объяснить.

Каждую ночь я засыпаю с мыслью о том, что я хочу “проснуться” из этой реальности.

Но не могу.
]]> qlWAtOvz24RcuPfktAzT2020-02-06 12:49:45Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/qlWAtOvz24RcuPfktAzT#qlWAtOvz24RcuPfktAzT ВНИМАНИЕ! В тексте присутствует ненормативная лексика в следовых количествах. Автор: Random Forest Источник: https://mrakopedia.net/ ---- Впервые у меня получилось “нырнуть” четыре года назад. Именно в тот зимний вечер запустилась долгая цепочка событий, которая в итоге приведё... All

ВНИМАНИЕ! В тексте присутствует ненормативная лексика в следовых количествах.

Автор: Random Forest
Источник: https://mrakopedia.net/
----

Впервые у меня получилось “нырнуть” четыре года назад. Именно в тот зимний вечер запустилась долгая цепочка событий, которая в итоге приведёт к сегодняшнему дню. Но обо всём по порядку.


* * *

Я сижу, полуразвалившись на диване, и потягиваю виски с колой. Напротив меня, по ту сторону знакомого всем с детства советского раскладного стола трое уже изрядно набравшихся однокурсников горячо обсуждают только закончившуюся сессию, а слева на диванчике Сашка увлеченно целуется с девушкой, чьё имя я так и не запомнил. С балкона доносится пьяный смех курящих.

Из колонок начинает играть очередной идиотский попсовый трек. Перекрикивая громкую музыку, сидящий напротив Гена зачем-то объявляет окружающему миру, что ему пора отлить, пытается встать, не удерживает равновесие и хватается за край столешницы. Будто в замедленной съемке я вижу, как крышка стола захлопывается, и стоявшая на нём посуда летит на пол. Чей-то бокал разбивается о паркет, и мелкие осколки разлетаются во все стороны. Я слышу крик, но не сразу осознаю, что произошло. Лишь спустя несколько секунд мой взгляд фокусируется, и я понимаю, что из икры Сашиной девушки торчит крупный кусок стекла.

Она тянется к осколку. Я пытаюсь остановить, но поздно: она со стоном вытаскивает стекло из ноги, и из открывшегося отверстия начинает хлестать густая темная кровь. Саша пытается зажать рану, девушка истошно верещит, а кто-то сбоку говорит, что нужно залить порез спиртом. Я же просто сижу, будто в полусне, и тупо смотрю на происходящее, пытаясь понять, почему собственно вообще упал стол.

И у меня в голове появляется сцена: ребята идут покурить на балкон, и один из них, поднимаясь, задевает ножку стола.

Я не только вижу эту картину — я буквально слышу, как Саша кричит им вдогонку:

— Дверь закройте — воняет пиздец!

Я тоже начинаю чувствовать запах сигаретного дыма, а во рту появляется спиртовый привкус дешёвого виски. На фоне в колонках солист какой-то панковой группы предлагает собеседнице родить ему тысячу детей, и я готов поклясться, что эта песня уже играла сегодня в начале вечера, пока не пришли девчонки, потребовавшие включить что-то полегче.

Ощущения захлестывают все мои органы чувств, и на мгновение у меня перехватывает дыхание. Картинка перед глазами расплывается, будто бы я нырнул под воду, и я теряю ориентацию в пространстве.

Прихожу в себя, и мне требуется ещё несколько секунд, чтобы осознать, что за окном только заходит солнце, передо мной стоит абсолютно целый стол, а слева на диване Сашка, не стесняясь окружающих, гладит по бедру свою девушку. Она смущённо смеется как ни в чём не бывало, хотя я чётко помню, как буквально только что она плакала от боли, заливая кровью грязный пол.

Наверное, я пялюсь слишком неприкрыто, потому что девушка строит недовольную рожу, перехватив мой взгляд, и убирает руку Александра.

Я не понимаю, что происходит.

Точнее не так.

Я понимаю, что происходит, но действительность слишком неправдоподобна, чтобы принять её.

В голову приходит мысль, что всё может вернуться на свои места в любой момент, и я, не мешкая, наклоняюсь под стол. Ножка вышла из паза, когда её задели — я ставлю её на место и аккуратно тяну за край стола, чтобы проверить его устойчивость. Затем, немного подумав, наливаю себе полный стакан и выпиваю залпом.

Как мне вернуться? Как только я думаю об этом, странное ощущение появляется вновь, наваливаясь со всех сторон, отключая сознание.

— Ты уснул что ли? — голос Саши приводит меня в себя. Я просыпаюсь: “выныриваю” в реальность. Только в этой реальности все продолжают веселиться, Генка чем-то шумит в туалете, а я оказываюсь намного более пьяный, чем был.

Пьяный. И чертовски испуганный.


* * *

Конечно, произошедшее не было случайностью, и я довольно быстро разобрался с новообретенными способностями. В каком-то смысле мне повезло, что моё первое столкновение с перемещениями во времени произошло, когда я был не вполне трезв — абсурдность случившегося дошла до меня в полной мере только на следующий день, когда всё воспринималось в ретроспективе, и я был в состоянии здраво проанализировать неожиданную кульминацию предыдущего дня.

Первое время мне нужно было иметь очень четкое воспоминание, чтобы “нырнуть” в прошлое. Идеально было, если я помнил не просто события того момента, но и мог восстановить звуки, запахи, тактильные ощущения.

Со временем я натренировался возвращаться буквально в любой момент, про который я помнил хоть что-то. Но, само собой, существовал ряд нюансов.

Изменение реальности не было бесплатным. Быстро обнаружилось, что пробуждение обычно сопровождается отвратительной мигренью. Причем чем дольше я нахожусь в прошлом и чем дальше назад я отправляюсь, тем хуже мне будет, когда я “вынырну”.

Кроме того, когда я отправлялся в прошлое, в реальности я фактически засыпал. Сложив два плюс два, я приобрел привычку “нырять” вечером, лежа в постели и предварительно выпив ибупрофена. Таким образом по возвращении в реальность я спокойно продолжал спать до утра.

Естественно, первое время я использовал открывшиеся возможности налево и направо. Вытянул неудачный билет на экзамене? Вечером дома спокойно выучу его, “нырну” и напишу заново. Устал после тяжелого рабочего дня? Перед сном “нырну” в прошлогоднюю поездку в Грецию и часами буду купаться в теплом море.

За первые полгода я сделал свою и так в общем-то неплохую жизнь практически идеальной. Разве что личная жизнь не поддавалась моей новоприобретенной удаче.

На ближайшей же вечеринке с однокурсниками я попробовал подкатить к Нике, симпатичной девушке из параллельной группы. К тому моменту мы с ней общались практически каждый день уже несколько лет, и, что уж скрывать, она мне безумно нравилась. Дело было не только во внешности, хотя и выглядела она весьма мило: невысокая, коротко стриженная брюнетка с тонкими чертами лица и глубокими голубыми глазами. Нет, самая привлекательная черта была другой: Ника была чертовски умной. Казалось, что она знала ответ на любой вопрос, интересовалась буквально всем, и в каждом обсуждении у неё была своя четко обоснованная позиция. Порой наши мнения не совпадали, но, несмотря на это, с ней всегда было очень интересно.

Разумеется, мне казалось, что и я нравился ей тоже. В тот вечер я планировал наконец перевести наше общение во что-то большее, но всё пошло не по плану.

В один момент мы начали спорить, и разговор зашёл в неудачное русло. Я же, опьяненный алкоголем и кажущимся всесилием своих способностей, тут же переместился на пару минут в прошлое, чтобы исправить неловкость. Но что-то пошло не так: как только я сменил тему, Ника посмотрела на меня испуганными глазами и довольно быстро сбежала к другой компании. Я списал эту ситуацию на то, что я был нетрезв и, наверное, как обычно сделал что-то не то. Кто ж этих девушек разберет?

На следующий день я, конечно же, написал ей, извинившись за свое поведение (впрочем, как часто бывает в таких ситуациях, я и сам не мог чётко сформулировать, за что извиняюсь). Она отвечала на мои сообщения односложно, да и разговор как-то в целом не клеился.

Я ещё несколько раз пытался переместиться в прошлое и наладить с ней отношения, но с того дня Ника окончательно и бесповоротно дистанцировалась от меня. В итоге, я просто плюнул на всё это, не придав тогда значения произошедшему.

Это фиаско никак не снизило мое стремление использовать перемещения во времени для решения любых проблем.

Не стеснялся я исправлять и далёкое прошлое. Например, в девятом классе я столкнулся с двумя гопниками, которые дали мне в лицо и забрали у меня все карманные деньги. Когда мне случайно напомнили про эту ситуацию, не особо мудрствуя, я “нырнул” и вернулся домой из школы другой дорогой.

В тот же раз обнаружился другой интересный эффект. Проснувшись, я помнил как бы две версии реальности одновременно: в новой я пришел домой невредимым, а на следующее утро в школе не появился Влад, мой сосед по парте. На классном часу учительница с заплаканными глазами сказала классу, что Владика избили по пути из школы и он лежит в больнице с сотрясением мозга и сломанными ребрами. Я помнил, что позвонил его родителям и через несколько дней приехал с одноклассниками проведать товарища. Помнил, как Влад рассказывал, что два парня остановили его и попросили денег “на проезд до дома”, а когда он отказался, повалили на землю и долго били ногами по спине и голове. Помнил, как я сочувствовал Владу и как потом ночью не мог уснуть, думая, что то же самое могло случиться со мной, пойди я домой обычной дорогой.

То есть, там, в прошлом, у меня сохранились примерные воспоминания о том, что я делал во время “нырка”, но не сохранилось никаких представлений о том, почему я это делал и что в это время творилось у меня в голове. Это значило, что если бы я, например, “нырнул” в прошлое и там решил поступать в медицинский университет вместо политехнического, то, проснувшись, я бы всё ещё учился в своей alma mater, потому что мысли “будущего меня” не имели в прошлом никакого веса. Да и о самом факте “нырка” я бы вспомнил только в момент пробуждения.

Помимо этого, воспоминания о новой версии реальности тоже были какими-то блеклыми и смазанными. Воспринимались будто бы со стороны.

Последним важным ограничением было то, что в одну и ту же точку я мог возвращаться лишь однажды. Обнаружил я это весьма неприятным образом. Зимой я поскользнулся на льду и вывихнул лодыжку. Не долго думая, я доковылял домой, “нырнул” и… Поскользнувшись на том же самом месте упал и разбил себе колено. Поругавшись на свое невезение, я “проснулся” и попробовал вернуться в прошлое ещё раз. Здесь меня и ждал сюрприз: как бы я ни старался, у меня не выходило “нырнуть” ни в новое воспоминание, ни в оригинальное.

Помимо этого меня не сдерживало ничего, и до поры до времени я постоянно экспериментировал с реальностью, пока один из подобных опытов не пошатнул мою уверенность в себе.

В тот злополучный раз я решил проверить, насколько глубоко в прошлое я могу отправиться. Покопавшись в памяти, я обнаружил, что удивительным образом помню отрывок из периода, когда мне было всего два с половиной.

В ту зиму наша семья как раз переезжала из маленькой двушки, где пять человек помещались с трудом, в новенькую трёшку на соседней улице. Стояли морозы, и мои родители перевозили вещи из старой квартиры в новую по снегу на санках. По какой-то причине мне чётко запомнилась одна сценка: детские сани, на которых лежат кипы из книг, перемотанных бечёвкой; я сижу на них сзади и придерживаю стопки руками, чтобы не завалились; мама, одетая в красную курточку, тащит санки за верёвку по скрипучему снегу, искрящемуся в свете уличных фонарей. Всё это так ярко встало у меня перед глазами, что я, не раздумывая, “нырнул”.

Но в этот раз всё пошло совсем не так, как обычно. Наверное, это было как-то связано с тем, что мозг ребёнка в таком возрасте не был готов к взрослому сознанию, но так или иначе, очутившись в прошлом, я полностью потерял контроль и воспринимал происходящее как сон. И то, что я увидел, сильно отличалось от того, что я помнил.


* * *

Я сижу на красных пластиковых санках и придерживаю связку книг перед собой. Сани плавно скользят сквозь снег, оставляя за собой четкий след от полозьев — их везёт моя мама. Рядом с ней шагает отец: в каждой руке он несёт по большой клетчатой сумке, заполненной вещами. Я смотрю на них и вижу то, от чего у меня перехватывает дыхание — в воздухе над их головами неподвижно висят кристаллы. Кристалл моего отца крупный, но почему-то грязно-мутный внутри. Кристалл моей матери маленький и похож на обычную потрескавшуюся стекляшку.

Я поднимаю голову и вижу кристалл над собой. Он небольшой, но выглядит прекрасно: это переливающийся всеми цветами радуги многогранный алмаз правильной формы. Абсолютно прозрачный и (я почему-то уверен в этом) невероятно прочный. “Это потому что ты ещё ребёнок и не успел испортить себя”, — проносится в голове совершенно чуждая мысль. Я не придаю ей значения, но почему-то у меня появляется странная уверенность, что эти кристаллы на самом деле есть у каждого человека.

Родители тихо переговариваются о чем-то, и хотя я осознаю, что они говорят по-русски, половина слов мне не понятна, а остальные не очень складываются в предложения.

Всё это кажется мне невероятно сюрреалистичным, и в то же самое время детский мозг почему-то воспринимает происходящее абсолютно нормально.

Наконец мы добираемся до дома, в котором расположена новая квартира. Я с ностальгией осматриваю двор, в котором вырос (или вырасту — как посмотреть). Вижу маленькое дерево у стены: сейчас оно уже закрывает родителям окно. Вижу проржавевшую советскую детскую площадку — очень скоро её остатки выломают жильцы дома, чтобы лишить алкашню места для посиделок. Замечаю на скамейке у подъезда дядю Мишу — местного старичка-шизофреника. Вспоминаю, как он угощал нас, детей, конфетами и рассказывал странные истории якобы из своей жизни. Затем вспоминаю, как через семь лет он умрёт от инфаркта на этой же скамейке, и его тело будет лежать, прикрытое простыней, пока не приедет скорая.

Мама что-то говорит мне, и я с трудом понимаю, что они занесут вещи в подъезд, и она тут же вернётся, а мне надо полминутки подождать у саней.

Родители заходят внутрь, а я остаюсь снаружи и от скуки разглядываю дядю Мишу. Он выглядит так же, как я его помню: грязные седые волосы, неаккуратная борода, пыльное и рваное пальто, в котором он ходит почти круглый год, и отсутствующее выражение лица. “Да он же почти бомж”, — неожиданно приходит понимание. — “А в детстве он казался забавным сумасшедшим стариканом”.

Внезапно старик поворачивается ко мне. Он смотрит на меня секунду, и тут происходит нечто необъяснимое: глуповато-блаженная маска спадает с лица, взгляд становится цепким и холодным, а губы складываются в кривую ухмылку.

— Я знаю, что ты смотришь, мальчишка, — говорит он спокойным ровным голосом. — Пожалуй, я буду пристально следить за твоим прошлым. И когда ты зафиксируешься, ты меня поймешь. А теперь уходи.

Как только он завершает фразу, меня мгновенно выбрасывает в реальность. Я просыпаюсь с жуткой головной болью и целый день меня тошнит.

Когда же меня отпускает, впервые за несколько лет перемещений во времени я задумываюсь о том, что, возможно, я не единственный, кто умеет корректировать реальность.

Уже ложась спать, я вспоминаю, что у дяди Миши не было кристалла.


* * *

С того дня я ни разу не решался “нырять” в глубокое детство и вообще стал использовать свою способность только при необходимости.

Впрочем, даже с этим были проблемы. Оказалось, что не на все события я мог повлиять.


* * *

В воскресенье двадцать третьего июня ко мне в скайпе стучится отец Макса, моего одноклассника, с которым мы были лучшими друзьями, пока после школы он не уехал учиться в столицу. С его отцом мы тоже хорошо знакомы, поэтому я отвечаю на его приветствие идиотским смайликом, машущим рукой. Он ничего не пишет в течение несколько минут, а затем сухо сообщает мне, что прошлой ночью Максим погиб при невыясненных обстоятельствах.

Сначала мой мозг отказывается принимать случившееся. Я впадаю в какой-то ступор, и в голове крутятся странные мысли. Мне кажется, что новость звучит бредово: ну разве так может быть? Открываю наш чат в телеграмме и вижу, что он был онлайн вчера вечером. Действительно, глупость какая-то. Правдоподобнее звучит, что аккаунт его отца взломали или он просто решил глупо пошутить. Разве так бывает, что вчера Макс был, а сегодня его уже нет?

Оказывается, бывает. Наконец-то мозг это переваривает, и я долго рыдаю, как маленький ребенок.

Потом умываюсь, чисто механически принимаю таблетки и ложусь в постель. Вспоминаю вчерашний день и “ныряю”. Сразу же звоню Максу и плету ему какую-то идиотскую историю про то, что я решил неожиданно приехать в гости и чтобы он ехал встречать меня на вокзал с вечернего поезда.

— Знаешь, я не смогу, — обрывает меня Макс. — У меня сегодня вечером очень важное дело. Вернусь домой часам, типа, к двенадцати. Поезд же в одиннадцать? Ну ты как раз ко мне прикатывай, встретимся, потусим. Мне надо бежать, напиши в “телегу”, окей? — он вешает трубку.

Когда я “выныриваю”, до меня доходит, какой же я идиот. Вернулся в предыдущий день без какого-либо плана и всё испортил — ведь теперь дорога в этот отрезок времени мне закрыта.

В течение следующих нескольких дней я узнаю детали трагедии. Оказывается, что Макс с друзьями полез в заброшку. Там и случился несчастный случай — провалившись в дыру в полу он упал на арматуру и погиб на месте. Врачи сказали, что он умер мгновенно и не страдал, но это слабое утешение. Я знаю, что обязан сделать так, чтобы он и вовсе не умирал.

В следующий раз я всё планирую заранее. Ещё в апреле дарю Максу на день рождения билеты на выступление какого-то диджея на ту злополучную дату.

Просыпаюсь. Мне не нужно проверять телефон, чтобы понять, что Максим предпочёл абандон концерту.

В течение следующих дней я предпринимаю ещё несколько попыток. Я даже совершаю неожиданное открытие: я могу возвращаться в одну и ту же точку несколько раз, если из-за каких-то других изменений в этот промежуток времени я оказался совсем в другом месте и в другое время.

“Нырнув” на несколько недель назад, я таки договариваюсь с Максом и приезжаю к нему на эти выходные в гости. Мы весело проводим время, и он знакомит меня со своей новой девушкой, Наташей, которая учится с ним в магистратуре. После обеда в субботу Макс, хитро улыбаясь, заводит следующий разговор:

— Ты же всё ещё увлекаешься всякой паранормальной херней? Крипи-треды, вот это всё, — говорит он. — Мы сегодня вечером собираемся в абандон возле Речного вокзала: там в одной квартире такая ебанутая дичь — тебе точно понравится.

— Да что мы там не видели-то? — я отвечаю с каменным лицом, хотя на самом деле моё сердце бьётся как бешеное, ведь я понимаю, что если ничего не сделать, именно эта вылазка станет для него последней.

— Приедем — узнаешь, — к моему раздражению встревает Наташа. Я уже собираюсь высказать всё, что думаю о подобным идиотском поиске приключений на свою задницу, как вдруг Макс начинает рассказывать:

— Помнишь тех типов, с которыми я тебя познакомил в прошлый приезд? Мы с ними весь прошлый год сталкерили по самым популярным местам и вот в конце апреля залезли в этот дом у Речного. Ничего особенного, гнилая развалюха, которой, наверное, за сотню лет уже. Я там уже раньше был, когда только переехал сюда, но как-то мне оно не очень запомнилось, так что решил повторить. Ну, мы пошарились по крыше, пофоткали, типа там, всякий мусор, и тут кто-то из пацанов нашёл в одной из квартир комнату с исписанными стенами. Мы сначала подумали, что там какой-то поехавший жил: там прямо ручкой на обоях были написаны стихи какие-то, заметки, какая-то хуита про курочку постоянно повторялась, в общем, ты понял — типа глоссолалии. Но больше всего там было записей как из дневника, причем даты идут с две тысячи тринадцатого и до конца десятых, так что мы подумали, что это накалякали какие-нибудь бомжи, которые тут зимовали. Написана всякая херня в духе “июль 2016 — финал, Португалия с Францией 1:0”. Это про Евро-2016, стало быть. И так далее. Мы бы, может, и не обратили внимания, но Ната заметила в углу надпись: “март или апрель 2019 — горит собор”. А это было буквально через пару дней после того, как Нотр-Дам сгорел, понимаешь? Та квартира была абсолютно нетронутой. Да там до нашего прихода сантиметровый слой пыли лежал, отвечаю. Никто, блядь, не мог этого написать, чувак.

— Крипово, конечно, но ты не думал, что это просто совпадение? — моё лицо всё ещё выражает безразличие, но внутри я холодею, потому что мозг услужливо подсовывает другое объяснение для всей это ситуации. И оно мне крайне не нравится.

— Ты не перебивай, дослушай, — нетерпеливо продолжает Макс. — Мы тогда с этого поржали ещё, пофоткали все надписи и забили. Потом уже через неделю в чатике почему-то вспомнили, подняли эту тему. Я ради интереса систематизировал те записи, что были на фотках, и обнаружил, что все предыдущие записанные там события сбывались. Думаешь, типа, это хитрый пранк? Одна из записей была про то, что в начале июня в Гонконге начнутся протесты из-за закона про экстрадицию. Ты понимаешь, я девятого июня зашел почитать новости и реально обосрался! Последняя надпись датируется 22 июня 2019 года. Это сегодня, если ты вдруг не следишь за датами. Там написано: “точка входа”. Ты понимаешь, что это значит?

Я понимаю куда лучше, чем сам Макс, но вместо этого говорю:

— Понимаю, что вы решили меня крепко потроллить.

— Слушай, ты сколько лет меня знаешь? — искренне возмущается Макс. — Я тебе серьезно говорю: это топовая тема. В общем, как хочешь — мы и без тебя можем съездить, но ты многое теряешь.

Я привожу ещё несколько неубедительных аргументов против этой экспедиции, но в глубине души уже знаю, что я попался на крючок. Ведь самое очевидное объяснение пророческим заметкам на стене состоит в том, что их писал кто-то, кто буквально знает будущее. Кто-то, “нырнувший” и оставивший эти заметки на стене с какой-то целью.

В итоге мы собираемся, встречаемся в метро с друзьями Макса и к половине восьмого оказываемся напротив абандона.

Здание выглядит не очень внушительно: небольшое двухэтажное здание с блекло-желтыми стенами. Тут и там обваливаются кирпичи. Все окна, разумеется, разбиты. Одна из стен наклонена внутрь здания под опасным углом.

Мы заходим в подъезд, стены которого традиционно изрисованы граффити-тегами, и поднимаемся на второй этаж. Ребята шумят и наигранно шутят, но в их поведении проглядывается явная нервозность — никто не знает, какой именно сюрприз преподнесет сегодняшний вечер.

Макс открывает дверь в квартиру и шутливым жестом приглашает нас внутрь, однако ребята нерешительно толпятся на лестничной площадке, и я не выдерживаю: пожимаю плечами и вхожу первым. Максим входит за мной.

Коридор выглядит примерно так, как я её и ожидал. Голые стены, довоенные четырехметровые потолки, раздолбанный пол, в котором не хватает кусков и везде куча пыли. Когда я делаю первый шаг, доски под ногами мерзко скрипят, и я замираю, вспоминая как умрёт Макс. С каждой секундой эта вся эта затея кажется мне всё более дерьмовой, но я решаю идти до конца.

Я прохожу прямо по коридору и попадаю в одну из комнат. Здесь уже не так пусто: посреди комнаты стоят три деревянных табурета, и на полу валяется всякий мусор.

— Ну чё, тут всё в порядке. Вроде всё так же, как и мы и оставили, — неуверенно говорит у меня за спиной Макс. За нами в комнату заходят все остальные. — Давайте тут вещи бросим?

Кто-то достает из рюкзака полторашку пива и ставит на пол. Наташа извлекает из сумки покрывало.

— Как на пикник собрались, — шучу я.

— Ну да, мы ж тут планируем до полуночи торчать, если понадобится, — отвечает Макс. — Ладно, пойдем, я тебе вторую комнату покажу. Здесь-то ловить нечего.

Мы проходим в следующую комнату, и я замираю в удивлении. Буквально все стены помещения покрыты надписями. Я подсвечиваю себе телефоном и наклоняюсь, чтобы прочитать запись на ближайшей ко мне стене.

— “Не понимаю, ни как я тут оказался, ни куда мне идти. Чувствую себя идиотом, но пишу это всё прямо здесь, чтобы доказать себе же самому, что это реально”, — читаю вслух я и сразу обращаю внимание на деталь, про которую Макс по очевидной причине не упомянул. Внутри меня начинает вскипать злость. — Ты серьезно думал, я не узнаю? Чувак, мы с тобой пять лет за партой просидели, и ты думал, что я не замечу?

— Чё ты… — начинает было Максим, но меня не остановить.

— Тебе не впадлу было это все писать? Сколько времени у тебя на это ушло? — я раздраженно повышаю голос.

— Да ты вообще о чем? — в голосе моего друга звучит неподдельное удивление.

— О том, что я узнал твой почерк, олень, — в сердцах говорю я, и тут с опозданием у меня в голове возникает сомнение. Если всё это пранк, задуманный Максом, то почему же он ездил в это же место в это время во всех остальных версиях реальности, в которых он погиб? Пока я обдумываю это, Макс наклоняется к стене и внимательно разглядывает надписи.

— Слушай, реально на мой почерк похоже. Но я этого не писал. Ты же сам видишь, что надписи старые. Как я мог это сделать, а? Разве что я шесть лет назад решил над тобой приколоться и написал это ещё во время первого визита, — он хмыкает и переходит к соседней надписи. Меня пробирает дрожь, и я поворачиваюсь к нему, озаренный страшной догадкой, но прежде, чем я успеваю что-либо сказать, он с нервным смешком читает следующую надпись. — Зацени, как крипово: “Макс, думай головой и не волнуйся”.

То, что я увижу в следующие несколько секунд, отпечатывается в моей памяти навсегда.

Лицо Макса становится умиротворенным. Его глаза закрываются. Я делаю шаг в его сторону, и в это же мгновение он заваливается на спину. Когда его туловище касается пола, я слышу ужасный треск, и кусок перекрытия проваливается вниз, увлекая Макса за собой.

Я стою на краю зияющей дыры и вижу, как внизу под его телом, лежащим среди обломков, расплывается лужа крови. Затем я слышу крики и топот ног из коридора, но не собираюсь дожидаться появления остальных и “выныриваю”.


* * *

Тот “нырок” сломал во мне какой-то стержень. Я наконец сдался. Больше не пытался спасти Максима. Вернулся на несколько месяцев назад, взял отпуск на конец июня и уехал с друзьями в Турцию, где успешно напивался каждый день, и в итоге пропустил не только новость о гибели Макса, но и последовавшие похороны.

Во всех версиях реальности все считали произошедшее несчастным случаем. Даже Наташа, знавшая про комнату и надписи, никак не связывала их со смертью Максима.

Я один понимал, что реально произошло. Потому что в последние секунды своей жизни на моих глазах Макс “нырнул”. Думаю, он оказался в этой же заброшке в 2013 году. Перепугался, не понимая, что произошло. Затаился и в помутнённом состоянии сознания начал писать на стенах свой последний монолог, чтобы оставить доказательство реальности происходящего для себя же в будущем. В какой-то момент он наверняка понял, что попал в замкнутую петлю. Тогда он и записал себе последнее сообщение: “Макс, думай головой и не волнуйся”. Наверное, он предполагал, что застрял в том рукаве реальности навсегда. Думал, что ему придется переживать следующие шесть лет ещё раз, и старался поскорее оставить для себя заметки о грядущем, пока информация не вылетела из головы. А может быть, предполагал, что вернется в наше время, и оставлял надписи из чистого фатализма: верил, что должен замкнуть круг.

В любом случае, он не мог знать, что в это время в нашей реальности его мозг отключился на несколько секунд, и его тело падало вниз с высоты четырех метров. Проснуться в будущем ему уже было не суждено.

И я не смог этого изменить.

Я, человек, способный играться с прошлым и лепить из реальности что угодно, оказался не в силах спасти своего друга от смерти.


* * *

С того момента я закрываюсь в себе. Большую часть времени провожу дома в одиночестве. Иногда целыми днями лежу на кровати и смотрю в потолок.

По ночам порой часами не могу уснуть и в итоге поддаюсь соблазну “нырнуть”, замещая депрессивную реальность светлыми моментами из далекого прошлого. По возвращении лежу до самого утра с пульсирующей болью в висках, а затем сплю целый день, чтобы вечером подобно наркоману опять потянуться за новой дозой воспоминаний.


* * *

Мне четырнадцать лет. Стоит знойное лето. Мы с друзьями выезжаем на велосипедах в ближайший парк, скидываемся карманными деньгами и покупаем на троих двухлитровую бутылку кока-колы. Я лежу на траве в тени огромной ивы и думаю лишь о том, что мне некуда спешить, и впереди ещё полтора месяца такой же ленивой неги.


* * *

Мне двенадцать. Мы с отцом гуляем по прекрасным горам Кара-Дага. Когда мы вернемся домой, отец с матерью поссорятся окончательно, и мама уедет жить отдельно. Но это будет позже. А сейчас я наслаждаюсь тишиной и девственной красотой окружающей природы.


* * *

Мне десять. Я участвую в крупной международной олимпиаде по математике и к собственному удивлению занимаю второе место. Когда меня вызывают на награждение, я поворачиваюсь к своей учительнице и вижу в её глазах одобрение.


* * *

Мне пятнадцать.

Я сижу на крыльце корпуса и жду своих друзей. Дискотека начинается через пару минут, а все самые важные вещи в социальной жизни подростка, попавшего в летний лагерь, как известно, происходят во время дискотеки. Ну или после отбоя. Но дискотека всё равно стоит по меньшей мере на втором месте, поэтому меня злит, что ребята долго собираются.

В конце концов они выходят. Первым идет Макс, и когда я смотрю на него, меня переполняют теплые и в то же время грустные чувства. Обычно я стараюсь избегать воспоминаний, в которых он присутствует, но тут особый случай.

Он одет в рваные джинсы, футболку с принтом Nirvana и кепку, развернутую набок. Я широко улыбаюсь: по моим взрослым меркам наш тогдашний внешний вид кажется смешным, но когда тебе пятнадцать лет, ты, конечно, считаешь, что выглядишь чертовски круто.

Я езжу в летний лагерь каждый год с первого класса по одиннадцатый, но именно эта смена станет для меня особенной. Именно на этой смене во время дискотеки я впервые в жизни поцелуюсь с девчонкой из соседнего отряда, а потом полночи буду обсуждать столь волнующие в этом возрасте отношения со своим другом. Мы оба будем корчить из себя опытных ловеласов и наперебой выдавать прочитанные где-то глупости за свои мысли, а потом вожатая услышит, как мы разговариваем, и в наказание заставит нас отжиматься в коридоре.

Когда я вспоминаю все это, меня захватывает волной ностальгии, но я прогоняю эти чувства. О какой ностальгии может быть речь, если всему этому только суждено произойти в течение ближайших дней?

Наша компания наконец добирается до спортивной площадки, служащей по совместительству танцполом. Большая часть народа собралась, и уже вовсю играет музыка. Макс пихает меня локтем и некультурно тычет пальцем в девушку, с которой мне вскоре предстоит пережить неловкую радость первого поцелуя. Я смотрю в указанном направлении, и мир вокруг будто бы замирает.

Потому что вместо неё я вдруг замечаю стоящую у бортика Нику.

Конечно, когда мы с ней снова познакомимся на первом курсе, она будет выглядеть иначе, но всё равно я узнаю её с первого взгляда. Сейчас у неё ещё длинные волосы, и несколько прядей вызывающе покрашены в ярко-розовый. Она одета в лёгкий сарафан, хотя в университет ходила в толстовке и джинсах всегда, сколько я её помню.

Будто бы специально диджей объявляет медленный танец и включает какой-то лирический трек. Не отдавая себе отчет о возможных последствиях, я неожиданно для самого себя подхожу к Нике и приглашаю её на танец. В её глазах мелькает удивление, но затем она соглашается.

Я кладу руки ей на талию. Она внезапно придвигается ко мне почти вплотную и обнимает меня за шею. Мы танцуем (откровенно говоря, просто топчемся по кругу, как и все остальные), и я слегка запоздало представляюсь. Она в ответ называет свое имя. Я пытаюсь завести разговор и подсознательно боюсь, что она не захочет со мной общаться.

Но будущее ещё не настало. Мы ещё не успели поссориться. Поэтому Ника отвечает на мои глупые вопросы, звонко смеется в ответ на несмешную шутку и ведёт себя именно так, как я помню.

Музыка заканчивается, и вместе с ней завершается наш танец — нелепый подростковый ритуал, который, впрочем, в эту конкретную минуту кажется мне самой романтичной вещью на свете.

Под одобрительный взгляд Макса я предлагаю ей сбежать с дискотеки и прогуляться в сторону пляжа.

Мы идём, болтая о какой-то чепухе. Ника увлеченно рассказывает о любимых sci-fi фильмах, о том, как она учит программирование в качестве хобби (я и не подозревал, что она занималась этим до университета), как она планирует начать готовиться к экзаменам уже с этого года, чтобы поступить в хороший ВУЗ. Я жадно ловлю каждое её слово, наслаждаясь каждой минутой разговора с девушкой, по общению с которой я так скучал.

Доходим до песчаного берега реки и садимся на бетонную ограду. Ника с серьёзным лицом отмечает, что нам вообще-то нельзя здесь находиться, но в её глазах пляшут весёлые искорки. Я отшучиваюсь, что если вожатые нас поймают, то хотя бы будем отбывать гауптвахту вместе.

Несколько минут мы сидим в сумерках и молча любуемся мерно текущей рекой. Наконец Ника начинает говорить:

— Ты веришь в эффект бабочки? Что небольшие действия в прошлом могут…

— ...очень сильно повлиять на будущее, — заканчиваю я. — Ты делаешь что-то, что кажется тебе не важным, но последствия разрастаются в виде цепной реакции. Да, верю, наверное. А чего ты спрашиваешь?

— Мы познакомились совершенно случайно. Представь, что, допустим, я бы сегодня оделась иначе, и ты бы меня даже не заметил, — высказывает предположение девушка. — И мы бы никогда уже не познакомились. Или познакомились бы спустя много лет, например, в университете, и так никогда бы и не узнали, что мы были здесь на одной смене… — она делает долгую паузу, и у меня в голове зарождается смутная догадка, отдающая паранойей. — Знаешь, ты мне очень нравишься, — внезапно смущенно заканчивает Ника.

Это выглядит как простое совпадение, но в последнее время я не верю в совпадения. Несколько секунд я борюсь с предательской мыслью и наконец решаюсь спросить:

— Прости за тупой вопрос, но ты помнишь, какое сегодня число?

Девушка явно не ожидает этого вопроса и смотрит на меня с удивлением. Задумывается и неуверенно говорит:

— Пятнадцатое июля?

— Почти угадала, — отвечаю я, понимая, что сегодня второй день смены, и она чисто физически не могла так ошибиться. — Седьмое. А какой последний фильм ты смотрела в кинотеатре?

Ника мрачнеет. Её плечи бессильно опускаются, и выдержав паузу, она спрашивает в ответ:

— Из какого ты года?

— Октябрь девятнадцатого, — честно отвечаю я.

— Надо же, — она грустно улыбается. — Я тоже. Может быть, только так мы и можем оказаться в одном и том же прошлом? Если засыпаем одновременно? — она некоторое время молчит, и я решаю задать вопрос, который мучит меня уже несколько минут:

— Почему мы перестали общаться? Чего ты начала меня игнорировать?

Ника издает смешок и начинает говорить:

— Ты ещё не понял? Всё же началось в тот вечер, на дне рождения у Димы. Мы с тобой начали спорить. Ты как обычно уперся лбом до последнего, ну я тебе и наговорила. Решила вернуться и всё исправить. Но когда заснула, ты внезапно стал говорить совсем о другом. Моя способность никогда не давала сбой до того момента. Мне казалось, что события инвариантны, пока я сама не начинаю их менять. Я испугалась и проснулась, — она делает паузу, но я молчу, переваривая услышанное, и в конце концов она продолжает. — Сначала думала, что это просто чертов эффект бабочки — я сама сделала что-то не так. Несколько раз возвращалась в прошлое и пыталась всё поменять, но с тобой мои способности не работали. Я боялась и не придумала ничего лучше, кроме как отморозиться и постараться забыть о тебе, — её глаза становятся влажными. — Общалась с другими людьми, постаралась тебя заменить. Но получалось хреново. Мои мысли всё время возвращались к тому, что ты почему-то не поддаешься моей силе, и меня это бесило. И ещё… я по тебе очень скучала.

Не дожидаясь дальнейших слов, я беру её за руку. Я понимаю, что этот момент мне уже никогда не удастся изменить, но я готов рискнуть чем угодно.
]]> HErrMve78viQMz40X5Al2019-09-19 10:32:08Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/HErrMve78viQMz40X5Al#HErrMve78viQMz40X5Al Оригинал: https://www.reddit.com/r/nosleep/comments/cokl1l/if_youre_armed_and_at_the_glenmont_metro_please/ Перевёл: Timkinut ---- Если вы вооружены и находитесь на станции метро Гленмонт — пристрелите меня, пожалуйста. Выстрелите прямо в голову, в висок, немного под углом вниз... All

Оригинал: https://www.reddit.com/r/nosleep/comments/cokl1l/if_youre_armed_and_at_the_glenmont_metro_please/
Перевёл: Timkinut
----

Если вы вооружены и находитесь на станции метро Гленмонт — пристрелите меня, пожалуйста.

Выстрелите прямо в голову, в висок, немного под углом вниз. Нужно, чтобы пуля прошла по самому короткому пути сквозь мой мозг к гиппокампу. Если мне повезет, то я буду чувствовать, как пуля разрывает мой мозг, всего лишь несколько десятилетий.

Знаю, это звучит ужасно, но этим вы окажете мне огромную услугу. Умереть от выстрела КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ — лучшее, что может случиться со мной сейчас.

Моё испытание началось около десяти тысяч лет назад, в 10:15 сегодня утром. Я подрабатываю, участвуя в клинических исследованиях лекарств. Я — так называемый “испытуемый”, который принимает неисследованные препараты, чтобы врачи могли изучить побочные эффекты. Один раз это было лекарство для почек, несколько раз - что-то от давления или для снижения холестерина. Сегодня утром мне сказали, что лекарство, которое я принял, - это какой-то ноотроп, улучшающий работу мозга.

За всё время я ни разу не чувствовал никакого эффекта от этих лекарств. Другими словами, ни от одного из лекарств, которое на мне испытывали, меня не вштыривало, не расслабляло, да вообще никак не действовало. Может быть, я всегда попадал в группу, на которой испытывают плацебо, но так или иначе, я ничего не чувствовал.

Сегодня всё было по-другому. Эта херня сработала. Мне дали таблетку в 10:15, а потом попросили подождать в приёмной, пока меня не позовут пройти несколько тестов. “Всего 30 минут”, сказала мне лаборантка. Я устроился на диванчике в приемной и пролистал пару статей из журнала “Psychology Today” с кофейного столика. Обратно в кабинет меня не приглашали, так что, закончив этот журнал, я взял “US News” и прочитал его от корки до корки. Потом я прочитал старый выпуск “Scientific American”. Да что они там делают так долго?

Я лениво посмотрел на настенные часы. Всего лишь 10:23. У меня получилось прочитать все три журнала за восемь минут. Помню, как тогда я подумал, что этот день будет длинным. Я был прав.

В приёмной стоял небольшой стеллаж со старыми книжками. Когда я встал, чтобы подойти к нему, казалось, мои ноги едва работают, не в том смысле, что они стали слабыми, а будто они стали медленными. Я целую минуту вставал с дивана и ещё две минуты шёл к стеллажу, хотя до него было всего два шага.

Из всех книг на полке я выбрал томик Моби Дика. С руками была та же проблема, что и с ногами: я тянулся к книге целую вечность и даже успел заскучать, пока ждал, что рука коснётся её обложки.

Я потащился обратно к дивану и упал на него, будто в замедленном действии. Это напоминало мне прыжки астронавтов на Луне в условиях низкой гравитации. Там я открыл Моби Дика (медленно) и начал читать с фразы “Зовите меня Измаил”. Я успел дойти до момента, где Ахаб кидает свою трубку в море (это, мать его, тридцатая глава), когда меня позвали на тесты.

Лаборантка спросила меня:

— Как вы себя чувствуете?

— Медленно.

— На самом деле, всё наоборот. Вам кажется, что мир вокруг медленный, потому что вы быстрый.

— Но как же мои ноги? Мои руки? Всё как будто в замедленном действии.

— Вам кажется, что ваше тело двигается медленно, потому что ваш мозг действует намного быстрее. Сейчас он работает в 10-20 раз быстрее обычного, так что вы мыслите и обрабатываете входящие сигналы с ускорением. Несмотря на это, движения вашего тела ограничены законами биомеханики. На самом деле, вы двигаетесь быстрее среднестатистического человека, — лаборант изобразила бегущего человека, — но ваш мозг настолько опережает действия, что даже ваше ускорение кажется вам очень медленным.

Я подумал про своё замедленное падение на диван. Даже если бы мои мускулы работали медленно, я бы всё равно подчинялся законам гравитации, но я даже падал медленно. Замедленные мышцы никак не могли объяснить, почему гравитация казалась слабее. Мой мозг работал в 10 раз активнее — поэтому я прочитал тридцать глав Моби Дика за 15 минут.

Я прошёл несколько тестов. Физические было особенно весело проходить: я жонглировал тремя мячиками, потом четырьмя, а потом и шестью. Это было легко, потому что все шесть мячиков двигались очень медленно. На самом деле это было даже скучновато, приходилось ждать, пока каждый мяч летит по своей траектории, чтобы подставить под него руку (всё ещё замедленно) и снова его подкинуть. Они подбрасывали в воздух кукурузные колечки, а я ловил их палочками для еды. Ещё они рассыпали горсть монет, а я посчитал общую сумму до того, как они коснулись земли.

Вот когнитивные тесты были уже не такими весёлыми, но познавательными. Найти слово в тексте из пятидесяти (три секунды). Пройти запутанный лабиринт на листе А1 (две секунды). Подробно ответить на вопросы по презентации, которую мне показали со скоростью 10 картинок в секунду (95% правильно).

Мне сказали, что я набрал больше 250 по шкале Кнопфа. Это превышает любой человеческий результат.

А потом меня отправили домой. Мне сказали, что действие лекарства пройдёт часа через два. “Вам покажется, что прошло несколько дней. Попробуйте использовать это себе на пользу — ответьте на рабочие е-мэйлы, пока вы в ускоренном режиме!”.

Поездка домой была просто ужасной. Всего три станции метро, что в настоящем времени занимало около 35 минут, но в моей новой, ускоренной реальности, это заняло несколько дней. Несколько дней. Да я только от кабинета и до лифта шёл около часа! Хотя я бежал как мог, законы биомеханики были сильнее меня. Я не могу заставить ноги двигаться со скоростью, соответствующей скорости моего мозга. Такой разрыв между телом и разумом не позволял мне правильно оценивать положение тела в пространстве, а соответственно, реагировать на окружающую обстановку. По сути, я стал неповоротливым гигантом. Я неверно рассчитал свою скорость и врезался в стену у лифта со всей силы. Несмотря на то, что я видел, на каком расстоянии от меня находится стена, я не смог вовремя остановить и отдернуть палец, нажимая на кнопку лифта, поэтому я ткнул в неё слишком сильно. Слишком. Было очень больно. Если бы мой мозг работал в нормальном режиме, я бы чувствовал боль секунд тридцать, но в моём состоянии, это длилось минут 30-40.

Поездка на лифте была отвратительной. Часа четыре — или пять — я спускался на семь этажей, разглядывая стены лифта.

Я добежал до метро — честно, это было даже весело. Несмотря на то, что я двигался супер-медленно для себя, я всё равно мог выбирать, куда ставить ноги, как двигать руками и как поворачиваться. Спустя два квартала я приспособился к этому дисбалансу между разумом и телом, а потом я словно протанцевал всю дорогу до метро, лавируя между людьми на тротуаре и уклоняясь от проезжающих машин с зазором всего в несколько дюймов (читай: минут).

Где-то час я спускался по эскалатору, бежал по платформе, а потом невероятно скучал все шесть минут, пока дожидался своего поезда. Конечно, в отличие от лифта, тут было на что посмотреть, но это успело мне наскучить. Надо было взять с собой тот томик Моби Дика.

Мой поезд с рёвом подъехал к станции. Обычный скрип тормозов метро, достаточно высокий, в моём скоростном восприятии превратился в длинный низкий звук, что-то вроде монотонного соло на тубе. На три октавы ниже стал звучать не только визг тормозов поезда метро, но и все остальные звуки, почти на грани неслышимого. Я не мог слышать голоса, они стали намного ниже воспринимаемого диапазона частот. Мне удалось услышать плач ребёнка в вагоне метро — её вопли замедлились так, что напоминали мне пение китов. Другие резкие звуки вроде гудков машин или дребезжания грузовиков, проезжающих по колдобинам, стали глухими раскатами отдалённого грома.

Ещё в центре исследований я мог разговаривать с сотрудниками и отчётливо слышать их, но сейчас это стало невозможным. Действие лекарства только усиливалось.

В этом чёртовом поезде я провёл несколько дней. Несколько. Дней. Слушая китовые песни кричащего младенца и соло на тубе тормозов. Несмотря на то, голоса вышли из диапазона воспринимаемых мной частот, запахи я чувствовал так же, как и раньше: я отлично чувствовал запах тел, вонь тормозов поезда, ароматы пердежа и другие замечательные запахи вагона метро.

Наконец я добрался до своей квартиры. Пробежка от порога до большой комнаты на всей скорости ощущалась как медленный спуск по водам ленивой реки.

Я был так рад наконец-то оказаться дома. Как минимум, тут было чем заняться. Я схватился за “Сто лет одиночества”, которую недавно начал, и дочитал её. Я листал страницы так быстро, что порвал часть из них, но несмотря на такую скорость, я всё равно листал больше, чем собственно читал. Прошло три минуты с моего возвращения.

Потом я залипал в интернете (господи, современные компьютеры включаются просто вечность), но интернет был раздражающе медленным. Новая страница грузилась около часа — а у меня уходила доля секунды, чтобы её прочитать. Сотни прочитанных статей из ленты — и ещё три минуты. Всего.

Я начал читать книги из своего списка “обязательно прочитать”, и прочитал две. Прошло ещё четыре минуты.

Может быть, если я посплю, эффект лекарства пройдет? Но к сожалению, часть мозга, отвечающая за восприятие, которую ускорило лекарство, не отвечала за сон. Несмотря на то, что я не спал несколько дней (как это ощущалось), моё тело всё ещё считало, что сейчас 1:25 дня, и оно не хотело спать.

Несмотря на это, я попробовал заставить себя уснуть: пошёл в спальню (неспешная 45-минутная прогулка через всю квартиру) и бросился на кровать (как перышко опустился на матрас), закрыл глаза и лежал часами (минут 10 реального времени), пока не сдался. Сон не шёл. Всё шло к тому, что несколько дней — или даже недель я буду заперт в этой замедленной тюрьме.

Так что я принял Золпиден(*)

От ощущения того, как таблетка и вода, которой я запил таблетку, двигаются внутри горла, меня тошнило. Мешающий дышать комок, как улитка ползущий вниз по пищеводу.

Я прочитал книжку. Прошло 10 минут. Прочитал вторую. Восемнадцать минут с момента приёма Золпидена. В ярости я швырнул книгу через всю комнату — она медленно и изящно пролетела по воздуху, как лист на ветру, и врезалась в стену с едва слышным долгим гулом — это был первый звук, который я услышал, казалось бы, за часы — а потом соскользнула на пол, утонув, как шлёпанец в воде. Гравитация явно не изменилась с утра, законы физики оставались прежними. Сошло с ума только моё восприятие времени, а это значит, что я могу измерять эффект лекарства, опираясь на скорость падающих вещей. Учитывая то, как долго книга скользила к полу, я понял: эффект лекарства всё ещё усиливался.

Я прочитал журнал. Включил телевизор. Разочарованно порассматривал каждый кадр видеоряда, словно слайд-шоу. Выключил телевизор.

Почитал ещё немного. Я прочитал первые два тома “Истории англоязычных народов” Черчилля — не то что бы лёгкое чтиво. На самом деле читалось отвратительно, но учитывая то, взять другую книгу с полки заняло бы несколько невыносимо скучных часов, просто сидеть и читать Черчилля было лучше. Ну или хотя бы ненамного хуже.

Прошло 35 минут с приёма Золпидена. Я лёг на диван, закрыв глаза. Время шло. Вдох — многочасовой процесс. Время шло. Выдох — ещё несколько часов.

Я. Не. Мог. Уснуть.

Нужен был новый план. Я решил пойти обратно в исследовательский центр, где мне дали это лекарство. Вдруг у них есть что-то, что может побороть такой побочный эффект. Ну или какое-нибудь снотворное, чтобы я просто проспал всё время, пока действие не пройдёт.

Я вышел из квартиры настолько быстро, насколько смог — несколько часов по моим ощущениям, и даже не стал закрывать дверь. Это бы заняло слишком много времени.

Вниз по лестнице (намного быстрее, чем на лифте, если бежать), через вестибюль и наконец-то наружу. Будто длинный день в офисе.

Вниз по улице, лавируя между прохожими. Наверное, им казалось, что я двигаюсь с нечеловеческой ловкостью. Первый пролёт лестницы, ведущей вниз в метро. Лестничная площадка. Ко второму пролёту. И вот тогда Золпиден подействовал.

Мне не захотелось спать. Совсем. Наоборот, наверное, действие Золпидена смешалось с действием того экспериментального лекарства, которое я принял утром. Я бежал по лестнице вниз, двигаясь замедленно, но всё равно ощущая движение, а потом — бац! — всё остановилось.

Скучный гул улицы, шум метро исчезли. Меня окружала идеальная тишина, подобной которой я никогда не слышал. До действия Золпидена моё ощущение времени замедлилось, наверное, раз в сто. А после — в тысячи раз. Каждая секунда длилась дни. Даже движение глаз, любая попытка перевести взгляд, ощущалась как медленное скольжение по полю зрения.

Весь день я учился ходить, бегать и прыгать с учётом того, что мой мозг работает в сотни раз быстрее тела, но после замедления, которое мне придал Золпиден, контроль над телом стал практически невозможен. Я упал с лестницы. Несмотря на то, что я замер посередине шага, я абсолютно не мог контролировать свои мышцы. Мысленно я командовал ноге двигаться вперёд — это занимало часы, а потом назад, если мне казалось, что я промахнусь мимо следующей ступеньки. Часы уходили на то, чтобы скорректировать то, насколько согнута моя щиколотка, и часы — на то, чтобы согнуть её по-другому, если с первого раза не получалось.

Несмотря на все мои попытки, я подвернул лодыжку на следующей ступеньке. Замедление ни капельки не смягчало боль. Несколько часов беспрерывной боли в подвёрнутой ноге. Должно быть, нервные сигналы о боли, которые поступают в мозг, работают не так, как нервы в ушах. Звуки растягивались во времени, понижаясь до невозможности их воспринять, а боль не менялась с течением времени. Прошло много часов возрастающего давления на подвёрнутую ногу, пока я переносил на неё вес. Часы нарастающей боли.

Я заваливался вперёд, не в силах контролировать своё медленное тело. Целые дни прошли, пока я скользил вниз, пытаясь развернуть корпус так, чтобы не удариться головой о землю. У меня получилось — я ударился плечом. Сначала я даже не почувствовал удара, но давление нарастало, как нарастала боль — час за часом. Плечо не выдержало и вылетело из сустава одним бесконечным рывком. Несколько дней спустя я остановился, свернувшись на земле и глядя в полоток. Плечо до сих пор болело так же сильно, как и в момент удара. У меня было достаточно времени, чтобы подумать обо всём на свете во время этого падения. Если каждая секунда длилась как день, каждая минута реального времени занимала годы. Даже если действие лекарства закончится через два-три часа, для меня этот кошмар будет длиться несколько веков.

К моменту, когда я упал на пол, у меня был план. Надо добраться до платформы и броситься под поезд.

Я попробовал встать на четвереньки, но переоценил силу, с которой нужно было повернуться, и перекатился на спину. Плечо болело уже несколько дней и просто молило о пощаде. Вторая попытка — я упал лицом вниз, пытаясь понять, как контролировать тело, которое двигается медленнее, чем растёт трава. Несколько недель бесплодных попыток — и я наконец встал на колени. Если мне удалось встать на четвереньки с таким трудом, без сомнения, идти или бежать мне не удастся. Так что я пополз — я пополз по станции метро, неделями наблюдая за недоумевающими людьми вокруг меня, прополз под турникетом и на эскалатор.

Эскалатор в час пик двигался со скоростью ледника, сползающего в море. Пока я спускался по нему, я рассматривал переполненную людьми платформу. На табличке, отслеживающей движение поездов, было написано, что следующий поезд прибудет через 20 минут. Двадцать минут — это целый год для меня. Мне придётся торчать на станции метро целый год, ожидая смерти. Я сполз с эскалатора, несколько дней разглядывая обеспокоенные лица офисных работников. Мне удалось доползти до скамейки и свернуться рядом с ней, пытаясь найти такое положение, чтобы не беспокоить больное плечо.

Но положение дел ухудшилось, насколько это было возможно.

Замедление на ступеньках было всего лишь началом взаимодействия экспериментального лекарства и Золпидена. А сейчас они начали взаимодействовать в полную силу. Я моргнул — и за этим последовали годы темноты. Слуха у меня уже не было, но моргая, я лишился и зрения. Годы абсолютной темноты и тишины, заполненные только болью в повреждённом плече.

Мой ускоренный мозг заполнял пустоту от сенсорной депривации как мог. Со мной говорили голоса, они пели на несуществующих языках. Узоры, лица, цвета мелькали перед моими закрытыми глазами. Я вспомнил всю свою жизнь — и придумал себе другую. Я забыл английский. Я впал в отчаяние. Молился Богу. Стал Богом. Я создал новую вселенную в своём воображении и оживил её. И так снова, и снова, и снова.

Глаза открывались с медлительностью тектонических плит. Недели — слабое мерцание, недели — проблеск света, недели — узкая щелочка, через которую я мог рассмотреть платформу метро: лодыжки пассажиров недалеко от меня и объявление на другой стене.

Я достал телефон из кармана — действие, которое заняло десятилетия. Как я могу описать эту невыносимую скуку? Даже боль в плече не сравнится с ней. Я подумал каждую мысль, которая могла бы прийти ко мне в голову, уже не по разу. Объявление на стене напротив не менялось и лодыжки людей не двигались. Совсем. Скука была настолько насыщенной, что казалось, её можно потрогать, как будто каменные и металлические обручи сжимали мой мозг. От этого невозможно было сбежать.

Что я мог поделать? Если я брошусь с платформы, не дождавшись поезда, который меня собьёт, я не умру. Я испытаю бесконечную боль, сильнее, чем от падения с лестницы, но скорее всего, кто-нибудь добренький спасёт меня до прибытия поезда, и я не смогу ничего сделать, когда поезд на самом деле появится.

Моё страдание будет бесконечным.

Значит, надо дождаться поезда, чтобы броситься прямо под него. Когда он собьёт меня, я буду чувствовать, как меня разрывают на части веками до того, как я умру и всё это наконец-то закончится. Я прожил сотни жизней у этой скамейки. Моя душа намного старше любого человека, кто когда-либо жил на Земле. Большая часть моей жизни — это вспышки боли в вывихнутом плече, лежание на платформе метро и наблюдение одного и того же: объявления и чьи-то ноги.

Этот пост — мой план Б. Моя последняя молитва. Моя авантюра. Несколько жизней я провёл, печатая этот пост, надеясь, что кто-нибудь прочитает его и убедится в том, что мои страдания надо прекратить. Кто-нибудь, кто сейчас на этой платформе. Кто-нибудь, кто найдет мужчину, лежащего около скамейки, который недавно полз вниз по эскалатору. Кто-нибудь, кто убьёт этого мужчину как можно быстрее. Выстрел в висок.

Если вы вооружены и находитесь на станции метро Гленмонт — пристрелите меня.

* — снотворный препарат
]]> yyxHX9QzPPc65tEvhKwV2018-10-09 08:22:22Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/yyxHX9QzPPc65tEvhKwV#yyxHX9QzPPc65tEvhKwV Источник: https://mrakopedia.org/ Автор: Влад Райбер ---- Каждый раз, выходя из дома, я надеюсь встретить её. Куда бы ни шёл, и где бы ни был, я хочу верить, что иду к ней. Может, она этого хочет? Здесь не нужно быть романтиком. Эта девушка может сделать так, чтобы мы встретилис... All

Источник: https://mrakopedia.org/
Автор: Влад Райбер
----

Каждый раз, выходя из дома, я надеюсь встретить её. Куда бы ни шёл, и где бы ни был, я хочу верить, что иду к ней. Может, она этого хочет? Здесь не нужно быть романтиком. Эта девушка может сделать так, чтобы мы встретились. Но прошёл почти год, а этого до сих пор не случилось.

Милая Арина. Ты правда забыла меня?

Она всегда говорила, что у меня от неё будут только проблемы. Она говорила, что отравит мою жизнь. Я в это не верил и не верю сейчас. Пусть рядом с этой девушкой творились невероятные вещи. Пугающие вещи. Жуткие...

Мне больше ничего не страшно, лишь бы ты вернулась.

Я расскажу о ней то, что помню сам. Стоял жаркий август. На проспекте Революции было много парочек и дружеских компаний, а я один сновал между ними — вышел из дома нагуливать шаги в мобильном приложении.

И я увидел девушку. Её было невозможно не заметить, потому что она ела японскую лапшу на ходу. В одной руке держала коробочку, а в другой у неё были палочки. И вот она уплетала! Не странно увидеть на улице человека с шаурмой или с чебуреком, но вот чтобы лапшу трескать...

Я увидел её и подумал: «Господи, какая же она смешная!». Девушка прошла мимо, и мне показалось, что она бросила на меня взгляд и улыбнулась как-то хитро. Я ведь её и рассмотреть не успел. Бёдра округлые и короткая стрижка — всё, что заметил. Но она засела у меня в голове.

Я прошёл ещё немного. Взял бумажку у рекламщицы, что была одета, как барышня. Чуть не столкнулся с официантом у грузинского ресторана и притормозил. На уличном столике под навесом лежала пачка салфеток. Ветер подхватывал их по одной и сбрасывал на тротуар.

Я представил, как беру эту пачку и бегу назад догонять ту девушку:

«Приятного аппетита! А может быть, Вам салфетку?»

Вот же глупости! Так только несчастные пикаперы делают. А я нормальный, я не знакомлюсь на улицах. Я знакомлюсь в социальных сетях...

Но я это сделал. Схватил салфетки, пока ветер их все не разбросал, и побежал назад. Бежал, оглядывался по сторонам — она ведь могла свернуть на переходе.

Я нашёл её в скверике. Девушка сидела на скамейке, запрокинув голову назад. Глаза её были закрыты, и она улыбалась, наслаждаясь солнечными лучами.

И правда, симпатичная.

— Салфетку? — сказал я, набравшись смелости.

Девушка открыла глаза, сощурилась и сделала ладонь козырьком.

— Ага, давай, — сказала она, рассмотрев меня.

Девушка промокнула губы, а затем придвинула коробку с остатками лапши ближе к себе. Она хотела, чтобы я сел рядом.

Самое необычное знакомство в моей жизни?

— Меня зовут Саша, — сказал я.

— Саша, — мне показалось, что девушка повторила моё имя с нежностью.

— А как тебя зовут? — спросил я, так и не дождавшись, что она догадается представиться.

— Арина, — ответила девушка.

Арина. Глаза светлые-светлые. Кожа такая прозрачная, что видны жилки на лице. Могу закрыть глаза и представить её в мельчайших деталях.

Тогда мы долго гуляли. Она была в хорошем настроении. На Советской площади девушка вбежала в «танцующий» фонтан, чтобы коснуться струи в центре, и вся вымокла. Я закрывал лицо руками: боже, что она творит! Какой она была открытой. Рассказывала мне всё, о чём бы я ни спросил. А сама не задавала вопросов. Будто ей было всё равно, сколько мне лет, где я живу, чем занимаюсь. Я чувствовал, будто мне позволяют быть тем, кто я есть.

Когда Арина впервые пришла ко мне домой, а это случилось скоро... Она ни в чём себя не стесняла. Поставила чайник на плиту. Полезла в шкаф, взяла мою футболку и старые пляжные шорты. Пошла переоделась в ванной. Я смеялся, глядя на неё. Выражал так удивление её раскрепощённостью, а девушка улыбалась и смешно моргала.

Первую странность в поведении Арины я заметил, когда она осталась у меня ночевать. Я живу в квартире-студии, и у меня всё в одной комнате: спальня, кухня и гостиная. А ещё прямо из комнаты видно прихожую.

Мы лежали с Ариной в постели. Я обнимал её, гладил, а она смотрела в коридор.

— Меня пугает твоя дверь, — сказала она.

— Чем она тебя пугает? — я думал она шутит.

— Это странно, что с кровати видно дверь в подъезд, — ответила Арина. — А ещё там глазок открыт.

Я приподнял голову с подушки и посмотрел. Посреди темноты висела голубая светящаяся точка. Подумаешь, открытый глазок. Ерунда какая...

— Отвернись и не смотри, — сказал я и потянул девушку за плечо.

— Нет, — дёрнулась она. — Ты можешь пойти закрыть глазок?

Что мне было делать? Я встал и пошёл закрывать. Интересно, если бы я знал тогда какие штуки может выделывать Арина, когда напугана, был бы я так преисполнен смелости пройти несколько шагов в темноте, опустить крышечку, повернуться к двери спиной и, не оглядываясь, вернуться в кровать?

— Я за тебя испугалась. Думала, вдруг она тебя сожрёт, — сказала Арина и погладила меня по руке.

— Кто сожрёт? — спросил я и мысленно смеялся: «Ну и ребёнок же ты».

— Дверь, — ответила Арина и наконец успокоилась.

Это было только начало.

Мы встречались уже пару недель. Арина записала нас на детский мастер-класс. Очень ей хотелось сделать печенья и украсить их глазурью. Вместе с малышнёй на террасе кафе, мы вырезали формочками мишек, котов, сердечки. А потом до темноты гуляли по центральному парку.

Хороший был день. Если бы не это...

Какой-то тип, сидящий на скамейке жестом попросил закурить. Я помотал головой и сказал «Не курю».

— А улыбаться зачем? — грубо спросил мужик и привстал со скамейки. Был он высокий, широкий и небритый.

Я сделал суровое лицо и слегка потянул Арину за руку, чтобы поскорее пройти мимо этого парня. Я не трус, но и не идиот, чтобы ввязываться в драку с теми, у кого один кулак размером с мою голову.

— Тебе вопрос задали, — мужик преградил нам путь.

Я встал так, чтобы Арина оказалась у меня за спиной.

— Смотри, смотри... Рыцарь! — он выпятил грудь, как петух. И он то и дело заглядывал мне за плечо. Похоже, ему больше хотелось напугать Арину, чем меня.

— Нет у меня курить. Чего тебе надо? — проворчал я.

— Отойдём, — мужик дыхнул на меня чем-то едким и кислым.

Я отошёл с ним к скамейке. Мне хотелось увести его подальше от Арины.

— Чего улыбался мне? Жизнь весёлая? — этот тип был старше меня лет на десять, а задиристый, как мальчишка.

— Отвали, — сказал я и сразу получил толчок в плечо.

Мужик бросил взгляд на Арину, будто говоря: «Ну же! Давай кричи. Заступайся по-девчачьи. Меня такое веселит!». Но Арина замерла и напряжённо наблюдала за происходящим.

— Я тебе отвалю. Я тебе сейчас так отвалю, — здоровяк кинулся на меня.

Я ударил его кулаком в грудь. Будто по бетонной стене… Десантник бывший что ли... Он мне вмазал в челюсть, и я повалился на асфальт. В рюкзаке хрустнул пенопластовый контейнер с нашим самодельным печеньем.

Я быстро поднялся на ноги. Хотел схватить Арину за руку и бежать. Но тут с мужиком произошло нечто.

Он оцепенел, выпятил на меня глаза. В свете фонаря мне было хорошо его видно, и показаться такое не могло... Мужик побледнел, а губы стали синими. Глаза помутнели как у слепца. Потом кожа на щеках будто обвисла. И теперь лицо его сделалось серым. Волосы поредели. Нос начал чернеть, глаза превратились в два тёмных круга, на шее выступи гадкие пятна. Потом мужик разом стал коричневым и сухим, лоб треснул и облупился. А потом он исчез. Не растворился в воздухе, а исчез так, будто его и не было. Вот я его видел и вот его нет... Пропал.

И я сам был уже не в том месте. Мы с Ариной не стояли, а шли по тротуару, довольно далеко от той скамейки и фонаря.

— Что это было? — я остановился.

— Ты о чём? — Арина смотрела на меня очень внимательно.

— Ну, это! — воскликнул я и вдруг усомнился. А правда ли всё это случилось или я просто нафантазировал?

Я тронул челюсть — не болит. Странно! Что же такое?

Арина вела себя так, словно не понимает моего удивления. Но она была мрачной, как будто что-то испортило ей настроение.

Дома я вынул из рюкзака контейнер с печеньем, и он был целый. Ещё одно подтверждение того, что драки с неизвестным мужиком не было. Однако я не мог в это поверить!

Арина рассказала мне о своих необычных способностях пару недель спустя. После того кошмарного случая скрывать что-то уже не было смысла. Я обо всём догадался.

Всё началось с её слёз. Арина сказала, что нам надо расстаться, но не могла объяснить, почему она так решила. Конечно же, я был не согласен. Мне было ясно, что я её люблю.

Девушка плакала и просила не ходить за ней. Мне не хотелось выяснять отношения на улице. Я уговаривал её пойти ко мне. Так мы и ходили до заката. Она пройдёт немного, сядет на скамейку и плачет. Я подсаживаюсь к ней, пытаюсь утешить, говорю, что нам не нужно расставаться, а она встаёт и снова уходит...

Я очень устал. У меня болела голова и в горле пересохло от постоянных уговоров пойти домой. Арина забрела в пустой двор, присела на скамейку на детской площадке. Я присел на другой край.

— Всё хватит. Ты иди домой, и я пойду к себе, — плаксиво сказала девушка. У неё уже глаза от слёз опухли.

— Арина. Ты ведь мне вчера говорила, что любишь, а теперь это, — мне казалось, что скоро у меня язык отвалится, так я устал говорить.

— Всё. Давай закончим, — не уступала она. — Я сейчас уйду, а ты не ходи за мной. Понял?

— Нет, я пойду за тобой, — сказал я.

— Нет, не пойдёшь, — почти злобно сказала Арина.

— Пойду! — упрямится я. — И буду ходить хоть всю ночь, пока ты хотя бы не объяснишь в чём дело!

— Нет, я уйду, а ты за мной не пойдёшь, — почти крикнула она. — Не пойдёшь!


Девушка вскочила со скамейки и побежала. Меня будто дубиной ударили, голова закружилась. Я увидел, как мелькнуло светлое платье Арины и исчезло за фасадом дома.

Я хотел встать. Хотел, но это было невозможно. Будто давно забыл, как вообще это делается. Я опустил голову вниз и увидел, что у меня нет ног. Да, ног не было! Только две культи торчали из коротких шорт. И на них были белые, давно заросшие шрамы. Что это такое?!

А рядом со скамейкой стояла коляска. Моя коляска. Она заменяла мне ноги. Уже давно. Очень давно. Конечно, у меня нет ног. Почему я вдруг подумал, что у меня есть ноги? Я потерял их в аварии...

Что? Такого не может быть!

Мне было тринадцать. Отец взял меня в поездку. Мы попали в аварию. Отец погиб.

Как отец погиб? Он не мог погибнуть. Я виделся с ним недавно. Пришёл к нему на своих ногах! Рассказал, что у меня есть девушка...

Вот так во мне сражались две версии разных воспоминаний. Что из этого было правдой?..

Правда была у меня перед глазами: две культи вместо ног и хорошо развитые руки.

Я был совсем ребёнком... Очнулся в реанимации уже без одной ноги. Вторую врачи обещали спасти. Год делали сложные операции — не удалось. Пришлось и вторую ампутировать. И я получил кресло на колёсах и таблетки, чтобы не болел повреждённый позвоночник.

Я помнил это яснее, чем то, как ходил на своих ногах. Воспоминания о выпускном в школе, университете, о долгих прогулках, о девушке, за которой я бежал с пачкой салфеток, казались мне вчерашним сном.

«Что же я сижу тут один в незнакомом дворе?» - у меня из глаз хлынули слёзы. Я опёрся на руки, приподнялся и упал лицом на твёрдую землю.

Когда я пришёл в себя, надо мной стояла Арина. Она всхлипывая просила меня подняться. Я как обезумевший стал разглядывать, ощупывать своё тело. Ноги были на месте. Слава богу!

Не было и коляски рядом со скамейкой. Я был цел и здоров.

Арина помогла мне встать. Голова всё ещё кружилась. Я держал девушку за руку, и мы, не говоря друг другу ни слова, пошли ко мне домой.


— У меня к тебе два вопроса, — сказал я, когда мы уселись за стол напротив друг друга. — Первый: ты всё ещё хочешь со мной расстаться?


Арина помотала головой, и на её глазах снова выступили слёзы.


— Хорошо, — выдохнул я. — А теперь, пожалуйста, объясни мне, что это было. Только не спрашивай о чём я... Думаю, ты знаешь о чём.

— Это будет очень трудно объяснить, — предупредила Арина. Голос её стал твёрже. Кажется, ей стало легче от того, что больше не нужно ничего скрывать от меня.

— Ты умеешь вызывать галлюцинации или что? — спросил я.

— Нет. Это всё по-настоящему, — Арина помахала руками на лицо и попросила воды. Я налил и подал ей кружку. Она сделала глоток и продолжила. — Я могу... Как это сказать? Могу менять реальность. Ты понимаешь, что любые события могли сложиться по-другому? Вариантов того, как всё может или могло происходить очень много. Миллиарды! Вот я могу выбирать эти варианты. Менять их.

— Но это же бред, — не сдержался я. — Это же фантастика какая-то. Такое невозможно!

— Я это делаю. Веришь ты или нет. Так получается, — ответила Арина.

— Значит, ты можешь менять прошлое, и это сказывается на настоящем. Так что ли? — пытался понять я.

— И это тоже... Я сама не знаю, — пожала плечами Арина. — Много вариантов того, каким мог быть наш мир. Как могли выглядеть вещи, люди, какими могли быть законы физики. И всё это я могу менять... Переключать... Не знаю! Я это не контролирую. Это само происходит, когда я напугана или когда сильно злюсь, когда в отчаянии... Иногда я могу исправить то, что натворила, иногда нет. Если подсознательно не хочу исправлять, то уже ничего не сделаешь... От светлых чувств тоже работает: могу вернуть кому-нибудь близкого человека, могу исцелить болезнь, несчастного сделать счастливым. Но это происходит реже, чем то, что было с тобой сегодня.

Я ещё раз посмотрел на свои ноги.

— А что случилось с тем мужиком? — спросил я. — Помнишь того, что в парке на меня напал.

— Он умер, — Арина снова помрачнела.

— Как умер? Почему? — я надеялся, что она этого не скажет.

— Давно умер, — Арина опустила глаза. — Больше десяти лет назад. Он когда-то отравился сильно. Счастливый случай его спас: сосед к нему зашёл, увидел его на полу. Врачи успели откачать... Так вот я перепугалась и сделала так, что не было этого счастливого случая... Ты этого мужика помнишь, потому что был рядом со мной. А для всех он давно умер.

— Как же так? — мне было трудно пропустить это мимо ушей.

— Не кори меня за это, — Арина сделала ещё глоток из кружки. — Пользы от моего раскаяния не будет. Уже не исправишь. Я то событие «с корнем вырвала». И его жена, которая не стала его женой... Вышла замуж за другого и у них родился ребёнок. Вместо одной жизни всегда появляется другая жизнь. Есть такой закон.

— А откуда ты всё это знаешь? — спросил я.

— Просто знаю и всё. Я это вижу, когда реальность ломается, — ответила Арина и попросила больше ни о чём не спрашивать.

Позже она всё-таки объяснила, почему хотела расстаться. Чтобы ничего не натворить, ей нужен внутренний покой. А привязываясь к человеку, испытываешь много волнения и страхов. Арина считала, что в любви человек теряет себя.

«Тебя хотят каким-то видеть, ты хочешь каким-то казаться. И в итоге уже не ясно, какой ты настоящий», — говорила она.

С того дня, как Арина у меня поселилась, мой сосед за стеной, похоже, исцелился от хронического бронхита. Я уже привык к его вечному кашлю, а теперь он почти никак не обозначал своё присутствие. Только иногда напевал что-то на балконе.

Однажды я спросил у Арины, когда она узнала о своих способностях. И она рассказала мне эту историю:

— У меня в детстве была любимая книжка. В ней была картинка: звёздное небо и Добрый месяц. Он был живой. У него был глаз, нос и рот. Мне очень нравилась эта картинка. И мама мне сказала, что мы можем испечь печенья в виде месяцев. Я обрадовалась. Мы раскатали тесто и стали вырезать кружки стаканом, а потом резали их ещё раз и получались месяцы. Я спросила у мамы: «А где же глазки и нос?». А она ответила, что для этого нужны специальные формочки, а у нас только стакан. Я была немного разочарована. А потом мама вынула готовое печенье из духовки, и я увидела, что у всех наших месяцев есть рты, глаза и носы. И все они были похожи на месяцы из книжки... Я не помню реакцию мамы: удивлялась она вместе со мной или нет. Но я подумала, что она волшебница.

Позже Арина поняла, что мама здесь не причём. Арина боялась своего отца. И мама тоже его боялась. Он не жил с ними, но иногда приходил. Всегда был пьян, орал на маму, злобно смотрел на дочь. Мама никогда не хотела его пускать, но он так яростно колотил в дверь, что иногда она уступала. Арина помнила, как мама плакала, и руки у неё тряслись.

Однажды вечером мама попросила Арину побыть дома одной совсем недолго. Девочка боялась — вдруг отец придёт. «Не придёт. Я быстро. Только масло куплю», — сказала мама и ушла.

Арине было пять лет. Она сидела в гостиной, смотрела телевизор и вдруг услышала стук в дверь. Сначала почти не слышный, а потом снова уже громче.

Девочка выглянула в прихожую. Там не горел свет, и перед ней была страшная тёмная дверь. По ту сторону снова вдарили. Арина услышала свирепый голос отца. Он выкрикивал грязные ругательства, всякие плохие вещи про маму. Он колотил в дверь так, что она сотрясалась.

Арина окаменела от страха. Она думала, что дверь вот-вот слетит с петель, отец ворвётся и убьёт её. Он ведь орал: «Убью! Убью!».

Девочка зажмурилась, ей очень хотелось, чтобы отец больше никогда не приходил. Никогда! Никогда! Никогда!

«Открыв-в-в...», — громкий голос отца угас, будто ему заткнули лицо подушкой. И последний удар в дверь получился каким-то слабым. Тух... И стало тихо. Арина ещё минуту стояла зажмурившись, а потом открыла глаза и увидела, как свет от лампочки в подъезде пробивается сквозь глазок. За дверью уже никто не стоял.

И Арине было ясно, что отец больше никогда не придёт. Так она поняла, что умеет делать такие вещи.

— Может быть, это наследственное, — предполагала Арина. — В детстве мне мама рассказывала, что мой дедушка был гипнотизёр. Ну, она так сказала, что гипнотизёр. Я не знаю, как на самом деле. Как-то раз к нему домой пришли мужики разбираться. Говорили ему, чтобы он заканчивал заниматься шарлатанством. А дед говорит им: «Видите гусей? Возьмите и зарежьте их!». Они сделали, как он сказал, а потом поняли, что порезали свои сапоги.

— Значит, у твоего деда тоже был такой дар? — спросил я.

— Не знаю. Это семейная легенда, — ответила Арина.

С мамой она меня так и не познакомила, хотя обещала...

Я понимаю, почему Арина несколько раз порывалась от меня уйти. Она боялась своей силы. Известно ли ей самой, насколько она велика? Бывало, я видел странные и такие яркие сны.

Снилось, как я сижу в своей квартире один, задёрнув шторы. Чего-то боюсь. С улицы доносится гул, будто за окном кружит рой пчёл. И он всё усиливается и усиливается. Кто-то тихонько стучит в дверь. Я знаю, что открывать нельзя, но ничего не могу с собой поделать. Встаю и иду открывать. За дверью стоят двое... Не люди. Похожие на людей, но не люди. У них слишком большие головы, тонкие шеи, длинные руки почти до колен. У них странные лица, маленькие глаза, неразличимые носы, рты будто дырки. Одеты они в какие-то старые тряпки. Эти нелепые существа оттесняют меня к стене и проходят в мою квартиру. Идут они дёргано, шатаются, роняют лбы вперёд. Им тяжело нести такие большие головы на тонких шеях.

Эти двое шарят по моим полкам. Достают хлеб, рвут упаковку, роняют куски на пол. Едят. Громко чавкают. Я ничего не делаю, только смотрю, и в голове моей шум. Чем дольше я рядом с ними, тем сильнее гудит у меня в мозгу...

Одно существо достало из полки консервы. Пошарило в ящике и вынуло консервный нож. Только открыть у него не получалось. Существо тыкало в банку неумелыми мягкими руками. Долго старалось, но только сделало небольшую дырку. Отчаялось и стало шумно высасывать содержимое.

Я нашёл в себе силы уйти. Вышел в подъезд, а там большие дыры в ступенях. Не такие, как следы разрушений. А ровные круглые дыры. Будто их каким-нибудь лазером вырезали. И сквозь эти дыры видно, что вся лестничная площадка такая. А ещё в самом низу рябит что-то серое. Я приглядываюсь, а это те существа! Целая толпа существ пытается перебраться через дыры и забраться по лестнице.

Я стою и не знаю, что мне делать дальше. И тут откуда-то появляется Арина. Она хватает меня за руку и тянет. Мне трудно сдвинуться с места, а она бьёт меня по щекам и тянет...

Когда я проснулся, Арина теребила меня за плечо. Мне подобное снилось несколько раз, но не всегда удавалось запомнить события.

Иногда я думал, а вдруг это не сны вовсе? Может быть, что-то случилось, и Арина изменила мир до неузнаваемости, а потом ей удалось это исправить?

Тяжёлый груз иметь столько силы и не знать, как управлять ей.

А как мы жили? Большую часть времени мы были счастливы и спокойны. Ходили на книжные ярмарки, готовили вместе, по вечерам смотрели кино. Нашу жизнь составляли обычные вещи, чудеса происходили за редким исключением.

Но бывали дни, когда всё шло не так. В гневе Арина начинала говорить, что лучше ей быть одной и никогда со мной не встречаться. Она говорила, что давно бы всё закончила, не будь так слаба. Я терпеть не мог такие дни...

А однажды я проснулся в поезде. Это было то ощущение, когда просыпаешься на новом месте и не понимаешь, где ты. Это ощущение у меня длилось дольше, чем обычно. В купе было темно, колёса стучали, и я помнил только то, что видел сон. В том сне была какая-то девушка, которая ела лапшу на ходу. И она жила у меня в квартире...

Потом я начал вспоминать, что поехал в путешествие один. Накануне вечером я сел в поезд до Москвы и еду вот...

Почему один? Ну а с кем мне ехать?

Я приехал рано утром. Заселился в гостиницу. Посмотрел Арбат, Красную площадь. Следующие пять дней я только и делал, что бродил по улицам и заходил перекусывать в недорогих кафе. Всё это время я не мог отделаться от ощущения, будто что-то не так. Что-то странно и чего-то не хватает.

Кого-то?

О своём сне в поезде, я думал не больше, чем думаю о снах вообще. Скоро он забылся. И образ девушки перестал казаться знакомым и светлым.

Когда я возвращался домой, у меня было смутное ощущение, словно меня ждут. И увидев свою пустую квартиру, я даже загрустил. Следующие два месяца прожил, сосредоточившись на работе. Ни о чём не думал. Просто жил и старался заработать денег.

Как-то вечером, принимая душ, я услышал, что просигналил мой телефон в комнате. Почему-то мне захотелось поторопиться. Я вышел и прочитал сообщение:

«Я на последнем этаже. Стою на общем балконе. Если хочешь, поднимайся ко мне».

Арина...

Арина! Она где-то пропадала два месяца! Я разом всё вспомнил, и уже через минуту мне казалось, что и не забывал.

Не высушив голову, я поднялся на лифте на двадцать четвёртый этаж. Арина была в куртке и в шапке с помпоном. Не видел её раньше в тёплой одежде.

— Ну и почему ты это сделала? — я был раздосадован. Мне было обидно понимать, что эта девушка способна единолично принимать решения: быть нам вместе или расстаться.

— Почему пришла? — переспросила Арина. Она смотрела на меня, пытаясь понять, рад ли я её видеть.

— Нет. Почему ушла? — я не приближался, хоть и желал к ней прикоснуться — понять, что мне это не снится.

— Всё то же: мне трудно владеть собой, когда мы вместе, — сказала Арина. Глаза её были тоскливые и обречённые.

— А пришла почему? — мне продуло уши. Я обнял себя руками и стал переминаться с ноги на ногу и думать, что не стоило мне выходить на балкон в домашней одежде.

— Проявила слабость. Знаешь, — Арина сложила руку пистолетом и приставила пальцы к виску. — Когда-нибудь я найду в себе силы взять и стереть тебя из своей головы. Я сделаю так, что забуду тебя навсегда, чтобы больше не причинять боль тебе и себе.

Я посмотрел вниз на город. На жёлтые квадраты окон, на красные лампочки крыш высоток. Бесчисленные, но такие тусклые огоньки, среди темноты и холода. Я подумал, как был одинок среди всего этого. Мне хотелось взять у Арины обещание, что она больше никогда меня не оставит, но вместо этого я сказал: «Пойдём домой». И мы пошли.

Арина провела со мной целую зиму. В какой-то момент я перестал думать, что она снова захочет уйти и расслабился. Мы вместе купили телевизор, чтобы смотреть фильмы на большом экране вместо ноутбука. Всё было хорошо. Так мне казалось. А потом снова случился этот разговор. И Арина призналась:

— Ты меня не любил! Это я тебя заставила.

— Что ты такое говоришь? Как ты могла меня заставить? — я ей не верил.

— Когда мы первый раз увиделись, ты мне понравился, а я тебе нет, — сказала Арина.

Я её не понимал. Мы ведь тогда всего на секунду встретились взглядами. И как можно было понять, понравилась она мне или нет? Об этом я её и спросил.

— Нет же! Всё было не так. Это была не первая встреча, — Арина спрятала глаза, и лицо её порозовело.

Я умолк, понимая, что это вполне возможно. Арина способна сделать всё, что угодно.

— Мы познакомились три года назад в кафе, где ты подрабатывал, — сказала девушка.

Я и правда работал официантом в кафе, пока учился...

— Ты мне понравился. Я стала ходить туда в твои смены, — продолжила Арина. — Заказывала кружку кофе и сидела, наблюдала за тобой. А ты не обращал на меня внимания. Я была для тебя просто посетительницей. Чудачкой! А потом у тебя появилась девушка. Она пришла к тебе в кафе... Ты её так обнял, поцеловал...

Я слушал её и пытался вспомнить. Было маленькое кафе, куда редко кто-то заглядывал. Были смены. Но не было у меня никакой девушки. Не было никакой посетительницы с лицом Арины, которая всегда заказывала кофе. Правда ли это?

— Я не удержалась и сделала кое-что плохое, — Арина избегала моего взгляда. Ей было стыдно. — Я стёрла этот вариант событий... Вы никогда не встречались с той девушкой и никогда с ней не познакомились. Этого не было. А потом ты обратил на меня внимание. Потому что я этого захотела. Ты будто впервые меня увидел. Заговорил со мной, спросил номер. Мы стали парой.

— Три года назад? И я всего этого не помню, потому что... — я был ошарашен.

— Потому что потом я и это стёрла, — перебила меня девушка. — Стёрла события, где мы познакомились. Чувствовала, что всё это неправильно. Только я никак не могу уйти навсегда. Мне захотелось встретить тебя на улице, и мы снова встретились. Когда я ела лапшу и тебя рассмешила... Помнишь?

После этого рассказа я почувствовал, что хочу побыть один. Пройтись, обдумать всё это хорошенько. И я ушёл, оставив её дома. Долго гулял, думал. Я снова чувствовал себя марионеткой. Я думал о девушке, с которой никогда не был знаком. Какой она была? Какими были наши отношения? Что-то лёгкое и недолгое или могло выйти что-то серьёзное? Я сердился. Мне казалось, что я сильно разочарован в Арине.

Как же она избалована своей властью! Что хочет, то и творит!

А потом я чуть успокоился. Я вспомнил, как отчаянно она меня любит, и был готов простить за это что угодно.

Я вернулся домой вечером. Арина всё ещё была дома.

— Может быть, я тебя не любил, — сказал я. — И может быть, не обратил на тебя внимания, если бы ты этого не захотела. Но теперь-то люблю. Это чувство моё личное. Оно со временем пришло. Люблю и хочу любить. Ты же мне это не навязала?

Арина помотала головой, зажмурилась, чтобы не плакать, обняла меня и уткнулась носом в шею.

Хотелось бы мне закончить на этом. Как в добрых фильмах, где любовь побеждает всё. Но в жизни такие истории не заканчивается титрами под романтичную музыку. И мы лишь отложили расставание ещё ненадолго.

Не могу вспомнить точно, сколько мы ещё прожили вместе. Но было лето. Я вернулся после трудного дня. Мы провели с Ариной обычный спокойный вечер. Такой же, как вчера и позавчера. Ужинали, слушали музыку и легли спать.

В глазах уже мелькал сон, и вдруг Арина тронула меня за руку:

— Глазок открыт, — сказала она.

— Что? — проснулся я.

— Глазок открыт, — повторила девушка.

— Арина, я так устал и совсем не хочу вставать, — пробормотал я.

— Ну, я не могу спать, пока глазок открыт, — жалобно ответила Арина.

— Так закрой его сама, — мне казалось, что у меня совсем нет сил.

— Сама? — голос Арины дрогнул. — Ты же знаешь, что я боюсь.

— Разве тебе что-то угрожает? — не сдавался я.

— Нет. Ничего не угрожает, — мне казалось, что она почти готова это сделать.

— Ну вот, встань и закрой глазок, — дожимал я. — Ты, наконец, поймёшь, что это не опасно.

— Да? — Арина всё ещё не была уверена.

— Главное решиться, — я закрыл глаза и отвернулся к окну. — Ты можешь решиться?

— Наверное, могу. — Арина поднялась с кровати и пошла.

И больше я никогда её не видел...

Я проснулся глубокой ночью, а её нет рядом. А глазок был закрыт.

Неужели она сделала это? Стёрла меня из своей головы. С ней же ничего не случилось? Она просто ушла и стёрла меня из памяти? Обиделась, что я не смог сделать для неё даже такую мелочь? Это стало последней каплей?

В моём доме не было вещей Арины и всего того, что могло напомнить о её присутствии. Ещё не было одной моей футболки, которую она любила носить дома. Жёлтая футболка. Безразмерная. Утонуть в ней можно…

А вдруг она забрала эту вещь, чтобы однажды вспомнить меня? Захочет узнать, откуда у неё эта футболка, и вспомнит?

Захочет ли?

Я ищу Арину каждый день. Хожу по улицам. Хожу, заглядываю в лица прохожих. Если бы я знал хотя бы в каком районе её дом. А может быть, когда-то знал, но Арина «замела следы»? Может быть, она и выглядит не так, как я её помню? Уже не знаю, во что верить.

Милая Арина. Вернись. Не хочу провести жизнь без тебя.
]]> Rgt6NtCdylBOZNImDpfw2018-07-07 20:06:54Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/Rgt6NtCdylBOZNImDpfw#Rgt6NtCdylBOZNImDpfw Оригинал: https://www.reddit.com/r/nosleep/comments/8kalgj/i_found_an_extremely_bizarre_internet_survey%7C Перевёл: Timkinut ---- Вам не понять, каково это — оказаться на дне, пока вы сами на нём не окажетесь. Положение моё и в самом деле такое, что трудно не выпасть в осадок: ... All

Оригинал: https://www.reddit.com/r/nosleep/comments/8kalgj/i_found_an_extremely_bizarre_internet_survey%7C
Перевёл: Timkinut
----

Вам не понять, каково это — оказаться на дне, пока вы сами на нём не окажетесь.

Положение моё и в самом деле такое, что трудно не выпасть в осадок: сначала меня неожиданно выперли с работы, а затем я застал свою девушку за изменой — причём не с кем иным, как с моим сменщиком.

Впридачу ко всему этому на мне до сих пор висели долги за обучение в университете.

Жизнь — тот ещё театр абсурда.

Проведя нетрезвую ночь, в панике рассылая своё резюме по разным адресам и на скорую руку набирая сопроводительные письма, в конце концов я всё же вырубился.

С утра я решил попробовать заработать хоть какие-то деньги прямо из дома, дабы с пользой провести время в ожидании собеседования.

На тот момент лучшим вариантом я посчитал заполнение опросников в интернете, которые за час работы дают пятидолларовые купоны в Сабвэй и прочее в этом роде. Увы, у меня нет никаких навыков, с помощью которых можно быстро заработать — что поделать?

Да и какие были варианты? Либо заполнять опросники, либо весь день рубиться в игры. Ну, с фастфудными купонами хоть на еду тратиться не придётся.

Спустя пять часов выполнения опросов мне жутко хотелось лечь спать. Это оказалось ещё скучнее, чем я ожидал. К тому моменту я накопил где-то 45 баксов деньгами и купонами.

9 долларов в час. Не сказать чтобы сильно меньше того, что я получал на работе. Я уже собирался было закрыть ноутбук и пойти развеяться в бар, но тут мой взгляд упал на объявление.

Странно, что я вообще его заметил… Отчего-то оно привлекло моё внимание. Малюсенькая рекламная плашка внизу страницы. Может, мне приглянулась её простота. Чёрный текст, аляповато набранный простецким шрифтом поверх совершенно белого фона, гласил: “Опросы за деньги”.

Что ж — по крайней мере, в прямоте им не откажешь. “Так уж и быть — пройду ещё один”, — подумал я. — “Хоть наскребу ещё чутка на выпивку”.

Я уселся обратно в кресло, кликнул по рекламе и приготовился к очередному раунду уныния. Первые несколько вопросов были довольно простыми. Даже не назвал бы их вопросами — так, сбор общей информации. Имя, возраст, профессия. Интересно, зачем им мой рост и вес? Хотя нет, не особо интересно.

Однако первый “настоящий” вопрос — совсем другая история. Не знаю, сколько я на него пропялился, выпучив глаза и приоткрыв рот.

Какого чёрта?

На экране, чёрным по белому, было написано: "Насколько сильно в данный момент вы желаете обернуться?"

Ниже — пять вариантов ответа, от “Совершенно не желаю” до “Непреодолимо”.

Не было объективных причин испытывать страх. Но я был напуган и сдерживал дыхание, стараясь уловить малейший звук за спиной. Тишина. Где-то минут через пять я набрался смелости обернуться. Ничего не обнаружив, я выдохнул с облегчением и посмеялся над собой.

Наверное, весь этот опрос — чей-то прикол, одна большая шутка. Я решил подыграть, выбрал наиболее нейтральный ответ и перешёл к следующему вопросу. “Почему вы хотели бы обернуться?”

Я ухмыльнулся и, немного помедлив, вписал в поле для ответа: “Не знаю”.

Третий вопрос:

“Представьте, что вы в самолёте. Помимо вас летит только один пассажир, и он сидит где-то позади. В определённый момент вы встаёте с кресла, направляясь в уборную, и попутно замечаете, что второй пассажир пропал. Вы проверяете единственный туалет на борту, но там никого. Что вы будете делать?”

Тут я снова вылупился на экран и просидел так с десять минут. Это какой-то странный личностный тест? Ведь так?

Я снова написал: “Не знаю”. Это был честный ответ. Не знаю. Как я должен был ответить на эту херню?

Не без интриги я перешёл к следующему вопросу.

“Вы очнулись в незнакомом лесу. Стоит ночь, и тусклый лунный свет — единственное, что позволяет вам видеть. За десять метров от вас виднеется хижина, слабо освещённая изнутри. Входная дверь приоткрыта, и на пороге стоит женщина. Она улыбается и жестом приглашает вас внутрь. Войдёте ли вы в хижину? Почему?"

Этот вопрос был не таким уж странным по сравнению с предыдущим, так что я всё еще тешил себя мыслью о том, что это всего лишь заковыристый тест личности. Я попытался ответить максимально честно и написал, что вошёл бы внутрь, потому как больше идти попросту некуда.

И снова я нажал на “Далее”. Наверное, не следовало.

Вопросы становились всё чуднее. В них не было никакой жести или особо интимных подробностей — ничего такого. Они... просто становились страннее. Диковинней. И всё больше и больше давили на психику. Если вам интересно, какого же чёрта я не закрыл опросник — я не смогу дать внятного ответа. Во мне поселилось необъяснимое, тревожащее ощущение, будто я не могу просто взять и перестать отвечать, и я никак не мог от него избавиться.

Вот парочка особо отличившихся вопросов:

"Представьте, что вы проснулись посреди ночи и обнаружили в своём доме лифт, которого раньше не было. Каждую последующую полночь его двери открываются на пять минут. За ними стоит точная ваша копия, с каждым разом всё более и более обезображенная. Каков ваш ход действий? Продолжите ли вы жить и терпеть, или зайдёте в лифт и покончите с этим?”

И:

"Вы спите в номере отеля, но резко просыпаетесь из-за того, что кто-то стучит в окно. Вы выглядываете через жалюзи и видите мужчину без глаз. Он прислоняется ртом к стеклу и просит вас немедленно убить женщину в ванной. Послушаете ли вы его?”

А вот один из самых неприятных лично для меня:

"Вы смотрите семейные видеозаписи вместе со своей матерью. На одной из кассет запечатлена сцена, в ходе которой вашу мать убивает человек в маске. Она просто смеётся, но ничего не говорит. Как вы думаете: это является поводом для беспокойства?"

В дополнение ко всей этой шизе, в реальной жизни тоже начали происходить странности. Спустя полчаса с начала опроса в мою дверь постучали. Я посмотрел в глазок: за дверью стоял мужчина. Он судорожно мотал головой, при этом глядя прямо на меня. По губам читалось отчётливое “нет”. Дверь я ему, конечно, открывать не стал.

Мне на телефон поступило по меньшей мере с десяток звонков от абонента “Аудитор”. Каждый раз он оставлял голосовое сообщение, но на записях монотонный голос просто называл цифры. Его трудно было расслышать на фоне громких помех. Хотя, если подумать, они больше походили на крики.

Прошёл час. Казалось, я вот-вот слечу с катушек. Я впал в ступор, не в состоянии заставить себя обернуться, хоть и не было оснований полагать, что за спиной кто-то есть. В какой-то момент из вентиляции донеслось тихое поскрёбывание, и я поспешил задвинуть её диваном.

Рано или поздно я добрался до конца опроса. Только это был уже не вопрос, а утверждение:

"Не впускайте их внутрь. Им нельзя верить".

Как по команде, в дверь снова постучали. Я подкрался, настолько бесшумно, насколько возможно, и глянул в глазок. По ту сторону стоял уже другой человек. Женщина лет двадцати пяти в тёплом пиджаке — притом, что на улице была тридцатиградусная жара. Из-за тёмных очков трудно было сказать, куда она смотрит. Постояв так некоторое время, она вынула из кармана бумажку и просунула её под дверь.

Я поднял её и прочитал.

"Оно лжёт. Немедленно покиньте квартиру".

Это было полчаса назад. Я никак не могу себя заставить посмотреть на экран ноутбука или на женщину за дверью. Да, она всё ещё там. Под дверью видны тени от её ног. Пару минут назад было слышно, как в спальне открылось окно, и я заблокировал дверь стулом. Сейчас из-за неё доносится невнятное бормотание.

Быть может, оказаться на дне — это не самое худшее, что может произойти.

И что мне теперь прикажете делать?
]]> 4V6fImuobN8jo2cUUYSK2018-06-28 21:34:57Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/4V6fImuobN8jo2cUUYSK#4V6fImuobN8jo2cUUYSK Автор: LostSummoner Источник: https://mrakopedia.org/ За стеной кто-то громко закричал, я вздрогнул и проснулся. Горела лампа, очки съехали на кончик носа, книжка валяется на полу. Следом за криком последовал глухой удар, будто что-то бросили на пол. И снова вопль. В углу у окн... All

Автор: LostSummoner
Источник: https://mrakopedia.org/

За стеной кто-то громко закричал, я вздрогнул и проснулся. Горела лампа, очки съехали на кончик носа, книжка валяется на полу. Следом за криком последовал глухой удар, будто что-то бросили на пол. И снова вопль.

В углу у окна, забравшись под полупрозрачные занавески, согнувшись в три погибели, сидел Пиявка.

- Ты опять этого старого алкаша донимал? - поинтересовался я, сев на кровати, пытаясь сообразить, который сейчас час. Приплюснутая морда, как у нетопыря, осторожно выглянула из-за занавески. Сосед продолжал орать.

- Вроде же договорились, что соседей справа и слева ты не трогаешь, - я откинул одеяло, потер глаза, свесил ноги с кровати. Пиявка выбрался из-за занавесок, хлопая своими огромными зелеными глазами, которые в темноте светились, как у кошки.

- Да я ж маленько, - ответил он мне словами того самого алкаша, который сейчас метался за стенкой. Вообще Пиявка мало разговаривал, однако со мной почему-то он мог выдавить из себя пару фраз, которых набрался от людей, живущих в нашем доме.

"Да я ж маленько" обычно говорил сосед заплетающимся языком, пытаясь дойти до своей квартиры, глупо улыбаясь разгневанным бабкам у подъезда. Он цеплялся за перила, кое-как преодолевал ступеньки, иногда уставал по пути на свой этаж, присаживался отдохнуть да и засыпал. Лифт в нашем доме не работал уже полгода, потому молодые мамаши с детьми кляли его на чем свет стоит, поскольку отдыхающий сосед на их лестничных клетках или посреди лестницы мешал пройти. Мне же это напоминало лотерею - никогда не знаешь на каком именно этаже силы покинут любителя выпить. Поначалу я тоже злился, однако потом наловчился перешагивать пьяное тело так, что это стало чем-то вроде ежедневной забавы. День без перешагивания соседа-алкаша даже становился несколько пустым.

- А если он помрет? - спросил я, зевая. Пиявка растянул рот, полный острых треугольных зубов, мол, разве кого-то это огорчит? Я покачал головой.

- Пойду чай пить, - сказал я, - вылезай давай, хватит изображать из себя несчастного. Ты его напугал больше, чем он тебя.

Пиявка издал звук, похожий на довольное урчание, выполз из-за занавески, распрямился. Когда он вставал во весь рост, то упирался своей косматой головой в потолок.

- Составишь компанию? - я открыл дверь в коридор, и Пиявка радостно замотал уродливой башкой, неуклюже переставляя свои худощавые ноги с выгнутыми назад коленками по направлению ко мне. Под "составить компанию" обычно понималось то, что Пиявка будет сидеть возле холодильника, напевать скрипучим голосом романс, который подслушал на неделе у пожилой соседки из квартиры напротив. Она его не видит, что хорошо, но частенько жалуется на посторонние шумы в квартире, если мы сталкиваемся у почтового ящика. Пиявка к ней ходил исключительно для того, чтобы послушать радио, от которого остальные жильцы дома избавились уже давным-давно.

Почему-то ему страшно нравились старые песни, которые он потом мог часами распевать, сидя у меня на кухне. Раньше меня это жутко раздражало, поскольку работаю на дому и вот такое фоновое сопровождение не добавляло очков к концентрации внимания. Потом же как-то научился абстрагироваться. Не знаю и зачем приходит ко мне, возможно, ему нравится тот факт, что для меня Пиявка не невидим, как для большинства людей. Вечером стабильно объявляется. Потому он и Пиявка. А как нашел себе развлечение в лице допившегося до чертей соседа за стеной, то может и чаще приходить. Например, утром. Погоняет всю ночь алкаша по квартире, доведет его до истерики и потом ко мне, сидит на балконе, пока не проснусь.

Я налил в чайник воды, поставил его на плиту. Под донышком заплясали синие огоньки. Пиявка устраивался на своем привычном месте, кряхтя и приспосабливая длиннющий хвост.

- Что нового? - я заглянул в холодильник. Существо подняло на меня взгляд.

- Скоро похороны, - прогудел Пиявка, с интересом наблюдая за мной. Я почесал затылок. Внутри холодильника разве что повесившейся мыши не хватало.

- Только не говори мне, что будет такая же хрень, как в прошлый раз, - я поморщился. Пиявка очень по-человечески пожал плечами. Возможно, он и был раньше человеком. Даже жил в одной из квартир, однако этого узнать мне не дано. Пиявка говорил, что мало помнит о том, как попал в дом. Не исключен и такой вариант, что его кто-то вынудил появиться и остаться.

- Похороны редко случаются, - Пиявка ковырялся крючковатым пальцем в том, что отдаленно напоминало нос на его морде, - нельзя пропускать такое событие.

Я выключил огонь под чайником, побрел в прихожую.

- В магазин схожу и вернусь, если хочешь, то подожди меня, - произнес я, натягивая ботинки. В ответ донеслось низкое, протяжное "угу".

Похороны сами по себе являются не самой хорошей штукой, в нашем же доме они еще усугубляются тем, что как только в одной из квартир появляется покойник, то все сущности, живущие в многоэтажке, собираются в подъезде у окна на третьем этаже. Их не так много, по пальцам пересчитать можно и ко всем я уже давно привык. Только вот ставки на то, кем станет покойник после похорон, всегда вводят меня в ступор. Стоят, орут так, что стекла дрожат, пытаются переспорить друг друга. Кто-то ставит на то, что мертвец вернется таким же, как они, кто-то говорит, что покойник как ляжет в могилу, так больше и не встанет. Громче всех всегда визжит Красная шапочка, девочка, которой снесло полголовы при несчастном случае еще, когда дом строился. Наверное, шаталась по стройке и произошло то, что произошло. Маленькая, щуплая, в осеннем пальтишке, полосатых колготках и лаковых ботиночках на небольшом каблучке. От ее лица остался только левый глаз, часть носа и рот, из которого вечно вытекает буро-красная жижа. Остальные сущности ее за это недолюбливают, мол, испачкаться несложно, когда с ней общаешься. Потому Красная шапочка живет на техническом этаже, вместе с привидением старухи, которое я видел от силы пару раз. Шапка всегда ставит на то, что мертвец вернется и присоединится к ним, причем еще ни разу не выиграла - новых сущностей не прибывало лет так десять точно.

Самым последним, кто примкнул к данному кружку по интересам, был Архимед, сутулый тощий парень в белой майке и вытянутых штанах. Он вскрыл себе вены в ванной, но не успел выключить воду, отключился и умер. А вода перелилась через край и затопила соседей. Архимед шмыгал носом, пытался почесать постоянно кровоточащие запястья, ставил на то, что мертвец останется в могиле. Пиявка говорил, что с ним можно пообщаться, по крайней мере, Архимед истекает кровью, а не непонятной жижей, да и прячет руки за спину, чтобы не доставлять неудобства собеседнику. Парень околачивается на пятом этаже. Наверное, жил там раньше.

Во время того, как делались ставки, можно было увидеть совершенно редкого гостя. Красивую девушку с копытами и с рогами, как у оленя. Я даже не смог придумать ей прозвища. Говорили, что она была замужем за заядлым охотником, который имел неосторожность приводить любовниц домой и там же хранить свое ружье. Собственно, несчастная сначала снесла головы супругу и его подружке, а потом отравилась в гараже угарным газом. Она обитала где-то на верхних этажах, до ужаса пугая их жителей цокотом копыт по утрам, и всегда ставила на то, что покойник вернется.

Была еще парочка мелких мальчишек-пакостников, выглядящих как маленькие дети с сильно вытянутыми шеями и конечностями. Всегда ставят на покой мертвеца. Вроде как их задушила собственная мать, пока они спали. Их любимым развлечением было шататься по квартирам и до икоты пугать маленьких детей. Ко мне тоже забредали, но я сказал им, что позову священника, если будут без дела слоняться у меня по квартире. Услышав про священника, пакостники больше не смели даже изредка совать нос в моё жилище. Слишком хорошо все помнили, как освящали квартиру на шестом этаже. Та сущность, что жила в ней, около часа металась по этажам, крича от неописуемой боли, которую никак не остановить. А когда все закончилось, то сущность растаяла в воздухе, изрыгая проклятия.

Пиявка тогда сказал, что все невидимые в доме слишком ценят свою послежезинь и никогда не доведут до появления белобородого человека с крестом в руках. Кстати, сам Пиявка ставил на то, что покойник вернется.

Уж не знаю, что именно сущности ставили на кон, но после похорон победителя вычислить было нетрудно по широченной ухмылке и задорно сверкающих глазам.

Надев шапку и намотав на шею шарф, я полез в шкаф за курткой, а обнаружил угрюмое лицо Архимеда, торчащее из стены.

- Чего надо? - протянул я. Парень мрачно смотрел на меня.

- Ты в магазин?

- Ну да, - я взял куртку, проверил в кармане ли кошелек.

- Купи кошачий корм или чего-нибудь в этом роде, - сказал Архимед, - там возле подъезда кошка давно сидит. Голодная, наверное.

- Ладно, - буркнул я,- только уйди, а?

Голова пропала.

Едва я вышел на улицу, как мне под ноги бросился трехцветный комочек.

- Привет, - поздоровался я с кошкой. Она терлась о мои джинсы, громко мурлыкая. Возле подъезда стоял небольшой фургончик, из которого полноватый мужчина вытаскивал коробки.

- Добрый вечер, - сказал он мне, улыбнувшись. Затем поставил коробку на асфальт, протянул мне руку. Я пожал ее.

- Добрый.

- Я ваш новый сосед, - почему-то гордо сказал мужчина. Не тот район, переездом в который можно гордиться.

- Поздравляю, - кивнул я, выдавив из себя ответную улыбку. Разговаривать с ним желания не было. Меня настораживала чересчур широкая улыбка. Хотя, возможно, со мной что-то не так, а с ним как раз все в порядке.

Ну, еда сама себя не купит, как и кошачий корм, потому после неловкой паузы и не менее неловкого прощания, я побрел в сторону круглосуточного магазина, поймав себя на мысли, что для переезда все-таки поздновато.

На обратном пути обнаружилось, что кошка пропала. Недовольно цокнув языком, я поднялся к себе на этаж, миновав почтовые ящики, возле которых захлебывалась в истерике Красная шапочка. С ней такое бывает, сидит себе, ревет, глотку надсаживает. А потом как ни в чем не бывало скачет по лестнице вверх-вниз. Я уже внимания не обращаю.

Пиявки на кухне не оказалось, как и головы Архимеда в шкафу, чему я несказанно обрадовался. Нечасто выпадает такой вечер, когда сущности разбредаются по своим делам и не суются ко мне в квартиру. До сих пор ума не приложу, что за прелесть они обнаружили в общении со мной, если это можно назвать общением. Например, я сижу за ноутбуком, занимаюсь проектом, в углу кто-то копошится. Спрашиваю, кто пожаловал. Если Пиявка, то путь себе и дальше возится, он, как я уже говорил, товарищ молчаливый. Архимед тоже многословностью не блещет, правда, иногда на него находит и он может несколько часов к ряду сидеть бубнить про какие-то вещи только ему понятные. Вот практически и все общение.

Я вновь включил конфорку под чайником, достал из магазинного пакета несколько упаковок лапши быстрого приготовления. Пока я вытаскивал банки с колой, над моей головой двигали мебель, коробки с вещами. Слышно было как тихо переговариваются между собой новые соседи. Даже и не знал, что квартира сверху продавалась. Я включил маленький телевизор. Вечерние новости.

Моё внимание привлек посторонний звук, внезапно возникший на фоне свиста закипающего чайника. Я резко крутанул ручку, регулирующую пламя конфорки, чтобы чайник поскорее замолчал. Звук же никуда не делся. Как будто кто-то скреб потолок длинными когтями, надеясь пробраться ко мне в квартиру. Я нахмурился, замер прислушиваясь. Звук перемещался по всей поверхности потолка, словно скребущийся нащупывал наиболее уязвимые места, где проникнуть ко мне будет проще простого.

Но тут звук перекрыл ор телевизора, который включили новые соседи. Я вздохнул с облегчением. Какая странная вещь. Меня не напрягают сущности, бродящие по квартирам и подъезду, однако какой-то непонятный звук заставил все моё тело сжаться, подобно пружине, готовящейся резко распрямиться. Да наверняка соседи просто проверяли на прочность напольное покрытие, всего-то.

После незамысловатого ужина, состоявшего из лапши и нарезанных к ней сосисок, я отправился в гостиную, где находился стол с рабочим ноутбуком. Спать не хотелось совершенно, потому что я прекрасно поспал днем. Только поработать тоже не удалось, поскольку в углу сидели те пакостники с вытянутыми шеями.

- Мы же вроде договаривались, ребят, - вздохнул я. Пакостники испуганно таращились на меня своими глазами, похожими на черные угольки.

- Давайте вы не будете отвлекать меня, а просто пойдете туда, где чаще всего бродите, - я сел за стол. Пакостники поджали губы, втянули шеи в плечи практически синхронно.

- Да вы чего? - удивился я, нацепив очки.

- Ходит там, - один из них указал неестественно длинной рукой в сторону входной двери, - ищет.

- Кто ходит?

Один из мальчишек затравленно смотрел на меня, прижимаясь к своему брату.

- Злой. Такой злой, что почернел от злости.

Мне стало немного не по себе. В воздухе повисла звенящая тишина. Но ее вдруг нарушил тот самый скребущийся звук, который я слышал на кухне. Мальчишки подняли головы к потолку.

- Вам-то чего бояться? И почему вы вообще ко мне притащились?

Звук действовал на нервы. А вот ответа от пакостников я не услышал.

- Ладно, если хотите, то сидите здесь, - я достал наушники. Пакостники так и смотрели на потолок, но затем их головы повернулись к окну. У меня душа ушла в пятки. Я вскочил со своего места, подошел к окну, резко задернул шторы. Одно дело общаться с теми сущностями, которые тебе давно знакомы. От них вреда почти никакого, если нервная система не расшатана.

Звук пробежался постукиванием с обратной стороны стекла, замер на мгновение. Перескочил на стену. Свет потух и вновь зажегся.

Я поднял глаза к потолку.

Звук прошуршал прямо за затылками мальчишек.

Пакостники не успели никуда деться, как из стены высунулись две длинных черных руки, заканчивающихся загнутыми когтями, ухватили мальчишек за шеи и утащили под истошный вопль перепуганных детей.

Я отшатнулся назад. Крик было слышно еще несколько секунд, затем он оборвался.

Стало так тихо, как бывает в знойный полдень перед тем, как стена дождя обрушивается на раскаленный асфальт.

В ушах стучали барабаны, сердце грозилось выпрыгнуть из груди.

- Что за черт? - прошептал я, подойдя на ватных ногах к креслу и кое-как опустившись в его объятия. Однако обычно мягкое сиденье теперь казалось утыканным иголками. Свет моргнул.

Из стены, у которой буквально минуту назад сидели мальчишки, появилась безобразная вытянутая морда с разверстой пастью, из которого на меня смотрело лицо одного из пакостников. Морда хрипло смеялась, проглотила лицо.

Глаза, похожие на два палящих солнца, смотрели сквозь меня. Вслед за мордой из стены показалась длинная шея, после - и широкие плечи вместе с теми самыми руками, утащившими пакостников.

Я с трудом сглотнул, вжимаясь в кресло. Язык прилип к нёбу.

Существо же, полностью выйдя из стены, вальяжно прошлось по ковру и исчезло в коридоре, нервно махнув упругим хвостом-хлыстом с кисточкой на конце.

Создание шло медленно, переваливаясь с ноги на ногу, будто каждый шаг давался ему с трудом. Создавалось впечатление, что несмотря на худощавое тело, оно весило тонну, не меньше, хотя до этого явно передвигалось весьма прытко и ловко.

Преодолевая желание закричать от страха, я встал и поплелся следом за чудовищем. В коридоре никого не было.

Я оперся о стену, выдохнув. Что же это получается? Существо либо не заметило то, что я его вижу, либо не считает меня кем-то, представляющим угрозу.

Наспех набросив на плечи куртку и натянув ботинки, я выскочил в подъезд. На лестничной площадке никого не было, только лампы жужжат под потолком. Внизу все еще рыдала Красная шапочка. Я побежал к ней, перепрыгивая сразу по две-три ступеньки.

Девчонка по-прежнему сидела возле почтовых ящиков. Ее исступленные рыдания сменились приглушенным хныканьем. Так капризничают маленькие дети, когда у них что-то болит, но что именно - сказать не могут, просто болит и они ноют.

- Почему ревешь? - спросил я, опираясь на перила. В боку закололо, дышалось нелегко. Уцелевший глаз девчонки воззрился на меня с изумлением, а из приоткрытого рта потекла та самая жижа. Тут я заметил, что Красная шапка как будто что-то прижимает к себе.

- Что у тебя там? - я сделал шаг вперед, и, не дожидаясь ответа, задал еще один вопрос, - ты его видела?

Шапка кивнула, и вытянула вперед то, что осталось от ее правой руки. От рваной раны словно шел темно-красный пар.

- Оно хотело съесть кошку, - произнесла девчонка, вытирая жижу с подбородка, - представляешь?

Она снова заплакала. Кое-как отдышавшись, я сел на пол возле нее. К сожалению, я не мог ничем ей помочь. Даже коснуться или обнять, чтобы хоть как-то облегчить боль. Почему-то мне казалось, что такая боль, которую испытывала она, была в сто раз сильнее той, что была знакома мне.

- А где кошка? - поинтересовался я, пытаясь отвлечь девчонку.

- Убежала, - Шапка шмыгнула остатком носа, снова вытерла подбородок, - слушай, почему ты всех нас видишь?

- Треснулся башкой в детстве, - я прислушивался к звукам подъезда, - когда свалился с дерева.

- Неприятно, наверное, - произнесла девчонка.

- Ну не настолько неприятно, как могло бы быть, - я невольно посмотрел на ее голову. Девчонка сначала изумленно взглянула на меня, а потом расхохоталась, забыв про руку. Наверное, грусть от осознания того, что ты умер на стройке и что покинуть это место никак не получается, была сильнее всех других.

Сквозь двери лифта протиснулся Пиявка.

- Кажется, что у нас появился новый сосед, - прогудел он. Пиявка выглядел несколько растеряно.

- Да, и мы уже успели с ним познакомиться, - Красная шапочка снова прижала к себе руку, метнув на меня испуганный взгляд, мол, не выдам ли то, что произошло?

- Рогатая сказала, что тварь опасна, - Пиявка вышел целиком из лифта, задрал голову к потолку, словно что-то высматривая, - из тех, которых люди таскают за собой из дома в дом, чтобы они кормились такими, как мы, а взамен эти уродцы приносят что-то полезное.

- Например? - я поправил очки, закусил нижнюю губу. Я не знал, стоит ли сейчас сказать о том, что произошло с пакостниками?

- Я таких ни разу не встречал еще, - Пиявка задумчиво потер то место, где у людей бывает подбородок, - этот сильный, сразу начал искать кем покормиться.

- Что они дают людям? - нетерпеливо ерзая на своем месте, поинтересовался я.

- На что договорятся, то и дают, - Пиявка медленно подошел к девчонке, видимо, поняв, что с ней случилось, - иногда они могут жрать живых.

Я внимательно смотрел на Пиявку, начиная сомневаться в том, что он когда-то был человеком. Вот все остальные да, они больше похоже на тех, кто жил и умер.

- Живых? - удивленно переспросил я. Пиявка неопределенно кивнул.

- Не так, как ты это себе представляешь. Они питаются энергией, а не плотью.

Я невольно присвистнул.

- Их убить-то можно?

Пиявка сел возле девчонки, взял ее за покалеченную руку. Она сморщилась.

- Не знаю, - он пожал плечами,- знаю только, что просто так они не появляются. У людей, что им хозяевами приходятся, обязательно есть предмет, к которому эти уродцы привязаны.

Пиявка замолчал, глядя куда-то перед собой.

- И? - мне хотелось его потормошить, чтобы он быстрее отвечал на вопросы.

- Ну если его забрать, то ты станешь хозяином и сможешь приказать уродцу проваливать.

Я поджал губы.

- Как этот предмет выглядит?

По лестнице спустился Архимед. Вид у него был мрачнее обычного.

- Где эти два дебила? - он хмуро смотрел на нас, спрятав ладони в карманах штанов. Я по неосторожности прикусил язык. Рот наполнился солоноватым вкусом крови.

- Что за собрание тут? - Архимед оглядел нас с ног до головы. Пиявка вкратце рассказал о сложившейся ситуации. Архимед и бровью не повел.

- Значит, нужно найти тех, с кем эта тварь прибыла.

Я поднял руку.

- Искать не надо, все предельно просто. Но мне нужна подстраховка.

----

Когда мой новоявленный сосед сверху открыл дверь, то по его лицу я понял, что ничего хорошего ждать от него не придется. От былой радости от переезда, которую я наблюдал у подъезда, не осталось и следа. И час-то не самый поздний. При виде меня сосед мотнул головой, мол, зачем пожаловал.

- Здравствуйте еще раз, - сказал я, натужно улыбнувшись, параллельно пытаясь заглянуть ему за спину. Той образины, что сожрала пакостников, я не увидел. По крайней мере, в коридоре было пусто. Работал телевизор, слышно как женский голос в одной из комнат что-то живо обсуждает с молчаливым собеседником. Наверное, супруга общается с кем-то по телефону.

- Я ваш сосед снизу, - пробормотал я, протянув правую руку. Пиявка миновал соседа, невежливо пройдя сквозь мужчину. Тот поморщился. Да, неприятно. Когда сущность проходит насквозь, то появляется ощущение, будто вышел на мороз без куртки. Но оно очень быстро проходит.

- И что мне делать с этой информацией? - сосед мрачно смотрел на меня сверху вниз, проигнорировав попытку рукопожатия.

- Вы меня заливаете, - набравшись храбрости, произнес я. Мужчина нисколько не поверил в мои слова.

- Свали отсюда, пока я не вызвал полицию,- посоветовал он, намереваясь захлопнуть дверь перед моим носом, - ты больше на наркомана похож, чем на чьего-то соседа.

- Кого вы с собой притащили? - спросил я. Раз уж похож на наркомана, то и вопросы будут соответствующие. Но если это их вина, что сейчас по дому таскается паразит, способный питаться энергией людей, то реакция будет незамедлительной.

И я оказался прав. Лицо мужчины вытянулось от удивления.

- Проваливай! - прошипел он, однако его глаза расширились в испуге, что кто-то еще знает его маленький секрет, кроме домашних.

- Ага, как же! - я подставил ногу, чтобы дверь не смогла закрыться. Сосед ударил дверью со всей силы. Я задохнулся от боли.

Сосед метнул на меня гневный взгляд, я же ребром ладони ударил его в кадык. Да, после падения с дерева некоторые решения не являются удачными, и у меня часто хромают причинно-следственные связи. Меня даже посещали мысли о том, что на самом деле я тогда свернул шею и оказался в гробу на ухоженном кладбище неподалеку от нашего дома, но нет, окружающие опровергали эту теорию. Однако как бы мне не хотелось проверить правдивость предположений и отыскать свою могилу, на кладбище я старался не соваться из-за любопытных или наглых мертвецов.

Мужчина даже не дернулся, а потом поднял руку, ткнул пальцами мне в глаза. Я согнулся, заорав от боли. Сосед затащил меня в квартиру, пока я чертыхался и проклинал все на свете. Пока он о чем-то бубнил, а я все также ругался в полусогнутом состоянии, один глаз удалось приоткрыть и увидел небольшую табуретку. Я буду гореть в аду или останусь бродить в этой многоэтажке после смерти, что даже хуже ада, вот честно. Я схватил табурет, резко разогнулся и с размаху ударил мужчину в лицо. Женский голос как ни в чем не бывало продолжал болтать.

Пиявка выглянул в коридор.

- Паразита тут нет.

Я нагнулся к соседу.

- Что мне искать?

Сосед кряхтел, пытаясь встать, но я сел сверху на его грудь.

- Задушу, если не скажешь к чему привязали эту гадину!

Сосед набрал воздуха в легкие и заорал что есть силы. Болтовня оборвалась, в коридор вылетела женщина с полотенцем на голове. Увидев меня, она сначала встала как вкопанная, а потом сняла с головы полотенце.

- Пошел прочь!

Она подбежала ко мне и наотмашь хлестнула по лицу полотенцем. Больно, но терпимо.

Я встал, подошел было к ней, занес руку для удара. Сосед тем временем подполз ко мне сзади, ухватил за ногу и что есть силы дернул. Я грохнулся на пол. Голова загудела, в ушах зазвенело. Женщина нагнулась ко мне, я схватил ее за волосы, ударил головой об стену. Она упала, воя от боли и причитая. Я вновь вернулся к мужчине.

- Просто скажи что мне искать и я уйду!

Мужчина плюнул мне в лицо, за что схлопотал оплеуху. Сделав вид, что ладонь совсем не горит, я снова спросил:

- Что искать?

- Нашел, - донесся низкий голос Пиявки из спальни в конце коридора. Я подскочил, понесся в комнату, как вдруг передо мной возникло то самое существо, сожравшее пакостников. Глаза, горящие злым огнем, теперь смотрели прямо на меня. Оно поднесло когтистую руку к моей шее и сомкнуло пальцы.

Прикосновения я не ощутил, однако в голове вспыхнул водоворот воспоминаний. Моё падение с дерева пронеслось перед глазами раз сто. Коленки подкосились и я почти упал, только какая-то неведомая сила удержала меня на ногах.

Картинки все мелькали. Вот я стою, окруженный своими одноклассниками, они по очереди бросают в меня то камушек, то плюют, норовя попасть на волосы. Слышу как они смеются и называют умалишенным, больным идиотом. Я плачу и прошу прекратить. Тогда, в реальности, меня пришла забирать бабушка. Здесь же, в коридоре, смех и издевки не имеют ни конца, ни края.

Меня сторонятся одногруппники и из-за этого приходится перевестись на заочное обучение. Затем пришел черед коллег говорить, что я странный, потому срочно начинаю искать работу, позволяющую работать из дома. Первое время не выхожу никуда, не общаюсь с родными. Для них я обуза, отсталый ребенок, которому все время мерещились мертвые люди и жуткие существа, скребущиеся по ночам в углах комнаты. Но дом, в который я переехал, населен не только людьми, но и теми же сущностями, устраивающими тотализатор, каждый раз, когда происходят похороны.

Самое смешное то, что, не найдя общего языка с живыми людьми, я понял, что легче всего удается находить его с мертвыми. Ну и теми, кто периодически скребется по углам квартиры.

Прикосновение паразита начинает обжигать, и мне становится больно.

С глухим стуком что-то падает к моим ногам. Паразит тоже видит, что там лежит крупная старинная заколка, украшенная янтарем. К украшению бечевкой примотана какая-то бумажка. Соседи испуганно таращатся на того, что пришел со мной.

Они его видят.

Пиявка неторопливо подходит к паразиту сзади, ухватывает его рукой за голову и оттягивает от меня. Паразит пытается вырваться. Тщетно.

Освобождаюсь от руки существа, нагибаюсь и поднимаю заколку с пола. Сосед ползет ко мне, как и его женщина. Но происходит нечто странное. Коридор словно удлиняется и ползти до меня целую вечность. Снимаю с заколки бечевку, разворачиваю бумажку.

- Я стою в темноте и я говорю с тобой, - произношу вслух. Паразит дергается, замирает, становится на четвереньки, подбирается ко мне.

- Я ищу твоей силы и коварства, - продолжаю я, а по моим щекам льются слезы, - приходи и забери с собой во мрак, как и всех врагов моих. Как и твоих.

Паразит прикрыл глаза, издал странный клокочущий звук. Пиявка же спокойно смотрел на меня, время от времени поглядывая на образину, стелющуюся у моих ног.

- Ты, тот, кто страшнее и хитрее самой ночи и всех детей ее - вот моя рука, - я вытер слезы рукавом, но они все не останавливались. Вдруг почувствовал, как мне становится страшно.

- Я дам тебе свое имя, ты дашь мне свое.

Внутренности буквально сковало льдом.

- Я стою в темноте и темнота во мне говорит с тобой. Забирай.

Паразит вскочил на ноги, его рука вошла по локоть в мою грудь. Сердце как будто остановилось. Все, что я увидел до того, как потерять сознание, были сверкающие янтари глаз чудовища.

----

Соседи съехали на следующий же день. Я слышал, как они в спешке собирают вещи, ходя туда-сюда по квартире. Пиявка сидел на своем привычном месте возле холодильника. Сегодня обошлось без романсов, только он не сводил с меня своих глаз.

- Надо было сразу сказать, что мальчишек сожрали, - протянул он. Я насадил на вилку кусок сыра, не успевшего расплавиться на макаронах, которые я разогрел в микроволновке.

- Почему-то не получилось, - я нахмурился, вздохнул. Кусок в горло не лезет после вчерашнего. Паразиту было велено убираться за пределы дома и питаться кем-нибудь другим, но никак не теми, кто проживает со мной под одной крышей.

Пиявка подпер голову, горестно вздохнул.

- Так когда похороны? - спросил я, посмотрев на уши существа. Рваные, будто поучаствовал не одной драке.

- Скоро, - Пиявка смотрел на потолок.

- И кого хоронить будут?

- Увидишь, - Пиявка оскалился, - догадаться нетрудно.

Из подъезда донеслось пьяное пение. Это сосед тащился к себе домой, с трудом преодолевая ступеньки.

- Почему не сказал, что ты такой же паразит, только оставшийся без хозяина? - поинтересовался я, встав со стула и отправляя содержимое тарелки в мусорное ведро. Пиявка пожал плечами.

- Мог сказать хотя бы, что ты еще умеешь передвигать предметы, - сама тарелка оказалась в раковине, - это полезное качество. Помогал бы с уборкой.

Пиявка затянул романс про опадающие розы и умирающих соловьев. В стену просунулась голова Архимеда.

- В магазин не собираешься?

Я удивленно посмотрел на него.

- Там кошка вернулась.
]]> sX4KaNO1HR4VAZsJ4tnW2018-04-25 13:16:17Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/sX4KaNO1HR4VAZsJ4tnW#sX4KaNO1HR4VAZsJ4tnW В 2004 году пользователь японского форума 2ch впервые запостил в середине треда под названием "Расскажите о странных событиях вокруг вас: 26-ой тред" ---- 98 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:14 Возможно это всего лишь мое воображение, но ничего если я расскажу? 99 :Аноним... All

В 2004 году пользователь японского форума 2ch впервые запостил в середине треда под названием "Расскажите о странных событиях вокруг вас: 26-ой тред"
----

98 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:14
Возможно это всего лишь мое воображение, но ничего если я расскажу?

99 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:16
Валяй.

100 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:18
>>98
В чем дело?

101 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:18
Я еду в поезде уже давно, и что-то странное происходит..

104 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:19
Хм..

107 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:23
Это тот же поезд, на котором я обычно еду, но он должен был остановиться на моей станции по крайней мере 20 минут назад. Он обычно останавливается через 5, или 7-8 минут максимум. Кроме меня здесь еще пятеро человек, но все они спят.

108 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:23
Ты не собираешься сходить с него?

111 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:25
Ты уверен что это не экспресс, или что-то в этом роде?

112 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:25
>>107
Скоростной поезд, да?

114 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:29
Как вы и сказали, вполне может быть что я села не на тот поезд. Я побуду здесь еще немного. Если что-то странное случится, то я спрошу у вас совета.

115 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:35
Почему бы тебе пока не пойти вперед и не поискать кондуктора?

116 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:40
Да, было бы ужасно если бы с кондуктором что-нибудь случилось. Сходи проверь!

118 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/08 23:44
Не похоже что мы скоро остановимся, так что я пойду и проверю.

126 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:00
Здесь жалюзи или что-то вроде того на окнах так что я не вижу никакого кондуктора. Я на частной железной дороге Сидзуока.

131 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:02
>>126
Почему бы тебе не постучать в окно?

137 :Хасуми:2004/01/09 00:08
Я так и сделала, но ответа не было.

146 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:13
Ты можешь увидеть что-нибудь из окна?
Названия станций или хоть что-то?

153 :Хасуми:2004/01/09 00:19
Мы немного замедлились после тоннеля. Хотя обычно здесь его нет..Этот поезд идет со станции Син Хамамацу.

156 :Хасуми:2004/01/09 00:23
Похоже что мы остановились на станции.

157 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:24
Ты не собираешься сходить с поезда, нет?

160 :Хасуми:2004/01/09 00:25
Мы остановились на станции Кисараги. Должна я выйти? Я не слышала об этой станции раньше.

162 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:26
Ты должна сойти, несомненно.

165 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:28
Оставайся до конечной.

166 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:29
Наверняка он уже уехал.

161 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:26
>>Хасуми
Когда твой поезд ушел?

167 :Хасуми:2004/01/09 00:29
Я сошла. Эта станция совершенно безлюдна. Поезд, с которого я сошла, ехал с 11:40.

168 :Телохранитель Мачиды:2004/01/09 00:30
Я не могу найти ничего о станции Кисараги.
Ладно, это ведь значит что поезд Хасуми ехал час?
Неважно, я пошел принимать ванну.

170 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:32
Станция Кисараги нигде не упоминается..

176 :Хасуми:2004/01/09 00:34
Я хотела вернуться, поэтому искала расписание, но ничего не нашла. Поезд еще здесь- может мне лучше сесть обратно? ..блин, пока я это писала он уже ушел.

181 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:36
Здесь есть какие-нибудь здания с людьми поблизости?
Сегодня так холодно, будь осторожна.

182 :Хасуми:2004/01/09 00:36
Я пойду и поищу такси. Спасибо вам.

183 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:36
Хорошая идея.
Будь осторожна.

185 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:39
Последний ночной поезд, прибывающий на безлюдную станцию. Удачи тебе с такси, ага.

186 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:41
Итак, Хасуми стала обитателем параллельного измерения!

187 :Хасуми:2004/01/09 00:41
Здесь нет такси, и вообще нет никого. Что мне делать?

190 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:43
>>187
Найди станционного смотрителя или ИДИ в полицейскую будку!

191 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:43
Набери 110 (Полиция.)

193 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:43
Может позвонишь и закажешь такси?

194 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:43
У тебя нет выбора кроме как искать полицейскую будку.

195 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:44
Если тут есть поблизости телефон, поищи в справочнике номера вызова такси.

204 :Хасуми:2004/01/09 00:48
Я позвонила своим родителям и попросила приехать за мной, но они тоже не знают где находится станция Кисараги. Они казали что поищут ее на карте и приедут за мной, но я немного напугана.

209 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:50
А другие пассажиры?
Только ты сошла с поезда?

213 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:52
>>Хасуми
Я погуглил название станции, но тоже ничего не нашел. Ты уверена что ты в соседстве Син Хамамацу?
Попробую Yahoo.

214 :Хасуми:2004/01/09 00:53
Я поискала телефонную будку, но тут нет ни одной. Другие пассажиры не сходили с поезда, так что я теперь одна. Станция точно называется "Кисараги".

217 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:56
Иногда автоматы находятся вне станций.

220 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:56
Почему бы тебе не сойти со станции ненадолго?

221 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:57
После небольшого исследования,
я узнал что станция может быть написана как “鬼” (демон) и читаться как "Кисараги"...

225:Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:00
>>221
Станция демона..
~Жуууть.

218 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 00:56
Ты что, задрот? Когда я погуглил, то наткнулся на игру.

223 :Человек-мобильник:2004/01/09 00:59
Запости названия станций до и после Кисараги. Не верю чтобы там не было никаких карт или знаков.

229 :Хасуми:2004/01/09 01:01
Что ты имеешь ввиду под игрой? Нет, названий станций нигде нет.

249 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:08
Иди домой вдоль рельс.

256 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:11
Если побежишь, то можешь догнать поезд!

258 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:11
Это же станция, тут же должны быть дома рядом, верно?

259 :Хасуми:2004/01/09 01:12
Ты прав. Я запаниковала и не подумала об этом. Я пойду вдоль рельс и буду ждать звонка родителей. Я пыталась поискать информацию через i-mode, но сервис выдавал ошибку. Я хочу домой.

261 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:12
>>257
Выдумка это или нет, я приложу все усилия чтобы разгадать это.

280 :Хасуми:2004/01/09 01:18
Здесь действительно ничего нет. Я вижу только горы и поля. Но я считаю что если я пойду вдоль рельс, то попаду домой, так что я постараюсь. Спасибо вам. Я не против если вы считаете что я все выдумала, но могу я снова попросить помощи в случае чего?

283 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:18
>>280
Конечно.
Теперь просто будь осторожна.

285 :Телохранитель Мачиды:2004/01/09 01:19
~Конечно
Следи чтобы у тебя батарейка в телефоне не села. Это теперь твой спасательный трос.

286 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:19
>>280
Не потеряйся по дороге и будь осторожна в туннеле.

296 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:22
Дойдут ли сигналы до места, где ничего нет?
Лучше останься на станции.

303 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:24
Совсем одна ночью на безлюдной станции.
Возможно скоро огни погаснут и будет хоть глаз выколи.

304 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:25
Вдоль рельс таки темнее. Впереди ведь туннель, правда?

305 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:25
Все-таки, было бы безопаснее остаться на станции до рассвета.

308 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:26
Это плохо.

317 :Хасуми:2004/01/09 01:30
Мне позвонил отец. Мы немного поговорили, и он сказал если я действительно не знаю где я, то мне нужно набрать 110. Я немного колеблюсь, но все-таки позвоню им и попрошу найти меня.

358 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:43
Мне кажется будет легче идти когда посветлеет.

361 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:45
Ты будешь ждать одна посреди ночи?
В незнакомом, таинственном месте...

362 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:46
>>361
А вы сможете пройти туннель посреди ночи?
Шоссе не менее незнакомое и таинственное место.

363 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:46
Ты правда сумеешь идти одна по незнакомой дороге в такой холод?

380 :Хасуми:2004/01/09 01:55
Я позвонила 110 и изо всех сил пыталась обьяснить свою ситуацию, но полиция подумала что это розыгрыш и очень рассердились. Я испугалась и извинилась...

382 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:56
>>380
С чего бы тебе извиняться?
Просто сдайся уже.
Жди первого утреннего поезда.

388 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:58
Здесь есть хоть что-то вокруг станции?

386 :Хасуми:2004/01/09 01:57
Я слышу что-то издалека, что напоминает по звуку барабаны тайко и бубенчики. Я правда не знаю что еще делать.

391 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 01:58
Просто вернись на станцию, Хасуми.
Если теряешься, то всегда надо возвращаться откуда начинал.

395 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:00
Это просто начало...

396 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:00
Барабаны тайко и бубенчики?
(´･ω･`)　Бам Бам Дзыннь Дзыннь

400 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:01
У них наверное фестиваль или вроде того.

401 :Хасуми:2004/01/09 02:01
Вы можете думать что я вру, но я так напугана что даже оглянуться не могу. Я хочу вернуться на станцию но просто не могу обернуться.

406 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:03
>>401
Беги. Не смей оглядываться.

420 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:08
Ты не сможешь вернуться на станцию, никогда.
Тебя утащат.
Просто беги в тоннель!
Это ближе чем ты думаешь.

422 :Хасуми:2004/01/09 02:09
Я слышала что кто-то позади меня крикнул, "Эй! Опасно идти вот так по рельсам! Остановись!". Я думала это был станционный смотритель, но когда я обернулась то увидела мужчину с одной ногой примерно в десяти метрах от меня. Потом он исчез. Мне страшно, я не могу шевельнуться.

426 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:11
>>422
Вот поэтому я сказал тебе не оборачиваться. Беги.

423 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:09
>>Хасуми-тан.
Успокойся и послушай меня, ладно?
Иди на звуки тайко.
Должен быть кто-то, кто играет на этих барабанах.

424 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:10
>>420
Куда это ты направляешь нашу Хасумин?

433 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:12
>>424
Ты неправ, Хасумин сейчас заберут.
Так что если ты хочешь вернуться, вернись сейчас.

428 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:11
Если это была одна нога, то как ты поняла что это мужчина?

429 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:12
>>428
…Она имела ввиду одноногого мужчину, идиот.

436 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:13
Наверное это был мужчина, потерявший свою на этих рельсах.

435 :Хасуми:2004/01/09 02:13
Я не могу идти и не могу бежать. Звук барабанов все ближе.

445 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:17
>>Хасуми
Просто подожди до утра.
При свете дня тебе не будет страшно.

446 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:17
Ты не должна была сходить с поезда.

452 :Хасуми:2004/01/09 02:20
Я еще жива. От падения у меня пошла кровь и я сломала каблук. Не хочу умирать.

487 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:32
Одно известно точно- дела лучше не пойдут.

488 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:32
>>Хасумин
Если ты сможешь пройти через туннель, все будет хорошо.
Как ты выйдешь оттуда, дай нам знать.

492 :Хасуми:2004/01/09 02:35
Я позвонила домой. Отец сказал что позвонит в полицию, но звук все ближе.

500 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:38
Молись чтобы этот звук был не от поезда.
Хотя может уже поздно.

516 :Хасуми:2004/01/09 02:45
Я дошла до входа в тоннель. Называется "Исакан". Звук приближается, так что я соберусь с духом и пойду. Если я выберусь, то выйду на связь.

520 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:46
>>516
Удачи

522 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 02:47
Это конец.
Поезд и станция исчезли.
Теперь некуда вернуться.
Не за кем идти.
Звук лишь иллюзия, созданная тобой.
Беги на другую сторону тоннеля.
Если остановишься, то будешь заперта между мирами, брошенная страдать.

562 :Хасуми:2004/01/09 03:10
Я вышла из тоннеля. Здесь кто-то стоит неподалеку. Похоже я поступила правильно, слушаясь вас. Спасибо вам. Мое лицо опухло от слез, меня можно спутать с монстром.

566 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:11
Стой, Хасуми!
Не подходи!

569 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:12
Стой, я говорю! Это не к добру.

570 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:12
Кто-то стоит там в такое время?
Это подозрительно.

586 :Хасуми:2004/01/09 03:20
Простите за беспокойство. Этот добрый человек предложил подбросить меня до ближайшей станции. Вроде здесь рядом какой-то бизнес-отель. Спасибо вам всем большое.

588 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:21
Хасумин, я хочу спросить у тебя кое-что еще.
Где ты? Спроси у доброго человека название города.

590 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:21
Он правда добрый?
Он может быть страшнее всего остального.

593 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:23
Ну, как-то так.
И что это за место?

596 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:25
Звучит подозрительно.
Почему он рядом с рельсами все это время?
Уверен, он прятал тело или еще что-то.
Тогда он встретил тебя, Хасумин..
Беги!!!

606 :Хасуми:2004/01/09 03:29
Когда я спросила название этого места, он ответил "Хина". Не знаю, поверите ли вы мне.

607 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:29
Хасумин, выйди из машины!

610 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:29
Извини, Касумин(!). Где находится Хина?

621 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:36
Это странно.
Для чудика, подвозить девушку, идущую вдоль рельс все это время.
Интересно что он сделал.

623 :Хасуми:2004/01/09 03:37
Мы идем к горам. Не знаю, есть ли тут место, где можно поставить машину. Он больше не говорит. Совсем.

627 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:40
Ничего хорошего из этой встречи не выйдет.

628 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:41
Может он не говорит, потому что ты в телефон пялишься все время?

629 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:41
Ты сказала родителям что вышла из тоннеля?

631 :Аноним у тебя за спиной:2004/01/09 03:41
Милая Хасуми
Прошу, набери 110
Это могут быть твои последние слова.

635 :Хасуми:2004/01/09 03:44
Батарейка почти села. Все становится немного странным, так что я побегу при первой же возможности. Он начал бормотать чушь себе под нос. Я делаю свой шаг. Телефон может понадобиться позже, так что это мой последний пост.


// После этого поста "Хасуми" больше не появлялась.
]]> yZIZboASJhtSZlc7Z5S22017-12-20 16:52:25Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/yZIZboASJhtSZlc7Z5S2#yZIZboASJhtSZlc7Z5S2 [28.01.2016 12:43:28] димас: клевую книгу недавно скачал [28.01.2016 12:43:39] димас: второй час читаю, не могу оторваться [28.01.2016 12:43:53] Thunderbolt: Фэнтези? [28.01.2016 12:44:01] димас: не, фантастика [28.01.2016 12:44:10] димас: типа жизнь инопланетника в родной среде ... All

[28.01.2016 12:43:28] димас: клевую книгу недавно скачал
[28.01.2016 12:43:39] димас: второй час читаю, не могу оторваться
[28.01.2016 12:43:53] Thunderbolt: Фэнтези?
[28.01.2016 12:44:01] димас: не, фантастика
[28.01.2016 12:44:10] димас: типа жизнь инопланетника в родной среде
[28.01.2016 12:44:24] Thunderbolt: Как в Звёздных Войнах, что ли? Космические корабли бороздят Большой театр?
[28.01.2016 12:44:32] димас: не, рыцарей-джедаев там нет
[28.01.2016 12:44:38] димас: обычная жизнь обычного ксеноса, пресная даже
[28.01.2016 12:44:45] Thunderbolt: Что ж ты за неё так плотно засел?
[28.01.2016 12:44:57] димас: сам не могу объяснить
[28.01.2016 12:45:04] димас: мир описывается интересный, но скукотища порою целыми страницами прет
[28.01.2016 12:45:11] димас: даже самому герою скучно от такой жизни
[28.01.2016 12:45:15] димас: а читается все равно влет
[28.01.2016 12:45:27] Thunderbolt: А как книжка-то называется?
[28.01.2016 12:45:45] димас: "грузовой поток", автор упадов андрей.
[28.01.2016 12:46:31] Thunderbolt: Чё-то не нагугливается нихрена.
[28.01.2016 12:46:41] димас: на ссыль
[28.01.2016 12:46:52] Thunderbolt: Не открывается.
[28.01.2016 12:47:34] димас: ну чорт, что за подстава
[28.01.2016 12:47:48] димас: хотел скинуть файл, но чего-то приложение глючит
[28.01.2016 12:47:55] димас: короче
[28.01.2016 12:48:02] димас: книга потрясная
[28.01.2016 12:48:12] димас: траблы с ссылкой пройдут, скачивай обязательно
[28.01.2016 12:48:17] димас: или если в книжном найдешь
[28.01.2016 12:48:32] Thunderbolt: Уговорил, поищу. Уф, прямо как рекламный бот нахваливаешь. Твой аккаунт там не ломанули часом? Потрясная, потрясная - никакой конкретики.
[28.01.2016 12:48:42] димас: ну извини
[28.01.2016 12:48:48] димас: просто спойлерить не хочу
[28.01.2016 12:49:08] Thunderbolt: Ты знаешь, где я видел всю эту спойлерофобию. Лучше скажи, в чём там сюжет.
[28.01.2016 12:49:12] димас: как бы сказать
[28.01.2016 12:49:21] димас: сюжета пока особенного нет
[28.01.2016 12:49:30] димас: описывается инопланетный мир, совершенно чуждый
[28.01.2016 12:49:36] димас: обитатели вроде и похожи на людей, но у них даже столовые приборы другие
[28.01.2016 12:49:54] димас: телевидения нет вообще, они почему-то так и не изобрели простых способов создания движущихся картинок
[28.01.2016 12:50:01] димас: а интернет у них поначалу был сугубо текстово-звуковым
[28.01.2016 12:50:09] Thunderbolt: Стимпанк?
[28.01.2016 12:50:24] димас: не, у них не отсталая технология, просто другая
[28.01.2016 12:50:35] димас: например, еще пару веков назад они научились так капитально влезать себе и другим в мозги, что нам даже присниться не может
[28.01.2016 12:50:41] димас: у них на этом вся жизнь построена
[28.01.2016 12:50:45] димас: тотальная психотроника
[28.01.2016 12:50:51] димас: избирают, например, президента
[28.01.2016 12:50:59] димас: сразу ему промывают мозги и приказывают работать на благо общества
[28.01.2016 12:51:21] Thunderbolt: Пфф. Это какая-то анти-антиутопия. Обычно полагается правительству промывать мозги гражданам, а не наоборот.
[28.01.2016 12:51:32] димас: ты понимаешь, почему меня вставило
[28.01.2016 12:51:43] димас: да, а телевизор им при таких возможностях и не нужен
[28.01.2016 12:51:51] димас: можно посылать образы прямо в мозг, вроде как наведенные глюки
[28.01.2016 12:52:27] Thunderbolt: Значит, под Новый Год, когда обращение к стране, их всех начинает глючить зомбированным президентом? Я бы сразу стал трезвенником от такого.
[28.01.2016 12:52:31] димас: у них все трезвенники
[28.01.2016 12:52:37] димас: и наркоманы одновременно
[28.01.2016 12:52:46] димас: они могут штыриться от всего, от чего хотят, хоть от вида своих носков
[28.01.2016 12:53:01] Thunderbolt: Как они ещё не сторчались, интересно?
[28.01.2016 12:53:11] димас: некоторые сторчались
[28.01.2016 12:53:22] димас: их быстро починили, показали диаграммы на карте мозга и объяснили, почему так лучше не делать
[28.01.2016 12:53:44] Thunderbolt: Прямо как заяц Бо.
[28.01.2016 12:53:58] димас: теперь они предпочитают штыриться безопасными способами и от общественно полезной работы
[28.01.2016 12:54:12] димас: типа, если все равно от чего штыриться, то почему бы за это не получать деньги?
[28.01.2016 12:54:35] Thunderbolt: Прикольно. Кстати, а зачем им нужны деньги? Ведь с такими технологиями они и так что угодно могут себе обеспечить. Что угодно наглючат.
[28.01.2016 12:54:47] димас: спрашиваешь?
[28.01.2016 12:54:51] димас: это престиж
[28.01.2016 12:54:58] димас: и возможность управлять материальным
[28.01.2016 12:55:22] димас: у них в правительстве тоже не дураки сидят, понимают, что без озабоченности материальным будет сплошной футурологический конгресс, отставание по всем фронтам и полный ялда-кирдык цивилизации
[28.01.2016 12:55:50] димас: а социальные инстинкты у них в обязательном порядке усиливаются всем гражданам с момента совершеннолетия, не хочешь - не соглашайся, но тогда прав гражданина у тебя не будет
[28.01.2016 12:55:58] димас: так что они очень ответственные и озабоченные
[28.01.2016 12:56:14] Thunderbolt: Ага, всё-таки классическая антиутопия. И Старший Брат, небось, где-то притаился?
[28.01.2016 12:56:21] димас: про старшего брата не знаю, не дочитал еще
[28.01.2016 12:56:33] димас: там главный герой не особо интересуется политикой, а весь мир описывается как бы через его призму
[28.01.2016 12:56:47] Thunderbolt: А говорил, социально ответственные.
[28.01.2016 12:56:54] димас: так он ребенок еще, ему можно
[28.01.2016 12:57:12] димас: а что антиутопия, так этот список инстинктов и стремлений в открытом доступе лежит, сами же граждане сообща за него и проголосовали
[28.01.2016 12:57:38] Thunderbolt: Прямо как за Едро? Один единственно верный список для всех?
[28.01.2016 12:57:50] димас: ну, кто-то может частным порядком выбрать себе не столь строгую прошивку, прав тогда тоже получит поменьше
[28.01.2016 12:57:57] димас: там нет максимализма "все или ничего"
[28.01.2016 12:58:03] димас: есть разные уровни ответственности
[28.01.2016 12:58:53] Thunderbolt: Напоминает влажные фантазии автора о построении идеального общества через регулярное промывание кишечника семенной жидкостью. Поскольку фантазии явно гедонистические, у него наверняка ещё описывается, как эта империя счастья временами нагибает тупых и аскетичных милитаристических варваров, слушающих радио "Радонеж"?
[28.01.2016 12:59:13] димас: не знаю, не дочитал до серьезной политики
[28.01.2016 12:59:21] димас: книга тянется, как слон за хвост
[28.01.2016 12:59:47] Thunderbolt: За хобот, тогда уже?
[28.01.2016 12:59:52] димас: да пофигу
[28.01.2016 12:59:58] димас: прикинь, треть книжки целиком посвящена его детству
[28.01.2016 13:00:12] димас: а пара страниц детально описывает, как его поймали за... ну не дрочкой, но пусть будет дрочка
[28.01.2016 13:00:21] Thunderbolt: О. Теперь я понял, что тебя привлекло в книге.
[28.01.2016 13:00:31] димас: иди ты
[28.01.2016 13:00:45] Thunderbolt: Иду уже, у меня работа как раз подпирает. Удачно вштыриться.

[28.01.2016 16:23:35] Thunderbolt: Ну как, дочитал до серьёзной политики? У меня перекур.
[28.01.2016 16:23:52] димас: я сейчас пытаюсь от описаний их жизни отойти
[28.01.2016 16:24:05] димас: все-таки полная власть над психикой - это кошмар какой-то
[28.01.2016 16:24:17] Thunderbolt: Придётся мне, видно, скачать эту твою книжку. Знать, психоделическое чтиво не хуже Берроуза, раз тебя так плющит.
[28.01.2016 16:24:32] димас: да нет, в принципе все это уже было
[28.01.2016 16:24:36] димас: филип дик, лем
[28.01.2016 16:24:45] димас: но масштаб...
[28.01.2016 16:24:57] димас: когда кто-то просит кого-то передать любимой девушке поцелуй, это не метафора
[28.01.2016 16:25:17] димас: тот, кого попросили, временно вмещает в своей голове слепок-матрицу целующего, так что девушка в итоге как бы действительно целуется со своим парнем - и с другим человеком одновременно
[28.01.2016 16:25:32] димас: многие думают, что это прикольней, чем наглюченные поцелуи через эжэнрэ
[28.01.2016 16:25:37] Thunderbolt: Через что?
[28.01.2016 16:25:58] димас: а, название местного интернета
[28.01.2016 16:26:12] димас: меня самого задолбало каждую минуту лазить в глоссарий в конце книги за объяснением непонятных слов
[28.01.2016 16:26:23] димас: когда какому-то чуваку у них надоедает однообразие, он может внушить себе, что вокруг их планеты всегда до сегодняшнего дня вращалось три зеленых луны
[28.01.2016 16:26:32] димас: на самом деле у них две, желтая и розовая
[28.01.2016 16:26:47] димас: то есть, реально, переворотить всю свою память, чтобы насладиться чувством новизны, причем зная, что новизна эта не наглюченная
[28.01.2016 16:26:52] димас: луны-то и вправду две
[28.01.2016 16:27:05] димас: а что вытворяют их аналоги толкиенистов на своих сходках, я лучше вообще тебе не буду рассказывать
[28.01.2016 16:27:19] Thunderbolt: А что тут может быть непредсказуемого? Диптаун с полным погружением, обычный сайфай.
[28.01.2016 16:27:25] димас: они почти все время играют в липовые реальности, живя чужими жизнями
[28.01.2016 16:27:32] димас: чтобы не поехала матрица, специальная предосторожность есть
[28.01.2016 16:27:53] димас: особое слово, которое не является заклинанием, силы никакой не имеет, но ты его помнишь только наяву, а в наведенных глюках не подозреваешь о самой возможности его существования
[28.01.2016 16:28:09] димас: благодаря этому у них есть возможность не принять реальность за глюк
[28.01.2016 16:28:34] Thunderbolt: А там это слово приводится?
[28.01.2016 16:28:39] димас: а то как же, я сразу этим заинтересовался
[28.01.2016 16:28:44] димас: длинное и смешное такое
[28.01.2016 16:29:04] димас: эккленаривреонаплийнст
[28.01.2016 16:29:23] Thunderbolt: Ни в жизнь бы не запомнил.
[28.01.2016 16:29:39] димас: у них модифицированная память, так что помнят без труда
[28.01.2016 16:29:45] Thunderbolt: Ну, по крайней мере, теперь ты знаешь, что не виртуален и что твоя жизнь тебе не снится, хах.
[28.01.2016 16:29:58] димас: опять издеваешься
[28.01.2016 16:30:04] димас: пошел ты
[28.01.2016 16:30:08] димас: лучше я еще полистаю книжку

[30.01.2016 00:04:12] Thunderbolt: Что нового?
[30.01.2016 00:04:35] димас: его взяли работать на луну в космический корпус
[30.01.2016 00:04:43] Thunderbolt: Кого?
[30.01.2016 00:04:50] димас: его
[30.01.2016 00:04:54] димас: трудно поверить?
[30.01.2016 00:05:02] димас: он сам сначала не поверил, даже вспомнил тестовое слово, чтобы убедиться, что не глюк
[30.01.2016 00:05:20] Thunderbolt: Ты что, всё ещё домучиваешь ту книгу? Сколько же там страниц?
[30.01.2016 00:05:27] димас: мне кажется, в пересчете на бумагу было бы не меньше талмуда толкиена
[30.01.2016 00:05:32] Thunderbolt: А на какую луну его взяли, если не секрет? На жёлтую или на розовую?
[30.01.2016 00:05:42] димас: на обе
[30.01.2016 00:05:48] Thunderbolt: В смысле?
[30.01.2016 00:05:55] димас: ну да, я же тебе не рассказывал, как они там путешествуют
[30.01.2016 00:06:01] димас: вроде как у шекли в обмене разумов, только еще жестче и циничней
[30.01.2016 00:06:05] Thunderbolt: Не понял.
[30.01.2016 00:06:08] димас: послушай
[30.01.2016 00:06:12] димас: они разобрали свою психику до последнего винтика, зная, что и как устроено
[30.01.2016 00:06:21] димас: им известно, что большинство твердынь в нашем разуме лишь иллюзии, зрение по бокам черно-белое, а воспоминания почти все нами же и выдуманы
[30.01.2016 00:06:25] димас: они знают, что "личность" лишь туман
[30.01.2016 00:06:29] димас: уважают ее - такой вот парадокс - но в то же время знают
[30.01.2016 00:06:33] Thunderbolt: Короче, если можно?
[30.01.2016 00:06:37] димас: именно это они и делают
[30.01.2016 00:06:40] димас: укорачивают
[30.01.2016 00:06:51] димас: тем более, что у них довольно узкие каналы передачи информации, телевидения и визуального интернета у них никогда не было
[30.01.2016 00:06:58] димас: передают информацию своей психики в сокращенном, символичном виде
[30.01.2016 00:07:07] димас: специальному человеку, с которым договорились по дружбе или которому заплатили
[30.01.2016 00:07:12] димас: он потом сам в уме наполнит сухую схему образами из своего опыта
[30.01.2016 00:07:22] Thunderbolt: Юпи.
[30.01.2016 00:07:26] Thunderbolt: "Просто добавь воды".
[30.01.2016 00:07:37] Thunderbolt: А их не смущает, что результат будет несколько не похож на оригинал?
[30.01.2016 00:07:48] димас: а тебя смущают изменения в изображении при переформатировании из bmp в jpg?
[30.01.2016 00:07:55] димас: кроме того, потом побывавшая где-то далеко личность тем же маршрутом вернется обратно
[30.01.2016 00:08:02] димас: они вечно так делают
[30.01.2016 00:08:08] димас: привыкли
[30.01.2016 00:08:24] Thunderbolt: И какое это имеет отношение к его месту работы?
[30.01.2016 00:08:32] димас: ну, он как бы отправился на обе луны сразу
[30.01.2016 00:08:36] димас: одновременно
[30.01.2016 00:08:48] Thunderbolt: Раздвоился, типа?
[30.01.2016 00:08:54] димас: ага
[30.01.2016 00:09:12] димас: потом, наверное, будет сливаться назад
[30.01.2016 00:09:16] димас: если захочет

[30.01.2016 02:13:01] димас: блин
[30.01.2016 02:13:13] Thunderbolt: Что случилось?
[30.01.2016 02:13:23] димас: похоже, автор всерьез нацелился на сиквел
[30.01.2016 02:13:43] Thunderbolt: Мм. Не могу понять, что тебя не устраивает. Тебе же так понравилось её читать...
[30.01.2016 02:13:49] димас: подавись мышкой
[30.01.2016 02:14:00] димас: я не могу от нее оторваться, но я сдохну, если мне придется читать еще один талмуд такой же длины
[30.01.2016 02:14:07] димас: а похоже, придется
[30.01.2016 02:14:17] Thunderbolt: Неразрешённая коллизия? Несчастная любовь? Неубитый злодей?
[30.01.2016 02:14:22] димас: если бы
[30.01.2016 02:14:28] димас: я б тогда просто махнул рукой и бросил читать
[30.01.2016 02:14:33] димас: прикинь, в их космическом корпусе героя натравливают изучать чужие цивилизации
[30.01.2016 02:14:38] димас: инопланетные
[30.01.2016 02:14:45] димас: помнишь, ты прикололся насчет милитаристичных аскетичных варваров?
[30.01.2016 02:14:58] димас: вот герой как раз выясняет, насколько такие варвары могут быть опасны и не пора ли их нагнуть
[30.01.2016 02:15:05] димас: изучение сначала идет косвенное, с прицелом на развитость местной ноосферы, а потом изнутри
[30.01.2016 02:15:27] Thunderbolt: Десант с НЛО?
[30.01.2016 02:15:37] димас: внедрение архивом в местную инфосреду и захват чьего-то мозга, с пробуждением по пусковому коду
[30.01.2016 02:15:42] Thunderbolt: Как в "Дне скитальцев" у Мирера? "Здесь красивая местность"?
[30.01.2016 02:15:49] димас: или как у того же шекли
[30.01.2016 02:15:59] димас: но не в этом цимес, цимес в том, что в описании одной из цивилизаций четко узнается земля
[30.01.2016 02:16:02] димас: наш мир

[30.01.2016 02:16:27] Thunderbolt: *присвистнул*
[30.01.2016 02:16:38] Thunderbolt: Впечатляющий поворот.
[30.01.2016 02:16:54] димас: теперь ты видишь, какое западло подготовил автор?
[30.01.2016 02:17:08] димас: от книги остался всего один процент недочитанный, а все главные приключения явно еще впереди
[30.01.2016 02:17:14] димас: сиквел неизбежен

[30.01.2016 02:32:54] димас: блинский блин
[30.01.2016 02:33:02] Thunderbolt: Что у тебя опять?
[30.01.2016 02:33:17] димас: битый файл, наверное, попался
[30.01.2016 02:33:28] димас: вместо эпилога какое-то бессмысленное нагромождение букв и нулей
[30.01.2016 02:33:32] димас: и картинка
[30.01.2016 02:33:38] димас: из моноширных символов
[30.01.2016 02:33:42] димас: напоминающая
[30.01.2016 02:33:56] Thunderbolt: Напоминающая?

[30.01.2016 02:34:12] Thunderbolt: Что напоминающая?
[30.01.2016 02:34:48] Thunderbolt: Эй, Димон, ты на связи? Что там с тобой стряслось?

[димас покинул сеть]
]]> ykzzPvypqvDdDQrA5TTj2017-12-18 13:31:57Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/ykzzPvypqvDdDQrA5TTj#ykzzPvypqvDdDQrA5TTj Был отличный июньский день. Недавно я вернулся в родной город на каникулы, не зная чем заняться, решил позвонить своему школьному другу. Он был анимэшником со всеми вытекающими. Друг оказался тоже не занятым, и мы условились встретиться и погулять. Встретились, после недолгих раз... All

Был отличный июньский день. Недавно я вернулся в родной город на каникулы, не зная чем заняться, решил позвонить своему школьному другу. Он был анимэшником со всеми вытекающими. Друг оказался тоже не занятым, и мы условились встретиться и погулять. Встретились, после недолгих размышлений чем заняться, друг предложил пойти поесть шашлыка и попить пива в летней кафешке. Оставалось только её отыскать, обычно они образуются около обычных кафе, как только становится тепло.

Город за время моего четырёхлетнего отсутствия довольно сильно преобразился, некоторые кафе и магазины исчезли, некоторые заменились на другие. Мы ходили по старой части города, где всё ещё преобладали 4х этажные хрущёвки и наконец-то наткнулись на летнее кафе, которое стояло пристройкой к какому-то хачёвскому ресторану. Кафе представляло из себя старый шатёр с несколькими столиками внутри. Как только мы зашли в этот шатёр, у меня закружилась голова, появилось чувство заторможенности. Я огляделся вокруг, в кафе было достаточно много людей, оставалось лишь пара незанятых столиков. Люди были какими-то странными, все одетые в старомодные вещи, на некоторых прямиком из совка. Причёски тоже были соответствующие. Я, конечно, знал, что до мухосрансков все модные тренды доходят с некоторым опозданием, но не знал, что с таким. Не все посетители выглядели по-совковому, например, парень с девушкой, сидящие в самом углу шатра, были эталонной гопотой из 90-ых. Вообще, стояла такая тёплая атмосфера, все о чём-то разговаривали, смеялись, никто не сидел с кислой миной, уставившись в телефон. Но мне там было неуютно.

Другу принесли заказ: шашлычок, пиво, водочку, лук, кетчуп. Всё было довольно аппетитно сервировано на пластиковой тарелке, и мой друган как истинный сельский хипстер решил сфоткать всё это, чтоб похвастаться на каком-то форуме, как он красиво отдыхает. Он достал свой китайский смартфон, чтобы сделать снимок, и вдруг ВСЕ посетители нацелили на него взгляд, как будто он делал что-то аморальное. В их глазах я увидел искреннее удивление и непонимание происходящего. Похоже, и фотографирование еды для них было в новинку.

Мне стало сильно не по себе сидеть под взглядами всех этих людей, и я решил выйти на улицу покурить. И тут случился самый пиздец, как только я переступил порог шатра, меня обдало холодным ветром, прям очень холодным. На дворе стояла зима, я в панике стал осматриваться кругом, летней кафешки не было, но было обычное хачёвское кафе. Я зашёл внутрь. В шортах и майке, все смотрели на меня как на поехавшего, возможно, я им и был. Я был потерян, не понимал, что произошло, и как вдруг случилась зима, когда минуту назад было лето.

В общем, позвонил маме, она вся заплаканная кое-как объяснила, что я уже как полгода числюсь пропавшим, я был в ахуе.

Позже узнал, что мой друг так и не объявился, полиция отказывалась верить про летнюю кафешку, где время течёт по-иному, да я бы и сам не поверил. В итоге списали всё на потерю памяти, но объяснить, где я был полгода и почему на мне всё та же нетронутая одежда, в которой я потерялся, никто внятно не смог.

На следующий год, когда эту летнюю кафешку опять открыли, я пошёл туда, в надежде найти там моего друга. Сначала боялся заходить, но всё-таки осмелился, было похуй, если потеряюсь ещё на год, всё равно все и так считают меня поехавшим, но кафе было самое обычное и моего одноклассника там не было. Возможно, он до сих пор сидит в этой кафешке и фотографирует свой шашлык, думая, что я отошёл покурить.
]]> J5KtZDrjtEMo5AsF9BlD2017-12-16 00:03:30Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/J5KtZDrjtEMo5AsF9BlD#J5KtZDrjtEMo5AsF9BlD ВНИМАНИЕ! Ненормативная лексика. == ОП-пост Когда я был маленьким, спал в отдельной комнате один. Однажды ночью почувствовал холод, открыл глаза и увидел двух полупрозрачных цапель в человеческий рост. Они посмотрели на меня, потом неспешно, синхронно развернулись и ушли в сте... All

ВНИМАНИЕ! Ненормативная лексика.


== ОП-пост

Когда я был маленьким, спал в отдельной комнате один. Однажды ночью почувствовал холод, открыл глаза и увидел двух полупрозрачных цапель в человеческий рост. Они посмотрели на меня, потом неспешно, синхронно развернулись и ушли в стену.

Списал бы все на сон, если примерно такая же история не случилась много лет назад с другом моей бабушки. Только происходило на открытом воздухе и цапля, склонившаяся над беднягой, была одна.

Если кто встречался с подобным - отпишитесь, пожалуйста. Интересуюсь этой темой.


== Ответ

Бля, анон, мне аж не по себе стало. Тоже когда был маленьким, спал в отдельной закрытой дверью комнате, через стенку была кухня, на которой еще горел свет и сидели родители, так вот однажды проснулся посреди ночи из-за того что показалось, словно кто-то меня зовет, смотрю а у двери какое-то копошение, пригляделся а там стоит аист, а у его ног какие-то то-ли гномы, то-ли еще какие-то похожие на них существа и рядом с ними какой-то как будто черный портал и они зовут меня к себе, пересрал я настолько знатно что с громким верещанием пролетел мимо них чудом открыл дверь и побежал на кухню. Родители в ахуе были, но списали на то что мне это приснилось, хотя я уверен до сих пор что я это всё видел.
]]> niYz32rMEIfXqAI9Xk7O2017-12-15 10:57:40Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/niYz32rMEIfXqAI9Xk7O#niYz32rMEIfXqAI9Xk7O Автор: Демид Морозов — Мистер Боукс, знакомы ли вы с принципом устройства обыкновенного виртуального шлема и киберперчаток? Голос женщины, задавшей этот вопрос, прозвучал с ровной любезностью. По интонациям почти не чувствовалось, что этот же самый вопрос был задан ещё трём со... All

Автор: Демид Морозов


— Мистер Боукс, знакомы ли вы с принципом устройства обыкновенного виртуального шлема и киберперчаток?

Голос женщины, задавшей этот вопрос, прозвучал с ровной любезностью. По интонациям почти не чувствовалось, что этот же самый вопрос был задан ещё трём сотням испытателей.

Верзила в однотонной робе смерил собеседницу оценивающим взглядом. Увы, ему не на что было обратить внимание. Медсестра была подобрана идеально для данной роли — типичный «синий чулок» без вторичных половых признаков.

— Вроде как знаком, — помедлив, признался он. — Натягиваешь перчатки, напяливаешь очки — и вперёд, в киберпространство.

На лице женщины ничего не отразилось.

— Тончайшие рецепторы, сетью которых оснащён виртуальный шлем и сенситивные перчатки, считывают мельчайшие движения мускулов пользователя — позволяя компьютеру просчитать даже незначительные изменения позы, чтобы отобразить их в усиленном виде внутри виртуальности. Благодаря этому вам не обязательно ударяться коленями об стол в реальности, чтобы куда-то побежать в виртуальном мире. Достаточно лёгких ритмичных колебаний ногами.

— Признателен за лекцию, — сострил Боукс, как ему показалось, неожиданно и оригинально. — А что будет, если я захочу почесаться?

— Для этого вам придётся использовать нормальные мускульные усилия, отличающиеся от гиподинамической нормы, привычной посетителям виртуальности. Впрочем, поскольку вы не пользовались активно виртуальностью в последние годы, едва ли это потребует от вас особого умственного напряжения.

— Ну, спасибо, — растерянно поблагодарил верзила. — А почему бы не использовать полный виртуальный костюм? Или эти, как их, нейрошунты? Или их за время моей отсидки ещё не изобрели?

— Бюджет нашей программы не позволяет подобного. Кроме того, маркетинговые исследования говорят о наиболее высокой популярности именно этих средств погружения в виртуальность — в отличие от нереально дорогостоящих мозговых имплантов или громоздких в обращении виртуальных комбинезонов.

— Ну, ещё бы. — Стивен Боукс почесался. — Так что мне теперь делать, док?

— Наденьте оборудование.

Верзила повиновался.

Вначале он натянул резиновые перчатки толщиной примерно в пол-сантиметра — давно прошли те времена, когда они размером были подобны боксёрским рукавицам. Несколько раз согнув и разогнув для пробы пальцы, Боукс надел вирт-очки.

— Ого! Это же «Дюк Нюкем», уровень второй, — произнёс он, слабо оглядываясь по сторонам. — Можно, я вынесу этих гадов в магазине?

— В действительности мы используем имитацию этого эпизода лишь для того, чтобы компьютер мог подстроиться под ваши индивидуальные рефлексы. Благодаря нашим специальным программам это должно произойти быстро, но необходима проверка. Кроме того, вы сами должны вновь привыкнуть к виртуальности, которой не пользовались много лет.

— Точно замечено, детка, — прокомментировал Боукс. Его правая рука сжимала несуществующий пистолет, периодически дёргая указательным пальцем, а ноги ходили ходуном под столом. — Вот и капут тебе, голубчик. Отстрелялся, касатик. А ты, блин, откуда высунулся?

Черты его лица, то есть той части лица, что была видна из-под виртуальных очков, выражали экстаз.

Склонившись к клавиатуре, женщина нажала одну из кнопок.

— Эй! — возмутился Боукс. — Я хотел пройти!

— К сожалению, у нас нет для этого времени. Не забывайте, что не вы один участвуете в программе. Что вы сейчас видите?

Боукс раздражённо промолчал. Потом всё же соизволил открыть рот:

— Какие-то узоры. Нет, движущиеся узоры. Я как будто внутри калейдоскопа. Или внутри фрактала — короче, внутри какой-то геометрической хреновины.

— Вы можете сдвинуться влево или вправо?

Боукс попробовал.

— Вроде получается.

— Вперёд или назад? Вы можете подпрыгнуть на месте или наклониться пониже? — не отставала медсестра.

Верзила проделал указанные движения в их облегчённой версии. Например, виртуальный прыжок в реальности выглядел как слабый удар ступнями по полу.

— Без проблем.

— Попробуйте теперь сдвинуться ещё в одном направлении. Отличающемся от предыдущих.

— Это как? — поинтересовался верзила. — По диагонали, что ли?

— Нет. Попробуйте сдвинуться в четвёртом направлении. Которое было бы перпендикулярно направлениям «влево-вправо», «вверх-вниз» и «вперёд-назад».

Боукс поднял голову. Чувствовалось, что он хочет посмотреть на медсестру прямо сквозь виртуальные очки и пронзить её взглядом.

— Вы думаете, я совсем идиот? Если я по-идиотски залетел в тюрягу и ещё более идиотским образом согласился на ваши испытания, это ещё не значит, что я ничего не слышал о четвёртом измерении. Как и о том, что в реальности его нет.

— В реальности его нет, — безропотно согласилась медсестра. — По крайней мере, в нашей реальности. По крайней мере, на макроуровне. Но вы сейчас находитесь в виртуальном мире, мистер Боукс.

— Полагаете, я поверю, что вы ухитрились всобачить сюда 4D?

Он замолчал, оглядываясь по сторонам. С губ его сорвалось негодующее фырканье.

— Обычное трёхмерье.

— Мистер Боукс, если бы вы попали в настоящий четырёхмерный мир, то ваши органы чувств в любом случае не позволили бы вам заметить что-нибудь отличающееся от привычных вам образов. По этой причине для виртуального моделирования четырёхмерного мира вовсе не обязательно решать задачу воспроизведения физически невозможных четырёхмерных образов — достаточно смоделировать обычную трёхмерную панораму, которую в случае попадания в четырёхмерный мир видел бы пользователь.

— Тогда чем это отличается от обычной виртуалки? — спросил Боукс, продолжая осматриваться.

— Например, возможностью двигаться по четвёртой координате.

— Как?

Медсестра вновь склонилась к клавиатуре.

— Сейчас вы должны увидеть в метре впереди себя полупрозрачную упрощённую схему человеческого тела. Красным цветом выделены определённые мышцы таза и грудной клетки. Попробуйте их напрячь.

— Зачем? — настороженно спросил испытатель.

— Поскольку по известным причинам эволюция не снабдила человеческий организм специальными мускулами для передвижения в четвёртом измерении, нам пришлось присвоить эту функцию редко используемым мышцам. Напряжение мышц, выделенных красным цветом, сдвинет вас вштырь. Напряжение мышц, выделенных зелёным цветом, сдвинет вас вхливь.

— Вхливь? — переспросил Боукс, заподозрив, что над ним смеются. Но голос женщины оставался таким же ровным.

— Психологи посоветовали нам использовать именно такие, смешные и запоминающиеся названия для разных сторон четвёртого измерения. В длину вы можете двигаться влево и вправо. В ширину — вперёд и назад. В высоту — вверх и вниз. По четвёртой координате — вштырь и вхливь.

Испытатель — или, может, испытуемый? он и сам уже не был точно уверен в своём статусе — обречённо вздохнул. И попытался, судя по лицу, что-то внутри себя напрячь.

— Ух ты! Узорчики-то изменились. Вид помещения совсем другой стал.

— Так и должно быть. Вас специально поместили в такую точку четырёхмерного интерьера, чтобы даже мельчайший сдвиг по четвёртой координате вызывал существенные перемены.

— Это я по четвёртой координате сдвинулся? — на всякий случай уточнил Боукс.

— Да. По той координате, которая является для вас четвёртой на данный момент.

— Что значит «на данный момент»?

— Координаты не абсолютны, мистер Боукс. Если вы повернёте голову влево или вправо в обыкновенном трёхмерном мире, то длина станет для вас шириной, а ширина — длиной. Та же относительность действует и в моделируемом четырёхмерном мире.

Медсестра нажала ещё одну кнопку.

— Фиолетовым цветом выделены мышцы, напряжение которых при повороте головы или тела позволит вам поворачивать голову в четвёртом измерении — или разворачиваться целиком.

Стивен Боукс попробовал осуществить и эту инструкцию. И взвыл, наблюдая за пляской цветных узоров в экранчиках своего шлема.

— И долго мне надо будет здесь пребывать? Чего именно вы хотите этим добиться?

Женщина устало улыбнулась. В очередной по счёту раз.

— Об этом я не могу распространяться. Вам надо будет пребывать здесь до тех пор, пока вы не приспособитесь к четырёхмерной виртуальности и не пройдёте ряд соответствующих испытаний. Ваше добровольное и искреннее участие в этом является условием вашего досрочного выхода из мест лишения свободы. Степень искренности ваших стараний будут оценивать специалисты.


* * *

— В чём же заключается ваша теория, профессор?

Спросивший это сидел в кресле, небрежно заложив ногу за ногу и полуприкрыв левой рукой нижнюю часть лица.

Впрочем, ввиду общей сумеречности кабинета — и ввиду особо удачного расположения кресла прямо перед окном — его лицо в любом случае никому не удалось бы разглядеть. Удалось бы заметить разве что блеск его глаз, отражающих зеленоватые цифры электронных часов и необыкновенно внимательным взглядом изучающих сейчас собеседника.

— Здесь необходимо начать с двух сторон. Вы не против, если я начну с сугубо технической, где требуется минимум философии?

Тот, кто задал этот вопрос сидевшему в кресле субъекту, ничуть не скрывал свою внешность. Он был бородат, был в не первой свежести белом халате и носил белые тапочки. Пробивающийся сквозь толстые шторы свет целиком освещал его грузную фигуру.

И ещё он от волнения курил. Причём явно не первую сигарету.

— Человеческий мозг обладает необыкновенной степенью адаптивности. Вы, конечно, слышали об опыте с очками-перевёртышами?

— Нет.

— Не может быть. Все слышали историю об опыте с очками-перевёртышами.

— Я — не все.

— Ладно, повторю ещё раз. Группе испытателей-добровольцев поручили круглосуточно носить очки, в которых верхнее казалось бы нижним, а нижнее — верхним. Поначалу не проникнувшись глубиной эксперимента, примерно через две недели они начали привыкать, а через месяц им было уже трудно снимать очки — без них мир казался им перевёрнутым.

— Забавно.

— Это лишь один пример адаптивности человеческого мозга. Есть множество других примеров, но я их не помню. Факт, во всяком случае, что иногда и слепому от рождения человеку удаётся вернуть зрение. Существуют и прелюбопытные случаи синестезии, когда человек может с лёгкостью увидеть пару троек среди множества двоек — потому что каждую цифру он воспринимает как написанную отдельным цветом. Синестезист способен перепутать звук и цвет, цвет и вкус, вкус и смысл. Но чаще они всё же не путают, а осознанно сопоставляют их, хотя и ощущая между ними некоторую границу.

— Мне зелёный цвет кажется кисловатым. Я синестезист?

— Не существует здоровых людей, существуют лишь необследованные. Но помните, коллега: девяносто процентов болезней проходят сами собой, а остальные вообще не вылечиваются.

Сидящий в кресле чуть кашлянул, как бы напоминая, что не является коллегой профессору.

Бородатый индивидуум опомнился.

— В общем, что я хотел сказать? Мозг может многое. Когда ещё на заре нашего века, двадцать первого, ставили опыты с виртуальным отделением от тела — то есть транслировали человеку в глаза вид с расположенной позади него видеокамеры, а при проведении рукой под камерой незаметно касались другой рукой его настоящего живота, — человек действительно ощущал себя в виде некоей внетелесной астральной эманации. А головные боли? Человеку часто кажется, что боль расположена в мозгу, хотя мы знаем, что там нет болевых рецепторов. А ощущения наркоманов, которым нередко мерещится, что у них выросла третья рука, шестой палец или второй член?..

Тут он неожиданно остановился, словно человек, налетевший с разбега на бетонную стену. Сконфуженно пробормотал:

— Извините.

— Ничего. Проще говоря, вы имеете в виду, что мозг способен привыкнуть даже к тому, для чего не предназначался эволюционно?

— Именно так. Особенно эта адаптивность проявлена в младенчестве, свидетельством чему служат многие случаи вырастания детей в дикой природе. Эти Маугли зачастую умудряются целиком перенять повадки приютивших их животных, среди волков стать волками в квадрате, среди медведей — медведями в кубе. Правда, вернуться в человеческий стан у них потом уже не получается, но каков факт?

— Внушительно, — был вынужден признать собеседник.

Профессор выбросил на ковёр останки очередной сигареты.

— С этим необыкновенным человеческим свойством повышенной адаптивности и связана одна теория, о которой я хотел рассказать вам во вторую очередь и которая неразрывно связана с целями моей программы...


* * *

Сэм Твиски сидел внутри проклятого тессеракта уже четвёртый день.

Не считая перерывов на еду, санузел и сон, разумеется. Впрочем, стоило наблюдателям заметить его пробуждение, как на него вновь надевали надоедливую виртуальную периферию.

Как достать этот красный шар?

Если его не достать, то Сэм не пройдёт испытание. Если Сэм не пройдёт испытание, его вернут обратно в тюремную камеру.

Может, так даже лучше?

«Проблема в стенке, — тупо думал Сэм, — в проклятой стеклянной стенке. Не будь её между мной и красным шаром, я бы с лёгкостью достал его. Ведь я же вижу его — это значит, что нас разделяет лишь длина или ширина, а не это чёртово четвёртое измерение. Но как пройти сооружённый этими вертухаями стеклянный лабиринт?»

Он коснулся пальцами стенки. И принялся скользить вхливь, сосредоточившись на требуемом мышечном усилии.

Вскоре стекло под пальцами исчезло. Ему удалось найти отверстие. Но, увы, исчез и красный шар.

Сэм закрыл глаза.


* * *

— Отличие человека от прочих животных видов давно являлось предметом спора между философами, теологами и учёными. Пожалуй, самая заметная особенность человека — это то, что он занимается вещами, вовсе ему не нужными.

— Примеры, — негромко то ли попросил, то ли произнёс собеседник.

— Социум.

Человек в кресле ничего не сказал, но от его силуэта ощутимо повеяло холодом.

— Я понимаю, общество нужно человеку... — поспешно проговорил профессор, — но... в основном для защиты от других обществ. Спецслужбы нужны нам для защиты от чужих спецслужб, особые отделы полиции — для борьбы с организованной преступностью, и так далее.

— Вы предлагаете анархию? Интересно, что тогда помешает возникнуть вновь пусть даже не спецслужбам, а мафии?

— А зачем кому-то её создавать? Опыты над крысами в городке Нанси чётко показали, что у вожаков любой иерархии всегда самый высокий уровень стресса. Так зачем же становиться руководителем?

— Чтобы сделать лучше? — предположил человек в кресле, полуприкрыв глаза.

— Если вы знаете как, то почему бы вам не поведать это окружающим? Тогда они с удовольствием пойдут по вашему пути — и, быть может, даже изберут вас руководителем. В любом случае вы получите результат и избегнете стресса.

Человек в кресле промолчал. Негромко щёлкнул пальцами.

— Вы говорили, что на сей счёт существует некая теория. Которой вы хотели поделиться со мной.

— Верно. Теория эта была создана ещё в конце предыдущего века великим мыслителем Михаилом Иосифовичем Веллером. Она говорит о том, что человек является принципиально энергоизбыточным существом, обладающим неизменно повышенной тягой к ощущениям. Человеческая адаптивность, тяга к действиям, страстолюбие, мазохизм, гиперсексуальность — всё это, по мысли Веллера, суть одно и то же. Завышенный энергетический заряд, отличающий человека от животных. Если животное гармонизируется с окружающей средой, достигая некоторого баланса с ней, то человек — вечный носитель дисбаланса — изменяет и преобразовывает внешний мир. Человеку больше хочется сделать — больше испытать. Как в сфере удовольствий, так и в сфере страданий, особенно если с удовольствиями проблема. Поэтому все наши социальные институты, особенно включая армию, неизменно несут в себе некий страдательный элемент. Опыт показывает, что даже если изгнать из армии всех носителей старой закваски и сформировать армию из новичков «с чистого листа» — лучше не станет. Станет хуже. И это не сильно зависит от контингента.

Увлёкшись, профессор стал крутить между пальцами сигарету, не замечая крошащегося вниз пепла.

— Человеку нужны острые ощущения. Скучно и не хватает зрелищ? Сделаем себе больно! Парадокс в том, что человек сам этого не осознаёт, то есть в его сознательном определении «счастья» как «цели стремлений» прописано совсем не то, к чему он на самом деле стремится. С помощью науки и техники мы бы давно превратили Землю в рай, но рай не способен дать нам желаемые ощущения, ибо равномерный поток блаженства — лишь часть диапазона доступных нам ощущений. Нам же необходимы все — причём, по-видимому, даже их нам не хватает.

Кончик сигареты упал на ковёр.

Включился селектор:

— Энтони Билд заявил о своём отказе участвовать в исследованиях.

Человек в кресле флегматично заметил:

— Уже четыреста четвёртый. Вы ещё верите, что ваши исследования, на что бы они ни были направлены, дадут результат?


* * *

Даниэль Клазет рассматривал танцующий перед ним ландшафт. После многодневных исследований четырёхмерного киберпространства он вновь вернулся в самый его центр, откуда и начинались его приключения. Здесь достаточно было лишь слегка сдвинуться вхливь или вштырь, как пейзаж вокруг разительно изменялся.

«Вхливь, вштырь. Ну и идиотские словечки», — вновь подумал он.

И рассмеялся.

Для восемнадцатилетнего парня, по глупости взявшего на себя вину в ограблении банка, пребывание в четырёхмерном киберпространстве было не худшей альтернативой. Далеко не худшей.

Но смеялся он не поэтому.

Наклонившись, Даниэль зачерпнул рукой пригоршню вязкого песка. Будучи сугубо виртуальным, на ощупь он казался пластилином.

Скатав пригоршню в ком, а затем раскатав в блин, Даниэль занялся лепкой. Вскоре из-под его ловких пальцев, натренированных сотнями занятий на школьном уроке керамики, вышло нечто наподобие бутыли с узким длинным горлышком. Напоследок схватив рукой горлышко, он чуть сдвинул его по четвёртой координате — и соединил с другой частью бутылки.

Бутылка Клейна.

Знаменитая топологическая фигура, невозможная в трёхмерном мире.

Даниэль улыбнулся. Он чувствовал себя могущественным. Нет, даже не совсем точное слово — он ощущал себя полноценным. Можно шагнуть налево, можно шагнуть направо, можно шагнуть вперёд, назад, вхливь или вштырь — была ли когда-нибудь у кого-нибудь такая свобода?

Глупая и непредставимая в обычном мире.

Даже сейчас, после многих дней пребывания тут, ему приходилось тщательно продумывать каждый свой шаг.

В результате у него иногда возникало ощущение, что его мозг впервые за многие годы жизни работает целиком. Работает правильно. Работает так, как должен был — но почему-то забыл.

Свобода.


* * *

— Отключите его. Наступило время ужина, да и программу когда-то завершать надо, — устало велела медсестра своей сменщице.

Та неуверенно посмотрела на небритого парня в кибершлеме, губы которого вновь искривились в улыбке. То ли мечтательной, то ли сожалеющей.

Вытянула руку к клавиатуре и нажала на кнопку. Даниэль дёрнулся, словно его ударило током.

— Нет!

— Тебе надо поесть, — мягко, словно ребёнку, втолковывала сменщица. — Эти исследования всё равно оказались бесполезными. Не волнуйся, никто не вернёт тебя в камеру, твоё участие в эксперименте было совершенно добросовестным.

Она попыталась снять с парня виртуальные очки. Тот вырвался, так что рука сменщицы лишь скользнула по пластиковому корпусу.

— Вы не понимаете! Я всё понял... Вспомнил... Мы не отсюда... я знаю, откуда...

На лице Даниэля застыло просветление. Сменщица ещё раз вытянула руку вперёд в очередной попытке снять с него кибершлем, но тот внезапно повис на проводах, а сенситивные перчатки упали на пол.

Даниэль Клазет исчез. Исчез вместе с одеждой, оставив лишь виртуальную периферию.

Медсестра и её сменщица посмотрели друг на друга.

— Думаю, теперь с нас точно возьмут подписку о неразглашении.


* * *

Человек в кресле чуть покачивал коленом, заложив ногу за ногу.

— Вы ждали, что вам повезёт? Причём, так сказать, почти на последнем участнике?

— Нет, — улыбнулся профессор. — Но я бы мог, пожалуй, заранее предсказать, что он будет сравнительно молодым.

— Время высокой адаптивности?

— Или незаглушенной памяти.

Профессор потянулся было в карман за сигаретой, но лишь устало махнул рукой.

— Причина энергоизбыточности человека, его дисбалансности по отношению к окружающей среде оказалась до унизительного простой. Нет никакого принципиального отличия между человеком и животными.

— А как же технический прогресс, религиозность, Бритни Спирс? Разве не свидетельствует это о том, что человек выше животного? — спросил сидящий в кресле. Из его неформального тона явствовало, что их общение с профессором перешло на новую ступень.

Обладатель бороды улыбнулся.

— Возьмите животное, возникшее как вид в среде, богатой на испытания и ощущения. Переместите его в среду, принципиально менее богатую на них. Что мы будем иметь в результате? Животное, тщетно гоняющееся за испытаниями и ощущениями, в поисках их даже залезающее на Тёмную Сторону. То есть человека.

— Мы не отсюда? — спросил сидящий в кресле. На миг в тоне его как будто проскользнуло что-то похожее на личную заинтересованность.

По губам профессора вновь скользнула улыбка, но уже печальная.

— Это самое классическое наблюдение. «Я не отсюда!» — кричит девчонка, поссорившаяся со своими предками или впервые увидевшая раздавленного хомячка. «Интеллигенция слишком хороша для этого мира», — намекает писатель, сам себя причисляющий именно к ней. «Мне следовало родиться на другой планете», — признаётся своей подруге юный романтик. «Нас изгнали из рая», — пишет Книга Книг. Мы все интуитивно ощущаем одно и то же, особенно в юности — когда генетическая память, память Первоначальной Среды Нашего Обитания, особенно сильна. Потом мы перестаём этому ощущению верить. Бытие подавляет сознание.

— Вы полагаете, легенда об изгнании из рая возникла в результате ощущения чуждости мира? Или... или за ней стоит что-то реальное?

Профессор пожал плечами.

— Кто знает? Возможно, наш мир — своего рода зоопарк или паноптикум для существ, вырванных из своей родной среды обитания. Нам требуется качественно больше, чем способна предоставить эта реальность. «Я отдал бы немало за пару крыльев, я отдал бы немало за третий глаз. За руку, на которой четырнадцать пальцев, мне нужен для дыхания другой газ», — поёт русская классическая рок-группа. «О, если бы кроме трёх основных цветов, синего, жёлтого и красного, существовал ещё какой-нибудь четвёртый цвет», — фантазировал я в детстве. Иронично, не правда ли, что эти чувства тоже особенно сильны в юности?

Подойдя к окну, он остановился примерно в шаге от плотных ало-коричневых штор. И потеребил пальцем занавеску.

— Если наш мир — клетка, интересно, какой природы разум её создателей? Учитывая, что наш собственный разум развился лишь благодаря избыточности нашего энергопотенциала по отношению к окружающей среде? Впрочем, меня сильнее волновал бы другой вопрос.

Он замолчал, дожидаясь реплики собеседника. Подумав, сидящий в кресле решил не разочаровывать его.

— Какой?

— Следует ли нам возвращаться в Эдем, если мы найдём тропинку Даниэля Клазета?

Рука профессора вновь потянулась к карману за сигаретой. На этот раз он не стал её останавливать.

— Мы не знаем, каков изначальный мир нашего обитания. Я даже не уверен, что он четырёхмерен. Созданная нами виртуальность назначалась лишь для того, чтобы раскрепостить сознание пользователя, напомнив ему об утраченных степенях свободы. Но мы знаем другое... да, другое...

Профессор зажёг сигарету.

— Весь наш научно-технический прогресс, политика, наркомания, эзотерика, магия, мистика, уфология, искусство и культура, игры и религии — порождение нашего избыточного энергетического заряда, нерастраченной жажды ощущений и действий, призывающей нас гнаться за невозможным. Когда наш потенциал сравняется с потенциалом окружающего мира, мы станем самыми обыкновенными животными. Животные не заботятся о будущем. Осознанная забота о будущем — скорее всего лишь невроз, являющийся следствием хронической нехватки ощущений, из-за которой человеку мало жить мгновением. Животные уязвимы перед такими факторами, как засухи, эпидемии, землетрясения или взрывы звёзд. Кто может поручиться, что в таинственном Эдеме, подлинной изначальной среде нашего обитания, нет ничего подобного?

Он жадно затянулся, дрожащими пальцами сжимая фильтр. Хрипло закашлялся, служа отчётливой иллюстрацией вреда курения.

— С другой стороны, продолжение пребывания здесь — осознанный выбор страданий. Страданий вечных, ибо лишь они чреваты гонкой, именуемой прогрессом. Страданий неутолимых, ибо мир сей не способен насытить их. Теперь уже не скажешь, что в споре между пессимизмом и оптимизмом истина относительна, теперь мы знаем, что пессимисты объективно правы — человек не рождён для счастья в этом мире. Что выбрать? Утаить сведения? Это — выбор за других.

— К сожалению, это решать не вам, профессор.

— Я знаю, — скривил тот губы.

— Если вас это утешит, — добавил сидящий в кресле, вставая, — то и не мне.
]]> tzL4gAodbBts81vRTI3t2017-12-11 09:19:37Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/tzL4gAodbBts81vRTI3t#tzL4gAodbBts81vRTI3t Автор: Юрий Шимановский Источник: авторский сайт Юрия Шимановского. Я стою у подножия кирпичной стены, основание которой с каждым днем все глубже уходит в болотную трясину. Еще год - другой и ничего уже не останется от былого великолепия "Картерс Петролеум". Индейцы говорят, чт... All

Автор: Юрий Шимановский
Источник: авторский сайт Юрия Шимановского.


Я стою у подножия кирпичной стены, основание которой с каждым днем все глубже уходит в болотную трясину. Еще год - другой и ничего уже не останется от былого великолепия "Картерс Петролеум". Индейцы говорят, что здесь бродит Тень Ужаса. Я не верю в сказки, но какое-то проклятие действительно лежит на этих местах. А с другой стороны, так все и должно было закончится, ибо по всем человеческим да и божьим законам зло всегда бывает наказано. Жаль только, что невинные люди должны порой расплачиваются за ошибки своих предков.

Началось все более ста лет назад, а финал, свидетелем которого я стал, произошел летом этого года. Не знаю, стоит ли верить странной легенде местных индейцев. Дело это сугубо личное.

Где-то на рубеже прошлого века, когда Дикий Запад был уже почти освоен, а золотоносные жилы Аляски еще не обнаружены, в здешних Богом забытых местах нашли признаки нефтяного месторождения. Остатки индейского населения, до сих пор скрывавшегося в этой глуши не пожелали отправляться в северные резервации и были мгновенно истреблены. Считать индейцев людьми в те далекие времена было не принято, особенно когда речь шла о звонких долларах.

Оказалось, впрочем, что нефть имеется только на небольшом, около двух квадратных миль участке, принадлежавшем некоему Генри Картеру. В остальных местах ее либо не было либо залегала она так глубоко, что добыча ее была бы убыточной. С тех пор и существует легенда, согласно которой добрые духи пообещали индейцам, что настанет время, когда из скважин вместо нефти потечет кровь. А самого Картера унесет Дьявол.

Так возникла знаменитая "Картерс Петролеум", превратившаяся в последствии в ужас и проклятие здешних мест. По началу дела фирмы шли очень неплохо. Нефть оказалась отличного качества и лилась из скважин сама, не требуя каких-либо затрат. Земля Генри Картера стала покрываться бурильными установками, перегонными башнями, стеклобетонными зданиями офисов. А вокруг возникла кирпичная стена, на которой трехметровыми рельефными буквами было увековечено название компании. Но вскоре для предприятия началась сплошная полоса неудач. Сперва "великая депрессия", когда нефть приходилось продавать за полцены. Потом война, когда правительство забирало львиную долю добычи. А после войны выяснилось, что месторождение иссякает. Нефть уже не шла самотеком. Ее приходилось выкачивать насосами. Несмотря на это уровень добычи из года в год падал и в один прекрасный день месторождение иссякло полностью. Еще несколько лет предприятие цеплялось за жизнь пытаясь наладить производство то ли парафина то ли нафталина. Потом превратилось в огромный склад азотных удобрений и вскоре умерло совсем.

Но беды на этом не закончились. Вся территория злополучной "Картерс Петролеум" начала проваливаться куда-то вниз. Виной тому - подземные пустоты, образовавшиеся на месте выбранной нефти. Трескались бетонные фундаменты, рушились перегонные башни и громадные промышленные конструкции. Образовавшаяся низина мгновенно наполнилась водой и превратилась в болото. Сотни тонн брошенных на произвол судьбы азотных удобрений попали в воду и начали разлагаться, распространяя по округе отвратительную вонь аммиака и сероводорода. Благодаря сочетанию влаги, удобрений и жаркого южного климата вся территория мертвого предприятия покрылась необычайно буйной растительностью, состоящей большей частью из гигантских папоротников, хвощей и лопухов. Кое-кто рассказывал, что в тамошнем болоте завелись чудовищных размеров лягушки, невиданные доселе.

Администрация штата просто рвала на себе волосы, будучи не в силах решить, что делать с этим проклятым местом. Но самое невероятное, компания официально продолжала функционировать. В маленькой пристройке к кирпичной стене приютилось жилище Сэма Картера, праправнука основателя компании. А невзрачная фанерная табличка над дверью гласила: "Картерс Петролеум. Ремонт и обслуживание велосипедов. Запчасти". Все производственные площади Сэма умещались теперь в дальнем углу означенной пристройки, которая когда-то служила заводской проходной.

Вот, в двух словах, что из себя представляла "Картерс Петролеум" полгода назад, когда произошли события, о которых я хочу рассказать.


* * *

- Привет, Юра! - Сэм Картер махнул рукой, когда я подъехал, - как жизнь?

По-обыкновению он сидел на крыльце своей мастерской, изображая процесс ремонта велосипедной техники. Для виду, конечно. Похоже, за последний месяц я был у него единственным клиентом. Странный человек этот Сэм. Какой-то вовсе не американский. Загорелое лицо, тонкий нос с горбинкой, карие глаза небывало яркого оттенка. Местные совсем не такие. Даже характерная громадная шляпа делает его больше похожим на д'Артаньяна, нежели на голливудского ковбоя. Что-то есть в нем внушающее необъяснимую симпатию, и всякий раз я останавливаюсь здесь выкурить сигаретку и побеседовать, скажем, об устройстве двойных звезд или о технике исполнения септаккордов выше восьмого лада или, на худой конец, о доказательстве теоремы Ферма в третьих степенях. До поздней ночи, порой, продолжаются эти наши странные увлекательные дискуcсии.

- А дела мои плохи - пожаловался я, слазя с велосипеда, - Слушай, Сэм. Что у вас за кошмарные законы? Почему по воскресеньям водку не продают, а? Я, поскольку русский программист, нуждаюсь в одной бутылке ежедневно.

- Законы - да, есть, э-э-э ... к сожалению. Но есть и способы решения. Имеется так называемый алгоритм Картера, иными словами, метод опережения событий.

- А именно?

- По субботам я покупаю две бутылки.

- Гениально!

Несмотря на в общем-то веселый тон, Сэм был совсем не настроен шутить. И это, кстати, продолжалось уже давно, недели две или три. Мне трудно объяснить, что именно изменилось в его характере. Но если бы вы знали Сэма Картера, то тоже согласились бы что в последние дни он стал совсем другим человеком. Ушла, быть может, прежняя детская беззаботность суждений, исчезла с лица обычная улыбка небогатого, но счастливого лоботряса. Взамен всего этого появилось нечто, вызывающее у меня смутное ощущение надвигающейся беды. Что-то, несомненно, беспокоило моего друга. Беспокоило, не отпуская, день и ночь. Это особенно было заметно ближе к вечеру, когда начинало темнеть. Всякий раз Сэм терял интерес к беседе, а если и разговаривал, то было очевидно, что мысли его где-то далеко. Иногда он сильно вздрагивал от какого-нибудь случайного ночного звука. Все это было весьма странно и давало основания думать, что он всерьез чего-то боится, а источник угрозы каким-то образом связан с принадлежащим ему мертвым предприятием. Как иначе объяснить эту затею с табличками? В прошлую субботу он приволок штук пятьдесят табличек "Частная собственность. Прохода нет. Нарушители будут наказаны" и потратил целый день на развешивание этой ахинеи по всему периметру стены. Спрашивается, кто туда сунется, в это ядовитое болото? Лично меня и под автоматом туда не загнать. Сэм, правда, совсем по-другому относился к своей жутковатой собственности. Не побоюсь сказать, что он любил ее всей душой. Для него "Картерс петролеум" была половиной жизни, тем самым местом, где прошло его детство. Невероятно, но лет двадцать назад там кипела еще работа, дважды в день устремлялся через двери проходной людской поток. А территория была украшена фонтанами, пальмами и тихими прудами с цветущими там кувшинками.

Сэм отложил в сторону велосипедное колесо, вытер руки грязной тряпкой и вытащил сигарету. Сегодня он выглядел совсем ни к черту. Мне даже показалось, что у него дрожат пальцы.

- Нужна помощь - сказал он внезапно, и это было как удар колокола. Никогда ранее он не просил меня о помощи. - Ну, естественно, если у тебя есть время.

- Да, конечно. А что за дело-то, - я вдруг почувствовал что сегодня, наконец, я получу ответы на очень многие вопросы.

- Ничего особенного, просто прогуляемся по территории. Мне одному не хочется. Как бы это объяснить... Зайди-ка в гости.

Я уже говорил, что жилищем и мастерской Сэма являлась бывшая проходная заброшенного предприятия. Поэтому одна дверь из дома выходила наружу, а вторая вела во внутрь пространства, огороженного стеной. Сэм провел меня через проходную и остановился у той, второй двери.

- На территории по ночам творятся странные вещи, - начал он неуверенно, - в последние две недели там что-то постоянно происходит.

- В смысле?

- Я и сам не пойму... Звуки какие-то... Звуки и раньше были. Земля оседает и что-то там рушится каждый день. Но теперь стало больше, громче и, такое впечатление, что идет какая-то работа. Ну, не знаю. Как, например, обьяснить равномерные периодические удары, будто молотком стучат? И знаешь, доносится оттуда, куда добраться совершенно невозможно. Трясина. Это в районе главного офиса. Да и какой идиот туда сунется в темноте? Огней вроде не видать. Ну, это, в общем, не главное... - Сэм нерешительно замолчал. Было понятно, что он хочет сказать нечто очень серьезное, но не может решиться.

- Ну?

- Не подумай, только, что я рехнулся...

- Не томи.

- В общем, прошлой ночью я видел Черта. - выпалил Сэм и напрягся, как будто его собирались ударить.

Мое молчание явилось красноречивым ответом.

- Да, Черта! - взволнованно продолжал он, уже не стесняясь. - Он сидел на башне четвертой насосной станции...

- Сидел? - изумился я, - на башне?

- Да, это было какое-то жуткое чудище. Размером с лошадь, голова с рогами. А потом он взлетел...

- Взлетел?!

- Взлетел! Да! У него крылья! И летал еще полчаса над территорией, будто что-то искал. То пропадал во тьме то появлялся прямо над головой, совсем низко. А потом он... - Сэм осекся, - в общем, ты ведь все равно мне не веришь.

- Ну, признаться, э-э-э...

- Ясно, не веришь. Ну тогда полюбуйся вот на это. - он распахнул дверь, ведущую на болото и жестом пригласил пройти. - Для этого я тебя и пригласил. В голове не укладывается.

Унылое зрелище предстало моим глазам. Огромная площадь, покрытая руинами зданий и покосившимися промышленными конструкциями. Жутковатые, ржавые башни насосных станций. В верхней части каждой башни имелась горизонтальная перекладина вроде коромысла с грузами на концах. Когда-то давно, когда станции работали, эти коромысла, соединенные с насосами, должны были качаться из стороны в сторону. Сейчас они застыли в произвольных положениях, напоминая раскинутые руки сказочных великанов. Все эти сооружения поднимались из зарослей необычайно буйной растительности. Кое где блестела вода, покрытая зеленоватой пеной. В воздухе ощущался противный запах аммиака. А венцом пейзажа явилось уродливое семиэтажное здание главного офиса, угрожающе наклонившееся и готовое рухнуть в любой момент.

- Смотри - сказал Сэм, указывая на одну из башен.

Я присмотрелся но ничего особенного не увидел.

- Ну?

- Два дня назад заработала первая насосная станция! Сама по себе!

Да, конечно. Теперь я и сам видел, что мой собеседник говорит правду. Первая станция находится прямо у забора и хорошо видна из поселка. Сколько помню, ее левое плечо всегда было опущено, а правое поднято. Теперь картина поменялась строго наоборот и левое плечо было вверху.

- Как? Как это может быть?! - в голосе Сэма Картера послышались истерические нотки. - Электричество нам отключили пятнадцать лет назад. Как?

- Ну, хорошо. Что ты предлагаешь?

- Я предлагаю прогуляться до башни и выяснить, каким образом запустился насос. А одному, признаться, страшно. Особенно после вчерашнего... гм... события. Можно было бы полицию, конечно, позвать, но ведь дело такое, мне и самому, порой, кажется - я спятил. Не может ведь такого быть. В общем, пойдем поглядим, убедимся, что все померещилось и мне пора к врачу.

- А не утонем? - я с сомнением поглядел на грязь под ногами.

- Туда можно по-суху. Ну, по-крайней мере, месяц назад можно было. До темноты, правда, времени не много, но за полчаса успеем туда и обратно.


Красное солнце повисло над самым горизонтом. Я молча пробирался через заросли вслед за Сэмом Картером, стараясь не зацепиться за "проволоку". Это растение такое. Не знаю, как оно правильно именуется, а я называю "колючая проволока". Что-то вроде лианы, длинные, в несколько метров стебли, стелющиеся под ногами и совершенно не заметные в траве. По всей длине эти стебли усыпаны кошмарными колючками, изогнутыми, как рыболовные крючки и острыми, как лезвия. Стоит чуть-чуть задеть и вот уже выдран клок одежды вместе с кожей. Колючки, кстати, ядовитые.

Справа от нас тянулась нескончаемая стена лопуховых джунглей. Слева растительность была не столь густая и позволяла видеть огромную заасфальтированную площадь, покрытую тонким слоем воды. По щиколотку, самое большое. Кое где асфальт вздулся пузырями и торчал на поверхности. Эх, сейчас бы сапоги и можно было бы спокойно топать прямо по воде.

- Ты налево не смотри, - произнес вдруг Сэм, не оборачиваясь. - Туда даже я не суюсь. Там нефтехранилище, подземные цистерны. И у многих сняты крышки. Один неосторожный шаг и адье... Уфф, давай передохнем. Как тебе эта красотка?

Мы стояли перед большим фонтаном, возникшем из внезапно расступившихся зарослей. Бассейн был до краев заполнен водой, а некогда шикарное мраморное ограждение потрескалось и поросло мхом. Из воды в центре поднималась фигура русалочки, явное подражание известной скульптуре в Копенгагене. Когда-то русалочка была покрыта позолотой, но теперь позолота отслоилась и висела лохмотьями, вызывая в душе пронзительное ощущение тоски.

- Знаешь, - сказал Сэм, закуривая, - ребенком я любил здесь играть. Даже не верится. Вот тут, - он показал куда-то в сторону, - была клумба с орхидеями, а тут - песочница.

Какое-то мимолетное движение в бассейне привлекло мое внимание. Я пригляделся и обомлел.

- Господи, Сэм! Ты только посмотри. Кто? Что это? - в фонтане плавала толстая пучеглазая рыбина с длинным хвостом. А кроме хвоста, в задней части ее туловища болтались маленькие уродливые лапки.

- Головастик - ответил Сэм и пожал плечами.

- Гадость какая, - я с трудом удерживал тошноту, - представляю, каких размеров будет лягушка.

- Лучше не представляй. Я, когда первый раз увидел, то чуть в штаны не сделал... мда, как стемнеет они тут орать начнут. Кстати, - он поглядел на заходящее солнце, - Пошли, пожалуй. А то в темноте не выберемся.

Мы опять нырнули в заросли и двигались теперь по какому-то бетонному парапету, который, вероятно, являлся ограждением большой автомобильной стоянки. Впереди, сквозь, пышную зелень все ближе вырисовывались контуры насосной станции, конечной цели нашего путешествия. Внезапно заросли расступились и... признаться, я просто окаменел, раскрыв рот.

Башня станции стояла на открытом месте, уйдя основанием в большую лужу. Вода в луже была красного цвета, а по поверхности плавали клочки розовой пены.

- Слышь, Сэм... - начал я, оборачиваясь, и осекся.

На моего друга невозможно было смотреть без содрогания. Он весь как-то сжался. Губы побелели и перекосились от ужаса. Глаза вылезли из орбит, а по телу пробежала судорога. С минуту, наверное, он не отрываясь смотрел на открывшийся вид а потом медленно попятился.

- Пошли отсюда, Юра, - прошептал он еле слышно, - пошли домой. Пошли!!!

Последнее слово он уже выкрикнул и развернувшись бросился бежать. Сейчас я, признаться, даже затрудняюсь объяснить, как мы добрались до дома. Помнится, я бежал из всех сил, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки и на раздираемую "проволокой" одежду. Главным моим желанием было не отстать от моего спутника, ибо в одиночку мне бы никогда не выбраться.

Потом я долго отпаивал его водкой, найденной в холодильнике. К ночи Сэм все же пришел в себя и даже обрел прежнее чувство юмора.

- Юра, ты работаешь завтра? - спросил он перед самым моим уходом.

- Нет, выходной, а что?

- Ты бы зашел утром. Пораньше.

- Хорошо.... Ну, счастливо, спокойной ночи.

- Пока... А все таки здорово, что по субботам я покупаю две бутылки, правда?


Больше я никогда не видел Сэма Картера. Придя на следующий день утром, я обнаружил, что входная дверь заперта. Я ждал больше часа, но он так и не появился. Я отправился домой и целый день названивал ему, проверяя, не вернулся ли. Но Сэм не появился ни в этот день, ни завтра ни послезавтра. Тогда я пошел в полицию. Выломали дверь, которая, как я и подозревал, была заперта изнутри, но дома никого не оказалось. Зато другая дверь, ведущая на болото была открыта. Несколько дней поисков на территории ничего не дали. Я, конечно, рассказал о событиях последнего дня, умолчав, правда, про историю с летающим Чертом. Обследовали первую насосную станцию, которая, по словам Сэма работала сама по себе. Выяснили, что проржавел и лопнул какой-то тросс, что привело к разматыванию некоего барабана. Поэтому насос действительно мог кратковременно прийти в движение. Цвет воды около станции был обычный. Но анализ показал, что вода насыщена разнообразными химическими соединениями и могло произойти по меньшей мере четыре реакции, окрасившие воду в красный цвет. А скорее всего, иллюзию создал просто солнечный закат. Поскольку ничего подозрительного расследование не обнаружило, сочли что Сэм по неосторожности попал в трясину и утонул.

А еще через неделю в поселке содрогнулась земля. Это рухнуло здание главного офиса. С этого дня опускание территории приобрело стремительный характер. Одна за одной исчезли с лица земли уродливые башни насосных станций, поглоченные ненасытной трясиной. Сгинули склады разлагающихся удобрений. Скрылись под толщей воды заросли хвощей и лопухов.


* * *

Я стою у подножия старинной, обрушившейся местами, кирпичной стены. А за ней плещется молодое озеро. Небольшой домик у самого берега еще цел, хотя покосился и ушел одним краем в воду. У самого крыльца, поднявшись среди рассыпанных велосипедных деталей, шумят стебли камыша и дикого риса. Сиротливо повисла на одном гвозде полустертая фанерная табличка, и если присмотреться, можно еще различить выцветшие буквы: "... будут наказаны".
]]> 867uZLkj3i79FlGtnrg72017-09-07 16:26:48Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/867uZLkj3i79FlGtnrg7#867uZLkj3i79FlGtnrg7 Автор: Владислав Женевский Когда к базе подкрадывается рассвет, я сижу у окна. Больше делать нечего. В камине уютно полыхает. Запасы топлива — в основном разделанная мебель — вповалку сложены слева. Очень хочется чаю. Меня устроил бы даже презренный пакетик с опилками и землей, ... All

Автор: Владислав Женевский

Когда к базе подкрадывается рассвет, я сижу у окна. Больше делать нечего. В камине уютно полыхает. Запасы топлива — в основном разделанная мебель — вповалку сложены слева. Очень хочется чаю. Меня устроил бы даже презренный пакетик с опилками и землей, но заварки нет. Я обшарил всю комнату и ничего не нашел, кроме охапки кленовых листьев в тумбе под телевизором. Какая-нибудь городская шмакодявка оббегала пол-леса, прожужжала родителям все уши своим гербарием, а потом засела за какую-нибудь игрушку в смартфоне и к утру благополучно про все забыла. Ах, эти дети.

Смешно, но я все-таки попробовал их заварить. Мура получилась, конечно, только воду попортил.

От окна все сильней тянет холодом, у меня зябнут пальцы. Оборачиваюсь посмотреть, как там камин, и на секунду цепенею: так ты похожа на тех, других. В отсветах пламени одеяло окрашивается в злой оранжевый. До лица зарево не дотягивается, там все в сиреневых тенях. Хорошо, что закрыла глаза. Ночью жутко было глядеть в них — зрачки светились сами по себе, безотносительно ко всякому огню, внутренним горем. Такое выражение я видел только в советском кино. Вот скажем, показывают нам обыкновенную русскую бабу — кряжистую, сильную, под родину-мать. Вся в делах: суетится у печки, месит тесто, по лбу усталая прядка. И тут в дверь стучат. Она как есть выходит на крыльцо, руки в муке — очень эффектно. А там соседка — тараторит что-то, тычет пальцем в сторону реки, а туда люди бегут, много людей. И ненадолго все как бы замирает. Крупным планом ее глаза. Точно такие же — бездонные, безумные. Секунду спустя она уже несется со всех ног. Но такой кадр обязательно будет. Когда она посмотрит Богу в слепые бельма и попросит: «Пусть будет жив». Нет, не попросит — прикажет.

Только вот тебе, спящей на диване, спасать было некого. Сколько раз мы обсуждали это? Я приводил аргументы, раскладывал финансы по полочкам, обводил рукой нашу хрущевскую конурку. Ты плакала, злилась, не разговаривала со мной целыми днями. Наверное, надеялась растопить когда-нибудь этот лед. И тебе даже в голову не приходило, что подо льдом может ничего и не быть. Цельный кусок застывшей воды. Не люблю, не хочу. Я был хорошим ребенком, но из таких не всегда вырастают хорошие отцы. Сложись все иначе, ты бы еще благодарила меня. Но сейчас ты молчишь.

Снова отворачиваюсь к окну. Зимний рассвет в горах — это даже немного больно. Сначала темень выцветает в чистейший лиловый, который хочется черпать ложкой, как варенье. Потом из-за восточной гряды разбегаются по небу нежно-персиковые жилки, растут и ширятся, отбрасывая силы ночи далеко на запад. Еще несколько минут, и над дальними елями показывается край солнечного диска. Обычно в это время кричат петухи, но их в пределах слышимости не осталось. Сгинули, как и все прочие — собаки, лошади, кролики, кошки, куры. Как все люди, не считая нас с тобой.

Прямо перед домом, лицом в сугробе, лежит ребенок лет четырех. На нем кислотно-оранжевая зимняя курточка, фиолетовый шарф и шапка с помпоном — всё светится в полумраке, словно радиоактивное. Одна варежка, тоже фиолетовая, валяется чуть в стороне. Он вяло шевелит ручками и подвывает. Его забыли и бросили умирать. Вопреки всему меня охватывает желание кинуться к нему, выкопать из снега, принести домой, обогреть и накормить. Но это желание рождается в разуме, я подавляю его без труда. За ним не стоит подсознательное с его грубыми, но такими цепкими инструментами. Поэтому я способен не только чувствовать, но и мыслить. Оценивать трезво и ясно, насколько это возможно для человека, не спавшего всю ночь. Развлечения ради начинаю рассуждать логически.

Снег вокруг малыша девственно чист. Буран утих еще вчера. Так где же следы, вмятины от ног? Их нет. Только под самим телом виднеются края воронки. Естественно, ведь оттуда он и вылез.

И если бы даже следы замело какой-то случайной метелью, которой я не заметил — почему он забрался на самый высокий сугроб, почему не пошел по тропинке? Ее тоже два дня никто не убирал, но очертания еще угадываются среди завалов. Сходить с нее не рискнул бы даже я. И дом — вот он, в пяти шагах.

И так далее, и так далее. Слишком громко кричит, слишком долго, слишком хорошо его слышно через двойное стекло. Но это все игры для истощенного ума, способ убить время. Потому что не бывает детей двухметрового роста. Двухметровой длины. Хотя для иных и это не аргумент.

Словно услышав мои мысли, он обрывает плач на визгливой ноте и закапывается обратно в снег. Потерянная варежка втягивается следом, на глазах растекаясь в нечто бесформенное и тусклое. Номер не прошел, старая наживка никого не приманила. Не знаю, способно ли это существо испытывать досаду, злость, страх. Или только голод, примитивный и оттого вечный?

Я бы на его месте чувствовал недоумение, потому что начиналось все безукоризненно. Утром субботы с базы выехали на снегоходах пять человек. Ни один из них не вернулся, включая инструктора Николая, который родился и вырос в этих местах. Мы могли бы оказаться в их числе, но повезло (или нет, как посмотреть) проспать. День тянулся медленно и лениво. Тихий завтрак в главном доме, кроме нас двоих, — пара из Москвы, мать с дочкой-второклассницей и одинокий очкарик. Уже и не помню, как их зовут. Звали. Кажется, я не спрашивал. Разговаривали мало, больше смотрели в окно и строили планы на неделю. Покататься на санях. Сходить на лыжах к подножию Сосновой. Еще на лошадях к озеру, там раскидать снег и поглазеть на знаменитый голубой лед. Сегодня на снегоходах, как дождемся первую партию. А вечером — посиделки у камина, песни, глинтвейн. Хотя мне больше хотелось пить, чем петь. Тебе наоборот.

Потом мы дурачились во дворе с собаками, для которых ты еще в день приезда придумала клички: Кузька, Машка, Нафаня. Им было все равно, лишь бы кто-то их приласкал. Солнце тогда сверкало во всю мощь, совсем как сейчас. Дышалось особенно глубоко — из-за сосен, обступивших дома и постройки, из-за хрустящего мороза, из-за того, какое прозрачное было небо. Поодаль фыркали в стойлах лошади, им тоже не терпелось пробежаться по январским полям. Думая, что я не замечаю, ты временами поглядывала на Катеньку, хохотавшую вместе с матерью возле кроличьих клеток. Я не только замечал, но и понимал, что вечером вместо гитары и вина с корицей нам предстоит очередной бессмысленный и тягостный разговор, а после — долгий сеанс одиночества вдвоем, потому что здесь, на задворках цивилизации, уходить было некуда. Ни мам, ни сердобольных подружек.

Тут нас отыскал Ильдус, по-летнему бронзовый второй инструктор, и предложил выйти на лошадях навстречу второй группе — они, похоже, увлеклись и могли опоздать к обеду, а мы как раз их урезоним, да и сами проветримся. Ты отказалась, сославшись на головную боль, которых у тебя в принципе не бывало, и ушла в дом. Я не стал тебя удерживать — в последнее время мы вообще давали друг другу все больше свободы, сближаясь только для того, чтобы клюнуть с наскоку и разлететься вновь. И единственная тема, в которой ты видела спасение, лишь расширяла пропасть между нами.

Остальные согласились. С посадкой, как водится, не заладилось, но в конце концов все зады обосновались в седлах, а ноги в стременах. Алла с Олегом хохотали без перерыва, как живые призраки нас с тобой двухлетней давности. Лошади приплясывали и пускали из ноздрей облачка душистого пара. Взяли всех, кроме охромевшего Васьки, даже Ромашку с жеребенком.

Из окон конюшни не видно, ее загораживает баня. Но я знаю, что сейчас там пусто и темно. Скошенные ворота поскрипывают под собственным весом, сквозняки шуршат неприбранным сеном. Стекленеет ледяная корочка на навозе. И все. Даже под застрехами ничего, только тишина и пыль.

Вскидываю голову: в воздухе ни с того ни с сего повеяло земляникой, как будто меня занесло на склон холма в разгаре июня. Рот наполняется слюной, желудок негодует. Я принюхиваюсь, но никак не могу понять, откуда идет запах… да все я понимаю, разумеется, просто не могу пока принять эту мысль. Встаю и проверяю туалет, заглядываю в кладовку, обхожу общую комнату и обе спальни. Ни освежителей, ни духов, ни даже забытой жвачки. И все-таки во рту у меня держится фальшивая сладость, голова слегка кружится. Когда со стороны входной двери слышится хныканье, спектакль надоедает мне. Присаживаюсь на уголок дивана и с тревогой гляжу на тебя. Нет, не разбудили. А безымянный ребенок плачет, скребется в дверь и производит звуки, которые на всех языках мира означают «мама». И еще у него с собой литров двести земляничного варенья. Только я его не люблю. У меня иммунитет, аллергия, генетическая непереносимость. Убирайся к черту.

И опять к моим мыслям прислушиваются — шум стихает. Скрепя сердце подкидываю в камин чуть больше дров, чем раньше: может, дверь хоть немного нагреется и на пару часов отобьет у них охоту скулить на террасе. Никакого смысла в этом нет, я лишь отдаляю конец. И все-таки — пока живу, надеюсь.

Когда мы скакали галопом по наезженной дороге через поле, у меня в груди тоже ворочался клубок надежд, достойных и не очень. Что ты уже будешь спать, когда мы вернемся. Что от ветра, бьющего в лицо, вчерашний насморк не превратится в потоп. Что тех пятерых не задрал медведь, как гнедого Ваську прошлой зимой. Что у меня хватит сил принять решение и избавить себя или от ночных разговоров, или от тебя самой. Что шапка, подаренная мамой, не сплющит мне голову. Что…

Снегоходы черно-желтой стаей собрались у ельника, километрах в полутора от края базы. О парковке и прочих правилах, с которыми торжественно соглашался каждый посетитель, подписывая договор на поселение, никто и не подумал: машины побросали как попало, заведенными, очень куда-то торопясь. Даже не куда-то — зачем-то, потому что полоса следов, рассекавшая снежную целину, уводила прямо в древесную гущу и быстро терялась.

Тут же притихнув, мы стали спешиваться. Быстрее всего мрачнело лицо Ильдуса. Матери с дочерью он велел присматривать за лошадьми, остальным махнул рукой и побрел через раскуроченные сугробы. Я провозился со стременами и потому замкнул цепочку. Некоторое время доносились еще пулеметные очереди Катенькиных вопросов и фырканье животных, но за третьим или четвертым поворотом их словно отсекла завеса из войлока. Шапка давила на уши, в висках стучало, я не слышал собственных движений. Спереди взволнованно перекликались и жестикулировали. Значит, придется идти до упора, пока не застанем этих кретинов за фотосессией с каким-нибудь хромым зайцем. За здоровым им не угнаться.

Плач ворвался в мои мысли хрустально ясным переливом. Наверное, о таком звуке мечтают маньяки, которые отдают годовые зарплаты за наушники из нержавеющей стали и расставляют колонки по миллиметровой линейке. Даже кровь билась в стенки черепа как-то дальше и глуше, словно в соседней комнате. А здесь, в самом центре сознания, маленькому ребенку было одиноко и плохо. Он просил о помощи. У меня поплыло перед глазами, колени подкосились.

Все вокруг заметалось и закричало, с еловых лап посыпалась пудра. Через мгновение-другое я понял, что стою один на развилке, а пуховики и шапки моих спутников уносятся каждый в свою сторону. Ничего не понимая, все еще пошатываясь от плача, режущего голову на дольки, я наугад выбрал инструктора и потопал за ним. Он был в такой же примерно обуви, что и я, и пробивался через нетронутый снег, но обходил деревья со скоростью и грацией олимпийского лыжника. Вскоре я потерял красное пятно из вида и стал ориентироваться на следы, единственную безобразную деталь в царстве снежной геометрии. В ушах по-прежнему всхлипывал неведомый малыш, и это уже казалось мне странным, потому что после стольких развороченных сугробов и переломанных ветвей мы уже должны были или приблизиться к нему, или отдалиться, но никак не бродить по кругу, а криков остальных уже не слышалось. Чем сильней я замерзал, тем больше злился, и так до бесконечности. В сравнении с этим даже разговоры о семье, которой не будет, выглядели привлекательно.

И вдруг все резко смолкло. Поэтому, увидев его, я среагировал не сразу и прошел еще метр-полтора, прежде чем меня парализовало на полушаге. Тогда оно было еще небольшим и действительно могло бы сойти за ребенка. С инструктором, опередившим меня на минуту, обман определенно удался. Но когда на прогалину вывалился я, карнавально-оранжевый и фиолетовый уже почти сошли с бледной спины, ложные выпуклости шарфа и помпона разглаживались, снова обращаясь в складки кожи. Позже мне думалось о червях, слизнях, тюленьих ластах, даже огурцах, рассеченных вдоль. Гораздо позже. Из-под плоской полупрозрачной туши еще виднелось лицо Ильдуса, губы его подрагивали, как на зацикленной видеозаписи. Потом откуда-то брызнула молочно-белая жидкость и скрыла его черты, быстро затвердевая на морозе.

Свой первый фильм ужасов я посмотрел в четыре года, и последним он не стал. Мама мое увлечение не одобряла и лечила запретами, но это был тот редкий случай, когда не помогало ни одно лекарство. По-моему, хоррор во многом воспитательный жанр. Он учит: верь глазам своим. Будь осторожен и предусмотрителен. Когда рядом опасность, не отбивайся от группы. Или, как минимум, демонстрирует, что идиоты долго не живут. Вот почему я не стал дожидаться своей очереди, а ринулся назад. Меня заметили. В мозгу опять заныл ребенок, а затем еще один, и еще, целый приходский хор. У меня болела голова, ели смелькались в пеструю массу, в боку кололо, но я все бежал и бежал, и остановился только раз, наткнувшись на еще один труп в белой глазури — Аллу, судя по желтым подошвам с найковской галочкой. Но и тогда, глянув вполглаза, побежал дальше, если цепь судорожных бросков через сугробы можно назвать бегом. Наверное, я бы все равно не спасся, если б из кустов не возникла Ромашка и не рванулась напролом в чащу, едва не сбив меня с ног. Увернувшись от мчавшегося следом жеребенка и повторив их путь в обратном порядке, я вышел к дороге метрах в тридцати от снегоходов, и хор незаметно смолк. У обочины жались друг к другу Катенька и ее мать, женщина без имени.

— Что там такое? Где все? Почему ты кричал? Лошади убежали! Что ты делаешь? Где Ильдус? Где Коля? — выводили они на два голоса, пока я валялся у их ног, среди конского дерьма, и пытался заглотить хоть немного кислорода, что-то страшное показывая руками.

Внезапно в эфире разлился знакомый уже скулеж, и меня оставили одного. Мама там мальчик мальчик вижу родная бежим скорее надо ему помочь ужас какой давай за мной. Когда я сообразил, в чем дело, и встал на четвереньки, они уже скрылись в лесу. У меня не осталось голоса, чтобы кричать им вслед.

Еще один урок: всех не спасешь. Держись за тех, кто дорог. Я взобрался на первый попавшийся «ски-ду», нашарил ключ зажигания и уехал.

А вот управлять снегоходом по фильмам не научишься. С опытом у меня не срослось: часа полтора в прошлый приезд, еще минут двадцать у знакомого на даче. И все-таки я протянул довольно долго, хотя руки тряслись, мысли путались, а перед глазами стояла Ромашка с выпученными глазами, с пеной у рта. Когда на подвернувшейся кочке у машины выкрутило руль, и меня отбросило на изгородь пастбища, вдали уже виднелись коттеджи базы.

Потом шел снег.

А сегодня ясно, до обидного ясно. И тихо. Только потрескивают за решеткой ножки обеденного стола. Забавно, ведь камин тут устраивали просто для забавы, за настоящий обогрев отвечала большая печь, спрятанная в задней части дома, в каморке с отдельным входом. Теперь игрушка спасает мне и тебе жизнь, а до печи дальше, чем до Сосновой.

Захватив единственную упаковку чипсов, подхожу к окну, потому что хочется поймать немного солнца, пусть оно мне не друг и не враг. Те, другие, боятся только тепла, но январский свет ничего в себе не несет, среди этих сверкающих красот можно замерзнуть насмерть. Сдохнуть от яда в царской сокровищнице, когда кругом золотые кубки, диадемы и ожерелья, и все засверкает только ярче в миг твоей смерти, чтобы на прощанье открыть тебе, как жизнь бессмысленна и несправедлива.

Да, тихо. Словно в огромной операционной под открытым небом. Вокруг выстроились молчаливые зрители — ели, сосны, лиственницы, голые березы и дубы, раскиданные там и сям толпами, парами, поодиночке. На поясах пятнистых гор их целые легионы. Все вежливо ждут, когда действо начнется. Между тем у пациента сдали нервы, и в последнюю минуту он оттолкнул анестезиолога, спрыгнул со стола и забаррикадировался в кладовке со швабрами. Задуманное под угрозой.

Но вот появляются хирурги.

Не заботясь больше о предварительной маскировке, из груды снега у крыльца выползают сразу двое, так подросшие за эти дни. Я до сих пор не понял, как они передвигаются — по-змеиному, на манер сороконожек или скорее амеб. Быть может, и это тоже — иллюзия, наскоро склеенная моим сознанием, чтобы было на что смотреть, потому что если глаза открыты, то они должны видеть. И я вижу, как шматки бесцветной плоти замирают один возле другого и начинают преображение. Сравнения ничего не объясняют, но мне нужен какой-то ориентир, чтобы удержать реальность на месте. И поэтому кажется, будто две большие блямбы из мороженного теста тают, съеживаются, принимают новые очертания, превращаясь в… Я не знаю, чему уподобить эти формы, такие знакомые и все же ни на что не похожие. Так бывает, когда встречаешь на улице человека и узнаешь его лицо — только не можешь вспомнить, кто он. Одноклассник? Клиент? Друг друзей? Может, он вообще из сна? Только сейчас все гораздо хуже, потому что невозможность этих форм царапает мне мозг изнутри, вот они напоминают то женскую грудь, то огромные уши, то челюсти доисторической акулы, но только на секунду или две, а потом опять растекаются в телесные сгустки без контуров. И все это на фоне обыкновенных домиков и бань, заборов и сараев, залитых прозрачным зимним светом.

Вдруг, словно опомнившись, блямбы наливаются оранжевым с фиолетовым и бомбардируют мое зрение очередью гипнотических вспышек. В слуховые каналы вонзается невыносимый скрежет, словно запись чьих-то предсмертных хрипов прокрутили наоборот и смешали с визгом циркулярной пилы. Когда к симфонии добавляется запах горелого мяса и материнского молока, меня скручивает тошнота. Отшатнувшись от окна, извергаю чипсы прямо на пол. Они почти не изменились на вид.

Атака на мои чувства прекращается. Сам виноват, думаю я, вдыхая и выдыхая спертый комнатный воздух. Их нельзя не слушать, но можно хотя бы не смотреть на них.

То же самое я совсем недавно бормотал и тебе, но ты билась на кровати и брызгала кровавой слюной — наверное, прокусила язык. Ты хотела видеть, хотела в одних носках выбежать на мороз и спасти ребенка, которого у тебя никогда не было.

А перед этим шел снег, и когда я открыл глаза, ты сидела рядом и держала меня за правую руку. При попытке шевельнуть левой какой-то полоумный школьник начал колотить по клавише, отдававшей команду «боль» моему плечу. Хлопья, валившие за окном, окрасились в багровый цвет, лампочка под потолком засияла умирающей звездой.

— Лежи-лежи. Ты упал со снегохода и вывихнул руку. Надо дождаться врача.

— Остальные здесь? — спросил я, как всегда спрашивают в фильмах, которые я так люблю, потому что всегда хочется, чтобы дурное тебе только снилось, а с пробуждением возвращался привычный старый мир.

— Нет, — сказала ты, и наши глаза встретились. Тебя настоящую я видел в последний раз. — Я пошла вас пешком искать и увидела тебя за базой, у ограды. Сразу побежала за этим… истопником, не знаю, как зовут. Ты без сознания был, в полной отключке. Мы тебя дотащили и положили здесь, Оля пытается дозвониться до скорой, но связи вроде не было. Сейчас уже дозвонилась, наверное. Мой и твой тоже не берут, я пробовала. Если не пробьемся, поедем на машине, как водитель вернется.

— А где водитель? — В нашей комнате тогда еще было жарко натоплено, в печи догорали последние поленья, подброшенные не-знаю-как-зовут, но меня пробрал мороз.

— Уехал на твоем снегоходе искать остальных, с рабочим. — Температура упала еще на порядок-другой. — А они-то где, что случилось?

Я открыл рот, чтобы сказать какую-нибудь ложь или полуправду, чтобы не пугать тебя без нужды, чтобы ты вышла со мной из этого дома, села на снегоход и позволила увезти себя в город, где дети — это дети, где однажды заведем маленького и мы, только никогда, ни за что не оденем его в оранжевую курточку и фиолетовую шапку с помпоном, даже если попросит бабушка.

Я открыл рот, но первым в холодной тишине заплакал ребенок.

Можно бить вполсилы, в треть, в четверть, но все равно каждый удар будет отзываться в тебе двукратно, трехкратно, четырехкратно. Если бьешь и страдаешь так, как будто бьют тебя, значит — любишь.

Я справился одной рукой. Ярость придала тебе сил, но пятьдесят и девяносто килограммов — слишком разные категории. Удержать тебя я не мог, оставалось отключить от сети, словно взбесившийся станок. Прости, что я бил неточно. Прости, что бил. Когда ты рухнула на пол, следы от пощечин на твоем лице алели, как ожоги от утюга. У меня горела ладонь.

И для чего мы вели все эти мучительные беседы, ссорились и мирились? Для чего листали банковские брошюрки, подыскивали застройщика, скребли по сусекам? Чтобы я вот так связал тебя проводом от телевизора и уложил на холодный диван?

Откуда-то снаружи недолго доносились крики Оли, милой администраторши с уральским выговором и редким в этих краях пирсингом в носу. «Иду, маленький, иду!» — сами слова звучали неестественно, словно говорил не человек, а инстинкт. В сущности, так оно и было, на той же ноте тренькал и частый собачий лай. Кузька, Машка, Нафаня? За изгородью глухо ржал перепуганный Васька. Потом снег повалил гуще и позвал в компанию ветер. Базу накрыло колючей вьюгой. Только детские голоса по-прежнему перебивали ее рев, не признавая соперников и не находя новых слушателей.

Баюкая плечо, я ждал у двери с лыжной палкой, которая принадлежала Олегу. Но никто так и не пришел. Стемнело. Вместо огней в окнах бани и соседних коттеджей зажигалась чернота. Запускать генераторы было некому, трубы выпирали бесполезными палками из белого шума. Силуэты гор во мгле казались древней и выше обычного, соединяясь с самим снеготочащим небом.

Ты лежала так же тихо, как и сейчас, я боялся склониться над тобой и не услышать дыхания. И все-таки от твоих губ веяло теплом. Теплом, которого становилось все меньше вокруг нас.

Поначалу я думал, что их удерживают сами стены и физическая слабость. Но в какой-то миг между приступами боли, страха и угрызений совести сквозь вой снежных бесов пробился треск дерева, затем коротко, нервно взвизгнул конь — и эхо оборвалось, улетело с порывами ветра. Васька не смог выйти сам, и тогда пришли к нему.

То есть дело было в тепле. Я растопил камин и задернул шторы. Мой мирок ужался до трех помещений — общая комната и два номера плюс туалет с пустой кладовой. От второго этажа нас отсекла внешняя лестница. Из пищи отыскались только чипсы да сухарики со вкусом химикатов, всех напитков — вода из бачка. В главном доме с его запасами мы смогли бы прожить хоть до весны, но его и всего прочего в нашей вселенной уже не существовало. Чего я ждал? Не знаю. Оттепели, глухослепых спасателей на вертолетах, архангела с пылающим мечом. Чего угодно, только не вечности под слоем глазури. Я переживу эту осаду. Мы переживем эту осаду и расскажем о ней детям. Вот и голоса смолкли — они сдались, они отступят перед нашей волей.

Ты начала кричать ближе к утру, разметав мою дремоту. Ты не требовала, чтобы я тебя развязал, не просила поесть, не интересовалась, когда нас спасут. Лишь умоляла, чтобы я пустил тебя к твоему родному сыночку, кровиночке, твоей дорогой Катеньке, она же умирает там, замерзает. Никакие уговоры не помогали: я был для тебя не более чем замком на двери, за которой гибла твоя жизнь. Даже глаза у тебя изменились: из серых, человеческих, стали зверино-черными, вместо разума в них светилось единственное примитивное желание, испокон веков двигавшее этим миром. Глаза Ромашки, глаза бабы из старого фильма. И мне некуда было скрыться ни от твоего голоса, ни от плача из недр зимы. Чтобы не сойти с ума, я терзал топориком стулья, жевал сухие листья, теребил больную руку. Оставалась лишь надежда, что в конце концов ты успокоишься.

И ты успокоилась. Когда через час я подошел, чтобы утереть тебе испарину со лба, та уже остыла. Ты сама успела закрыть глаза.

День опять идет на убыль, я сижу на диване рядом с тобой и смотрю в никуда. Больше делать нечего. В камине все еще полыхает. Дрова давно закончились, останки стульев на исходе. Скоро придется отдирать вагонку. А может, я вооружусь головней и попробую пробиться к воротам базы. Что дальше? Буду идти или бежать, пока меня не подберет машина, которую волшебным смерчем забросило в сердце гор воскресным утром после снегопада. Или подпалю каждый кусок дерева в округе, пусть все горит к чертям. Или просто сгину, подавившись собственными фантазиями.

На втором этаже звенит стекло: дом остыл, в доме гости. Под рыхлыми тушами прогибаются половицы, падают вещи мертвецов. Неторопливое, весомое движение. Надо мной оно прекращается. Шкварчит смола в усталом пламени.

Мать поет мне колыбельную. Пахнет кокосовым кремом и хвоей. Мерцают оранжевым и темно-лиловым бока елочных шаров. Я был хорошим ребенком. У холмов есть глаза, у генов — уши.

Мое тело прощается с тобой — и со мной. Есть инстинкты, которые не чужды и ему. Колени разгибаются, чашка падает на пол, кровь ускоряет бег. Меня ждут и жаждут.

Даже к самому сложному замку можно подобрать ключик.
]]> HvyYLhB0icxj8V8zkd402017-08-06 18:23:37Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/HvyYLhB0icxj8V8zkd40#HvyYLhB0icxj8V8zkd40 Источник: https://mrakopedia.org/ 36,400,000. Именно столько должно быть разумных цивилизаций в нашей галактике, если опираться на уравнение Дрейка. За последние 78 лет мы транслировали в нашу галактику все о нас - наше радио, наше телевидение, нашу историю, наши великие откры... All

Источник: https://mrakopedia.org/


36,400,000.

Именно столько должно быть разумных цивилизаций в нашей галактике, если опираться на уравнение Дрейка. За последние 78 лет мы транслировали в нашу галактику все о нас - наше радио, наше телевидение, нашу историю, наши великие открытия. Мы пытались докричаться до остальной вселенной, удивляясь, одни ли мы? 36 миллионов цивилизаций - и мы до сих пор ничего не услышали в ответ спустя почти век прислушивания. Мы были одни.

Так было пять минут назад.

Передача шла по радиолинии нейтрального водорода, на которую мы были настроены. Трансцендентное число! Такие вещи, как частота водорода, рассчитанная по числу Пи, не встречаются в природе, так что я знал что сигнал был искусственный. Сигнал пульсировал очень быстро с равномерной амплитудой. Моей первой догадкой было то, что это, возможно, был какой-то тип цифровой модуляции. Я насчитал 1679 импульсов за одну минуту, в течение которой передача была активна. После этого тишина возобновилась.

Сначала числа не имели никакого смысла. Они просто казались случайной смесью шумов. Но эти импульсы были такими равномерными и на частоте они были такими тихими. Они должны были исходить от какого-то искусственного источника. Я посмотрел на передачу опять и мое сердце замерло. 1679 - это длина совпадала с длиной послания Аресибо, которое было отправлено 40 лет назад. Я стал возбуждённо собирать кусочки послания в оригинальный прямоугольник 73x23. Я не дошел и до половины, прежде чем мои ожидания были подтверждены. Это было то самое сообщение. Числа в бинарном коде от 1 до 10. Атомные числа элементов, которые образуют жизнь. Формулы наших нуклеотидов ДНК. Кто-то прислушивался к нам и хотел, чтобы мы знали о его присутствии.

Потом до меня дошло: это сообщение было передано 40 лет назад. Это означало, что жизнь должна была быть от нас в 20 световых годах. Цивилизация, которая находилась в пределах дистанции для общения? Это должно было произвести революцию во всех науках в которых я работал! Астрофизика, астробиология, астро...

Сигнал начал пищать опять.

На этот раз медленно. Даже намеренно медленно. Передача идет менее пяти минут, каждый новый бит появляется по одному в секунду. Я начал записывать их, хотя компьютеры делали это за меня. 0. 1. 0. 1. 0. 1. 0. 0... Я сразу понял, что это было то же сообщение, что и до этого. Мои мысли мчатся сквозь возможности того, чем же это могло быть. Передача закончилась, передано 248 битов. Конечно, это слишком мало для важного сообщения. Насколько хорошее, в плане важности, сообщение для другой цивилизации вы можете переслать, имея только 248 бита информации? На компьютере, для которого файлы такого размера были бы предназначены только для...

Текста.

Что это могло быть? Могли ли они действительно прислать нам сообщение на нашем же языке? Если подумать об этом, то это не так уж и сложно. Мы транслировали каждый язык Земли на протяжении 70 лет... Я начал расшифровывать сообщение первой же схемой которая пришла мне на ум - ASCII.

0.1.0.1.0.1.0.0. - это B...

0.1.1 0.0.1.0.1. - это E...

Как только я закончил складывать все кусочки сообщения, мне стало невероятно плохо... Слова говорили сами за себя.

"BE QUIET OR THEY WILL HEAR YOU"
]]> ZIwTzBrB01gsSc6gOkHA2017-07-31 01:33:42Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/ZIwTzBrB01gsSc6gOkHA#ZIwTzBrB01gsSc6gOkHA Мой религиозный отец-врач начал странно себя вести. Странности начались в то же время, когда он начал говорить про какой-то загадочный свет. Первый раз я заметила, что что-то не так, когда мы с сестрой услышали, как отец ни с того ни с сего начал ругаться на собаку: — Мерзкая ... All

Мой религиозный отец-врач начал странно себя вести.

Странности начались в то же время, когда он начал говорить про какой-то загадочный свет.

Первый раз я заметила, что что-то не так, когда мы с сестрой услышали, как отец ни с того ни с сего начал ругаться на собаку:

— Мерзкая псина, как я тебя ненавижу, прекрати на меня смотреть, тварь! Немедленно!

Я болтала по телефон с Джилл — своей сестрой, а мама, как всегда, погрузилась в свои бухгалтерские книги. Мы очень удивились, когда услышали отцовские крики со второго этажа.

Тем временем крики не только не останавливались, но становились всё громче и громче, будто папа собирался ударить собаку.

— Мам, на кого он кричит? Наша собака здесь, рядом с нами.

Я потрепала нашего лабрадора по голове, а он лизнул мне руку и заскулил.

Отец точно был на втором этаже, и никакой собаки рядом с ним не было.

Мама пожала плечами и вернулась к книге. Крики продолжались:

— УБИРАЙСЯ ТУДА, ОТКУДА ТЫ ПРИШЛА, ДРЯНЬ ПАРШИВАЯ!

----

Кроме того, он начал курить.

Меня это очень удивляло, потому что раньше при мне он никогда этого не делал.

Когда я спросила у мамы, она лишь ответила, что папа изредка курил в колледже, когда сильно нервничал.

Из-за чего он мог сейчас нервничать?

----

Однажды я встретилась с отцом на лестнице. Он сидел на ступеньках в своём обычном костюме и галстуке, но без брюк, и курил.

— Пап, всё в порядке?

Может, у него была видеоконференция? Это объяснило бы отсутствие брюк.

Отец подозвал меня, затем положил руку мне на плечо и достал сигарету. А затем он сделал то, чего я ожидала меньше всего — предложил сигарету мне. Мне пятнадцать, и, сколько я себя помню, мой отец ходил в церковь, придерживался консервативных взглядов и даже не всегда отпускал меня на свидания. Не говоря уж о том, что он доктор, а доктора не курят. И уж точно не разрешают курить своим несовершеннолетним детям. Я взяла сигарету и чуть не расплакалась, сама не понимая почему.

— Блядь. Прости, Тиджей. Мне правда жаль, — он достал свой платок. Думаю, вам это знакомо: отцов можно узнать по таким вот огромным синим носовым платкам. Вместо того, чтоб вытереть мои слёзы, он вытер свои собственные, — Тиджей, помнишь наши последние каникулы?

— Йеллоустоун, — улыбнулась я, шмыгнув носом. — Там было так красиво. Всё было покрыто снегом. Мы видели стаю бизонов в снегу, покрывшем их с ног до головы, а ещё тот одинокий олень с раной на шее… бедняжка.

— Помнишь волков? Они были прекрасны, правда?

Помню, нам понадобились бинокли для того, чтобы разглядеть их. Они казались такими таинственными, их дыхание было похоже на порыв ветра, а снег сверкал, выделяя их тёмную шерсть. Я представляла себя пещерным человеком, наблюдавшим за волчьей охотой.

— Ты помнишь свет?

— Какой свет?

— Очень яркий свет. Всепоглощающе яркий свет, который был повсюду вокруг нас.

— Я не видела никакого света. О чём ты говоришь?

Он задержал дыхание и посмотрел на меня.

— Ты точно его не видела?

— Пап, ты меня пугаешь.

— А что насчёт муравьёв? Белых муравьёв?

— Каких белых муравьёв? Ты о ч...

— Об этих, — он опустил руку в карман своего костюма и достал оттуда белого муравья. Муравей метался из стороны в сторону, пытаясь сбежать, но в итоге лишь бесконечно ползал по его руке.

— Сделай для меня кое-что. Закрой глаза.

Я закрыла.

— Что ты видишь?

— Ничего. Всё как обычно. Белый снег со странными летающими загогулинами.

— Ты уверена? — его голос звучал взволнованно. — Белый снег? Точно не…

Я не заметила, как вернулась домой мама, и подпрыгнула от неожиданности, когда она появилась за спиной. Моя мама обычно очень спокойная, но она так посмотрела на сигарету в моей руке и муравья в папиной, что я не стала дожидаться её реакции, бросила сигарету и убежала в свою комнату. Закрывая дверь, я услышала, как она ругается на отца.

----

Родители стали постоянно ругаться. Я пряталась под одеялом в своей комнате, и потому могла услышать лишь обрывки их криков, вроде:

— Я так больше не могу...

— Семья должна держаться вместе, Том, мне плевать, что ты там...

— Мы должны сказать ей правду, — услышала я от отца.

----

Когда я спустилась позавтракать, вся семья сидела за кухонным столом. Белые тарелки на белом столе на фоне белых стен.

Джилл плакала. Я взглянула на неё, и у меня сердце замерло. Под глазами у неё были огромные синяки, будто она плакала несколько дней подряд. Моя сестра не тот человек, обычно она никогда не плачет.

Мама была такой бледной, что походила на привидение. Она дрожала и пыталась успокоиться, будто к чему-то готовясь.

Папа спокойно курил. Типичный врач. Доктора всегда остаются спокойными в экстренных ситуациях.

— Тиджей, присядь, мы должны тебе кое-что рассказать, — наконец прервала молчание мама.

— Вы разводитесь, да? — спросила я, пытаясь сдержать слёзы.

— Тиджей, с-солнышко, — мама начала заикаться, — ты знаешь, какой я человек. Несмотря ни на что, я верю, что семья всегда должна держаться вместе.

Я кивнула, готовясь к тому, что будет дальше.

— Твой отец и я долго спорили о том, что будет лучше для тебя. Я настаивала на том, что важно держаться рядом, но… в конце концов он убедил меня сделать то, что будет лучше для тебя. Убедил поумерить своё эго, — она сделала глубокий вдох.

— Тиджей, мы хотим, чтобы ты ушла, — сказал папа.

Что?

— Уходи. Ты больше не можешь жить с нами, — спокойным голосом добавила мама.

— Мы ещё увидимся когда-нибудь, — сказала Джилл, заливаясь слезами, — но сейчас тебе лучше уйти.

— О чём вы говорите? Вы злитесь на меня? Все вы? Мы же семья, я должна быть с вами.

— Нет, не должна, — сказал отец. — Ты заслуживаешь лучшего, — он ударил по столу. — Не белых муравьёв.

Я посмотрела вниз и вскрикнула от неожиданности. Стол был не из пластика. Это была куча хаотично бегающих белых муравьёв — их было бесконечно много. Муравьи начали карабкаться по рукам родителей и сестры, медленно покрывая их шеи и лица.

Я проснулась и закричала, а, оглянувшись, поняла, что нахожусь в машине, слетевшей с дороги. Йеллоустоун. Белый снег повсюду. Вокруг разбросаны замёрзшие тела членов моей семьи.

Врачи продолжают убеждать меня, что это был лишь сон, который я видела, пребывая в бреду. Возможно. Но я всё никак не могу простить своих родственников за то, что они сделали. За то, что заставили уйти. Я была счастлива с ними и не думаю, что когда-либо буду счастлива опять. Только не теперь, когда я так одинока.
]]> H9AjbicgS2KianrAPwWV2017-07-31 01:26:59Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/H9AjbicgS2KianrAPwWV#H9AjbicgS2KianrAPwWV Источник: http://realfear.ru/srezali-put-nazyvaetsya «Аномальные истории» — довольно популярная тема в компании пилотов и моряков. Обычно дело ограничивается встречей с НЛО или еще чем-то. Но то, что происходило с нами, понять не могу до сих пор. == История 1. Срезали 2005 год... All

Источник: http://realfear.ru/srezali-put-nazyvaetsya

«Аномальные истории» — довольно популярная тема в компании пилотов и моряков. Обычно дело ограничивается встречей с НЛО или еще чем-то. Но то, что происходило с нами, понять не могу до сих пор.

== История 1. Срезали

2005 год. Летал тогда я на ту-154, долгий длинный рейс из Мирного в Москву. Обычно не люблю такие рейсы, на предел дальности для данного типа ВС. Вылетев из Мирного, заложив правый крен, взяли курс на Москву. Стояло солнечное утро, на небе ни облака. Мы уже заняли почти что эшелон, поели, автопилот исправно набирал высоту, штурман Володя вел связь с землей, щелкая тумблерами. После того, как мы набрали почти 10600 метров прямо по курсу, на горизонте появилось облако. Точнее стало облачно. Ну что — обычно дело, не обходить же его, тем более не радаре не было его метки — значит не опасное. Единственное что удивило — оно стояло на месте как влитое. т.е облака куда-то плывут, а это стояло и будто ждало когда мы в него войдем. Зашли в него, самолет затрясся, прибор показывал перегрузку 1,4-1,5, внезапно дернулись стрелки радиокомпасов, на НВУ (навигационно-вычислительное устройство), в окошечке, в котором высвечиваются координаты, цифры прокрутились. Сначала Володя сказал: отказ НВУ, но оно исправно работало. И в динамике раздал голос диспетчера:

— 655! Что за чертовщина! Прекратить набор высоты!

На автопилоте я убавил значение вертикальной скорости до ноля. А то, что дальше стал догонять с нас диспетчер, я не понял. Я думал — разыгрывают нас, как выяснилось — мы уже где-то над Новосибом. Володя выставлял настройки частоты, как ни в чем не бывало продолжили полет, но нас терзали вопросы — ведь по идее до Новосиба как минимум 3 часа пилить, а это облако пробили за 15 минут, так еще в наборе высоты! Т.е мы совершили вроде как прыжок? Потому что объяснить это каким-нибудь супер-попутным ветром не получается. В общем в Москву прилетели раньше почти на 3,5 часа, а потом в Мирном я узнал, что в тот момент, когда вошли в облако, наш борт исчез с радаров и через 15 минут появился над Новосибом.


== История 2. Земля Санникова

Эта история произошла в 1994 году, когда есть было нечего, зарплаты не платили по полгода, если не больше. Как раз какая-то норвежская фирма арендовала на месяц самолеты нашей авиакомпании под свои нужды — испытание какого-то оборудования (вроде навигационные приборы) за полярным кругом. Я был в числе тех, кто решил принять участие в этой авантюре, поскольку за месяц сулили не менее 2000 долларов, что и стало решающим аргументом, тем более что опыт полетов в этих широтах я имел богатый, правда, летать приходилось тогда на поршневом Ил-14, а нам предстояло лететь на Ту-154М.

Раз в 2 дня, вылетая с аэропорта Тикси, предполагалось в течение 7 часов кружить в районе Новосибирских островов, один раз пролетая даже над самым северным полюсом. После 2 недель таких полетов, каждый вылет казался уже рутинным, если бы не произошло нечто интересное.

Дойдя до условной точки, мы как обычно начали снижение с 9600 метров, до 5500. Уже в облаках, стал сбоить Курс МП, Витя, старый штурман уже переключил внимание на радиокомпас, управляя рукояткой автопилота, довернул на 5 градусов влево, как показывала стрелка радиокомпаса. Но она по-прежнему не хотела вставать в центр, а продолжала вращаться. Закрадывались мысли о том, что вышли из строя навигационные приборы, что подтвердилось через несколько секунд — явление вполне возможное вблизи магнитных полюсов. KNL-90 — этакий навигатор, тоже не мог определить координаты, также выяснилось, что связь с землей и другими бортами потеряна, поскольку в эфире стояло шипение. Мною, как командиром, было принято решение – пронзить облака и перейти к визуальному полету. Валера, бортинженер перевел на малый газ, Коля, второй пилот, пилотировавший в тот момент самолет – отдал штурвал от себя и выдерживал вертикальную скорость 8 м/с. Когда мы выскочили из- под облаков, я несколько раз зажмуривался и тряс головой. Не помогло. Витя спрашивает:

— Василич, ты тоже это видишь?

Теперь я понял, что это не галлюцинация, которые могут быть от недостатка кислорода или еще от чего-либо. Под нами проплывали тропические острова, с девственной чистой природой, скалы, коралловые рифы, белые километровые песчаные пляжи, хотя я понимал, что даже если бы мы уклонились с курса и каким-то чудом утопали в строну Гавайских островов, до них бы не хватило топлива. Даже бортинженер, Валерий Алексеевич оторвался от своего пульта и прильнул к окну. Несмотря на красивое зрелище, я ощущал какую-то тревогу: черт возьми, что это такое? Штурман примерно записал координаты того места, где мы начали снижение и пробывал хотя бы примерно оценить место где мы находимся, поскольку запасы топлива на борту ограничены, у нас топлива на 4,5 часа полета, максимум, и надо что-то делать. Коля, несмотря на то что мы немного отвлеклись, удерживал параметры, испуганно спросив что это такое.

Весь экипаж, жаждал ответа именно от меня, я же придумал и сказал, что возможно где-то здесь есть действующий вулкан, который и согревает эти острова, вспомнив известный фильм, однако ни на секунду в эту ерунду не верил. Испуганные норвежцы тоже пытались что-то узнать, однако, не владея иностранным языком, мне удалось как-то сообщить им, что нет проблем, все нормально, подождите час.

Тем временем я как капитан, старался не потерять самообладание, не впасть в панику, а уж тем более не допустить растерянности в экипаже. Для себя я решил: снизиться до минимально возможной высоты и на минимальной скорости пройтись вдоль побережья, что бы оценить площадку на случай вынужденной посадки, чем по молодости я занимался на Ан-2 и Ил-14, после чего, набрав высоту следовать в глубь острова, в поисках полосы. Если, израсходовав половину остатка горючки, мы так и не найдем аэродром – вернемся к побережью, в голове высчитывая огромное количество фактов – насколько зыбучий песок, с шасси или без шасси лучше садиться, а может вообще – на воду, из огромного количества зол надо выбирать меньшее. Бортинженеру наказал строго следить за остатком горючего и докладывать каждые 10 минут, а так же следить за почасовым расходом и докладывать о его изменениях. Коля должен был держать крен и вертикальную скорость, Витя – отсчитывать высоту по радиовысотомеру. Постепенно снижаясь до 200 метров (а это на нашем инертном лайнере надо делать предельно осторожно), я разглядывал поверхность пляжа, куда не дай Бог придется садиться, уже никто не думал что мы вообще находимся в дальнем заполярье — была задача первостепенная — посадить самолет безопасно с наименьшим ущербом.

Пролетев над пляжем, перевели двигатели на взлетный режим, убрали закрылки и поднялись до 2500 метров, продолжая направляться в глубь острова. Под крылом был только тропический лес, ну и скалы изредка, казалось, цивилизация не тронула это место. Я уже было принял решение возвращаться в сторону пляжа, поскольку топлива оставалось на 3 часа полета, как прямо перед нами стал сгущаться туман, войдя в который, самолет содрогнулся, Коля пытался парировать болтанку, выдерживая крен и вертикальную скорость, продолжая следовать в том же направлении (какой курс был, я не знаю, поскольку вся навигация не работала). Внезапно сработала система предупреждения столкновения с землей, верней заорала благим матом. Вывалившись из тумана, впереди увидели крутой скалистый берег сурового северного острова. Энергично заложили правый крен, вместе со взятием штурвала на себя. Столкновения не произошло. Внезапно заработала радиосвязь, придя в себя взяли курс на Тикси. После посадки топлива у нас оставалось всего на 40 минут лета. Диспетчерам сообщили об отказе навигационных приборов (никому не хотелось лишаться в тот момент работы из-за массовой галлюцинации). А уже после, в гостинице, с мужиками из другого экипажа, накатив водки, принялись-таки обсуждать что же это было, кстати, экипаж, летевший там же несколькими днями раньше, тоже видел тропические острова в разрывах облаков, но связь с землей у них не терялась.

Через некоторое время наш слушок все-таки дошел до начальства, и нам между собой порекомендовали сор из избы не выносить, оставить между нами. Позже в то место отправляли и самолеты, и вертолеты и корабли, но никто ничего подобного не видел.

Один старый летчик рассказал о том, что на короткий промежуток времени, мы возможно попали в доисторический период, когда в этих широтах был тропический климат, либо все то, что мы видели – хрономираж той эпохи.


== История 3. Неизвестный пассажир

Это был 1986 год, тогда я совсем недавно ввелся в строй командиром на Ту-154 и в качестве капитана отлетал не так уж и много, опыта к тому моменту накопить не успел.

Наш самолет очень инертный, и двигатели не очень-то приемистые, так как выходят на режим долго. Когда появились тяжелые инертные самолеты, пришлось столкнуться с таким явлением как сдвиг ветра — это когда ветер по каким-либо причинам меняет свое направление, что около земли очень опасно, самолет может ощутимо просесть, а пока двигатели выйдут на режим… тяги может не хватить. Обычно это может произойти при смене циклон на антициклон, то есть явление ожидаемое, вероятность внезапного сдвига ветра очень низкая. Заходили мы на посадку ночью во Владикавказе, горная местность, заход требует определенного мастерства. Встречный ветер 3-4 м/с. Машина попалась старой модификации - Ту-154Б-1, предел прочности закрылков, выпущенных на 45 градусов, — 280 км/ч, а скорость сваливания с таким весом - 230 км/ч, то есть и без того узкие рамки, однако, по ряду причин (ожидая тот же сдвиг ветра), я вынужден держать между 265 и 280 км/ч. Снижались мы по 4 м/с. Штурман мой, Виктор Филаретыч, ведет отсчет по радиовысотомеру последних сотен метров высоты:

— 300! 250! 200!

Внезапно кто-то его одергивает за плечо, я в пол-оборота тоже оборачиваюсь и вижу старика лет 75, в клетчатой рубашке и очках. Леша, второй пилот, тоже повернулся, на что старик сказал:

— Не отвлекайтесь, сынки, вот тут надо сделать вот так, — приблизившись к центральной консоли, хватает РУД (рычаги управления двигателями, их три штуки, и еще дублируются на пульте бортинженера) и с невероятной силой (поскольку дублирующие их придерживал бортинженер) толкает их вперед чуть не до номинального режима, — я и сам старый летчик.

Через три секунды самолет буквально бросило вниз, нос отвернуло влево от полосы градусов на 10, скорость упала до 240 км/ч, вертикальная скорость — 8м/с (т.е снижаться стали в 2 раза круче), успела пикнуть сигнализация об опасном сближении с землей, мы с Лешей хватанули штурвалы на себя, а двигатели как раз вышли на номинальный режим, вертикальную скорость уменьшили до 2 м/с, догоняя глиссадную стрелку, краем глаза наблюдаю, как скорость медленно поползла вверх: 245, 250, 260, уже можно газы немножко сдернуть, вот уже торец полосы, высота 15 метров — как раз по глиссаде! 10, 5, 3, 2, 1! В одном метре повисли, плавно сдернув газы, мягонько плюхнулись на левую стройку, небольшой крен вправо — покатились! Это вы сейчас читаете, а тогда с того момента, как некто толкнул РУДы почти вперед, до касания с землей прошло не больше 20 секунд. Это был сдвиг ветра, причем был он существенно сильней, чем ожидалось, и если бы поставили двигателям номинальный режим в тот момент, когда самолет уже просел, они бы не успели выйти на режим, и мы бы не долетели до полосы, рухнув около ближнего привода. Кто же был этот самый пассажир? Поворачиваюсь к бортинженеру, Алексеич говорит, что дверь не открывал (а на самолете дверь устроена так, что открывается вовнутрь и только изнутри). Спрашиваю бортпроводников, может быть, кто заходил в кабину? Нет, никто. После того, как мы зарулили на стоянку, а трап еще не подвезли, прошелся я по салону в надежде найти того человека и сказать ему спасибо, но, пройдя раза три, так не нашел.

Наверное, это был ангел-хранитель или домовой... ну, то есть самолетный...


== История 4. Будущее в прошлом

Был не то 1972, не то 1973, я — молодой капитан поршневого Ил-14, полетавший уже и на севере, и в дальнем заполярье. Выполняли обычный рейс из Енисейска в Корягино (или Корякино, может, Корчагино), летал я туда до этого раз пять, не меньше, погода миллион на миллион — ничего сложного, обычный рейс. Везли мы туши мяса, насколько я помню. Впереди уже виднелись знакомый изгиб Енисея и очертания знакомого аэродрома, поэтому мы не переживали по поводу отказа радиокомпаса, по которому выдерживали направление (верней неисправности с маяком, скорей всего, на их стороне, в те годы это бывало частенько, особенно когда света не было, или какой-нибудь ремонт шел). Обычный магнитный компас вел себя необычно — произвольно вращался, радиосвязи с аэродромом тоже не было.

Вот тут-то и начинаются приключения. Хотел необычного полета — получи сполна! Пролетая над деревушкой, уже с воздуха заметил, что дома выглядят заброшено и огороды заросли травой. Может, мы ошиблись? Нет, шли строго по трассе, пока не вошли в зону ответственности аэродрома. Выходит — ошибки нет, да и очертания знакомые, правда, выглядят так, как будто здесь давно никто не живет. Время было где-то конец апреля, когда снег уже растаял, а новая трава еще не пробилась сквозь землю. Взлетная полоса выглядела заросшей прошлогодним бурьяном, но мы все же решили сесть, а когда срулили в сторону, где раньше была стоянка, проезжая, я обратил внимание на покореженные скелеты самолетов Ан-2 и вертолетов Ми-2. Здание деревянного аэровокзала было совершенно заброшенным, как будто люди оставили эти места не меньше чем 20 лет назад. Но ведь мы же были тут неделю назад! Я уже хотел дойти порыться, может, чего интересного найти, но под моросящим дождем было не очень-то и приятно (когда мы подлетали, была солнечная погода, ни единого облачка). Еще я обратил внимание на абсолютную тишину и чувство одиночества, сходного с депрессией, поэтому мы запрыгнули в самолет и как можно скорей улетели.

В Енисейск мы вернулись поздно вечером. До официальных лиц решили не доводить, сказав, что совершили вынужденную посадку, после чего, выполнив ремонт своими силами, благополучно взлетели и вернулись на базу. После этого я летал туда раза три, и было все привычно — в деревне кипела жизнь, и ничего не предвещало запустения.

Все бы ничего, можно было бы все списать на ошибку штурмана или на групповой мираж, но глубокой осенью, будучи на пенсии, в 2014 году поехали с мужиками на Буханке на охоту. И что думаете — когда проезжали как раз то место, где в эпоху моей молодости был аэродром — пред нами предстала та самая картина, которую я видел в почти 40 лет назад. Все в точности, в этих же деталях — покореженный метал, заросшая полоса, заброшенное полуразвалившиеся здание аэропорта, скелеты Ан-2 и Ми-2.
]]> 4XA9J9ASBUOeDgMc6zue2017-06-07 06:32:12Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/4XA9J9ASBUOeDgMc6zue#4XA9J9ASBUOeDgMc6zue Они очень разные бывают. Двух одинаковых я ещё не встречала. Их в принципе описать сложно — чем дольше о ком-то конкретно думаешь, тем нормальней и правильней он кажется. Вообще мысль о том, что они существуют очень быстро из головы выветривается. Я иногда сижу и думаю — ну каког... All

Они очень разные бывают. Двух одинаковых я ещё не встречала. Их в принципе описать сложно — чем дольше о ком-то конкретно думаешь, тем нормальней и правильней он кажется. Вообще мысль о том, что они существуют очень быстро из головы выветривается. Я иногда сижу и думаю — ну какого чёрта я себе нафантазировала. А потом кто-нибудь из них допускает ошибку, и сразу всё вспоминается. Это у них фишка такая. Казаться нормальными. Эргономичными.

Все эти истории и фильмы про то, как они появляются в жутких местах, под тревожные звуки, страшно выглядят и плохо пахнут. Где у них лица искажённые, а главным героям от них веет холодом, замогильным ужасом или вроде того. Вот не то что бы всего этого совсем нет. Просто по другому всё происходит. На самом деле они вообще что угодно могут делать и как угодно выглядеть. Но это всё равно не жутко. Они как бы… вписываются в шаблон, наверное.

Я когда их встречала, вообще никогда мысли не было, что что-то не так. Сидишь дома, болтаешь с приятелем, попутно моешь посуду или пьёшь чай. И внезапно до тебя доходит, что нету у тебя такого приятеля и не было никогда. И о чём вы только что говорили вспомнить не получается. И лицо у него странное, а чем странное, не понятно. Начинаешь вглядываться — всё вроде правильно, всё, вроде, как у людей. А пока лицо разглядываешь и пытаешься вспомнить, что тебе там не понравилось — забываешь, что это вообще незнакомый человек. И дальше разговариваешь, всё как обычно. Не знаю, как у них так получается, но из этой штуки очень сложно выпутаться.

Я себе за правило взяла — не игнорировать вот это ощущение, будто что-то неправильно. Это непросто, бывает. И говоришь ты с этим приятелем уже очень долго. Часы пол-четвёртого утра показывают. И опять какой-то звоночек в голове — почему так долго, о чём мы говорим, кто этот человек, что у него с лицом, нормальное же лицо, хорошо сидим, давно не виделись. А он ещё и коробку конфет открывает — откуда они у него, раньше ведь не было, если было — почему раньше не открыл, какой вежливый и приятный гость, хорошо что он зашёл.

Вот с едой у них тоже пунктик. Не знаю, почему. Но они если чуют, что человек не полностью погрузился — сразу накормить или напоить чем-то пытаются. Чем и какие от этого последствия, я не знаю. Первые разы, когда их встречала как-то проносило, может потому, что когда тревожно, мне в принципе есть не хочется. А потом просто в привычку вошло отказываться от угощений. Как в детстве, когда у незнакомцев конфеты нельзя брать из предосторожности. Только теперь их брать вообще ни у кого нельзя. Тоже из предосторожности. Казалась бы, старый же приятель, явно обижается, что даже не попробовала. Но правило есть правило. Их потому и придумывают, что бы не нарушать.

У них, наверное, тоже есть какие-то правила. Они, например, никогда не нападают сразу. Как бы измором берут или вроде этого. Мне вообще кажется, что они просто физически слабые, если у них тела настоящие, конечно. Поэтому вот так сидят и забалтывают до изнеможения. А потом еду предлагают, а люди едят, наверное, в основном. А что потом — не знаю. Но шаблон поведения у них именно такой. Встретить, убедить что вы знакомы, или что вы хотите познакомиться, увести куда-нибудь и ждать. Вот и приятель этот сидит уже долго. Не выгонять же.

Они сами, наверное, тоже устают. Я так думаю, потому что чем дольше рядом с таким находишься, тем сильнее это чувство тревоги. Может это просто мозг замечает больше и больше странностей и интуитивно беспокоится. Но я думаю, им просто становится сложнее вот эту нормальность поддерживать. Утверждать, правда, не буду. Если так подумать, я, в принципе, о них до сих пор ни черта не знаю. Но на моей практике это всегда было состязание — кто выносливей. Кроме одного раза.

Я тогда вот так же, как сейчас с приятелем, с соседкой по общаге засиделась. А потом заметила, что у неё языка нет. Я тогда очень удивилась — это правда внезапно было. Мне даже в голову не пришло, что что-то не так и она одна из них — я тогда об их существовании не знала ещё. Ну и спросила, как любой нормальный человек спросил бы, как же ты со мной говоришь, если вот. А она замолчала сразу и вся нормальность с неё сошла. Она не нападала, ничего плохого. Мы просто в тишине сидеть продолжили и всё. Выйти вообще не получалось, вообще я даже не пыталась, наверное. Она бы меня так и засидела, если бы не комендант. Он счётчик со своими ключами проверять пришёл. Она отвлеклась, а я ускользнула. В общагу больше не возвращалась — вещи через подруг получила. Что с комендантом случилось, не помню. Знаю только, что ничего странного. Это их фишка. Ничего странного и всё объяснимо.

Ну и тогда я поняла — нельзя им давать понять, что я знаю. Даже если оно устало и всё становится очевидным. Это сложно. Я даже не знаю, что сложней — не поддаться на их «чары», или не показать, что ты на них не поддался. Это ощущение нормальности… оно сходит как бы волнами. Если в начале разговора всё кажется правильным, но есть… какой-то зуд, такое… невнятное что-то, будто всё-таки что-то не так. То под конец всё меняется. Ты понимаешь, что сидишь совсем не у себя в гостиной и вообще не в комнате, а, допустим, на заброшенной стройке. Понимаешь, что руки уже закоченели от холода и неподвижности. И что твой собеседник давно молчит и на человека, в целом, мало чем похож. Но при этом то и дело накатывает абсолютное ощущение уюта и правильности всего происходящего. И уходить никуда то ли не хочется, то ли слабость просто. Уйти от них в любом случае сложно будет, конечно. Но если не дать им понять, что их видно — шансы выше. Может и другие способы есть, но я первого раза поняла, что их проще на кого-нибудь другого переключить. Когда я во второй раз их встретила, всё вообще автоматически как-то получилось — то ли на интуиции, то ли просто от паники соображать быстрее начала. Но в, целом, всё равно просто повезло. Когда я поняла, что мой собеседник сидит в верхнем углу потолка и у него слишком много рук, я, от неожиданности, сказала: «Ко мне сейчас должны прийти. Я их впущу и вместе посидим». А оно что, оно купилось. Я дошла до двери и спокойно вышла. Вернулась, на всякий случай, с настоящим, человеческим другом. Но он не пригодился. Оно уже ушло.

Потом я поняла, что они вообще плохо ориентируются в нашей реальности. Если им уверенно что-то сказать, они поверят. Наверное эта вот «нормальность», которую они нагнетают просто в обе стороны работает. Их можно отвлечь, сказав «поговори теперь с моим другом в соседней комнате», и они обязательно пойдут поискать ещё одного человека, даже если видели, до этого, что комната пуста. В принципе, если не паниковать, и замечать детали вовремя, то они не так уж и опасны. В принципе, не о чем беспокоится. Тем более, что они никогда не появлялись, если я была не одна. Не знаю, почему. Наверно, потому что на нескольких людей сразу им сложнее воздействовать. Если так подумать, они в принципе безобидны.

И волноваться не о чем. Сейчас — так точно. Когда рядом друзья с запасом конфет волноваться вообще не хочется.
]]> phQWBjbtIckiziLt8ksZ2017-06-07 06:26:26Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/phQWBjbtIckiziLt8ksZ#phQWBjbtIckiziLt8ksZ Сердце Белоснежки не билось. Принц наклонился и коснулся её шеи кончиками пальцев. Холодная, как лед – ни намека на пульс. Принц почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, заставляя его сжимать зубы и бороться с желанием отвернуться. Хрусталь искажал очертания Белоснежки – ... All

Сердце Белоснежки не билось.

Принц наклонился и коснулся её шеи кончиками пальцев. Холодная, как лед – ни намека на пульс. Принц почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, заставляя его сжимать зубы и бороться с желанием отвернуться.

Хрусталь искажал очертания Белоснежки – они казались ненормально ломанными, страшными, неприятными. Принцу хотелось сесть на коня, который нервно постукивал копытами неподалеку, пришпорить его что есть силы и поскорее унестись куда-то подальше.

Гномы тихо переговаривались. Принц не знал, чего они ожидают – они просто смотрели на него маленькими злыми глазками и шушукались – монотонно, глухо.

Кто же знал, что он не успеет?


* * *

Вообще-то, Принц Белоснежку не любил. Принц любил служанок и проституток из красного квартала, вот только за проституток и служанок не давали царство в приданое, и на приемах при дворе с ними не особо-то пощеголяешь. Поэтому Принц, услышав о принцессе, которую нужно то ли спасти, то ли защитить, тут же бросился её искать.

Но не успел.

Белоснежка умерла всего лишь вчера вечером, и выглядела так, словно просто уснула в хрустальном гробу. Гномы вокруг были уверены в том, что так оно и есть – поэтому возбужденно сгрудились рядом с Принцем, по очереди заглядывая в безразличное лицо Белоснежки. Принц знал, что она мертва – её кожа выглядела слишком тонкой, кости выпирали, чуть ли не пронзая её насквозь, а глаза впали так сильно, что Принц сомневался, закрыты они или нет.

И это было жутко.

Принц знал, что еще немного, и она начнет пахнуть. От неё уже немного несло чем-то сладковатым и вязким – поэтому Принц отстранился.

- Мне очень жаль, - слова срывались с губ как-то казенно, сами собой, - я ничего не могу сделать.

Гномы заволновались, заговорили все разом:

- Как же…

- Принцесса…

- Белоснежка…

Принц нахмурился и вскочил на лошадь. Гномы мешались под ногами, но он не обращал внимание. Труп принцессы в хрустальном гробу действовал на него как-то уж очень странно – чем дольше он на неё смотрел, тем сильнее ему казалось, что она вот-вот, вот-вот…

Вот-вот откроет глаза.


* * *

У ручья было спокойно и тихо, вода журчала, заполняя этим умиротворенным и чистым журчанием все вокруг. Принц умылся холодной водой трижды, но запаха гниения это не перебило, и Принц понял, что его все еще немного трясет.

Принц напился воды, съел последнюю краюху хлеба и задремал, подложив под голову сумку. Ему снился хрустальный гроб, и Белоснежка, лежащая в нем, загадочно улыбалась, глотая мух, что заползали ей в рот сквозь синюшные губы. Когда Принц проснулся, перед ним сидел Старик.

Старик выглядел странно – его глаза были белыми, как у слепца, ноздри раздувались, будто бы он хотел что-то учуять, словно дикий зверь. Одет в лохмотья, немыт и истощен, он сидел и смотрел слепыми глазами прямо на Принца.

Принц подскочил.

- Сиди, сиди, - Старик улыбнулся, обнажая пеньки сгнивших зубов, - не пугайся.

- Вы кто и зачем здесь? – Принц подобрался, раздумывая, успеет ли дотянуться до меча, - Если нищий и милостыню просить пришли, то берите и идите с Богом. А если грабить вздумали…

Старик хрипло рассмеялся. Будто бы старая карета по дороге скачет, разваливаясь на части.

- Эх, Принц, - Старик покачал головой, - Ничего ты мне не дашь, чего у меня еще нет, а вот я тебе помочь могу.

- И чем же? – настала очередь Принца смеяться. Очевидно, Старик был совсем сумасшедшим.

- Хочешь Белоснежку? – ухмыльнулся Старик, - И земли, и Королевство, и славу, и победу над Злой Королевой?

По спине Принца прошел холодок, будто бы из леса снова повеяло сладковатой мертвой гнилью. Старик замер в ожидании, глядя на Принца слепыми глазами и даже не собираясь смеяться собственной шутке.

- Белоснежка мертва, - неуверенно произнес Принц.

- Белоснежка – да, - искренне улыбнулся Старик, - но я могу вернуть вместо неё кого-то еще.

- Ты сумасшедший, - Принц встал с места, поднимая сумку и отряхивая её от травинок и земли, - оттуда не возвращаются, нет такой магии.

Старик рассмеялся, вставая с места неожиданно легко, будто бы ему было лет восемнадцать, и положил руку на плечо Принца. Руки Принц не ощутил – только легкий, пугающий холодок на коже.

- Если не вернется принцесса с того света, получишь три сундука с алмазами и пять с золотом. Если вернется – женишься на ней, будешь делить с ней ложе и делать все, чего она пожелает.

- Да нет у тебя таких денег, сумасшедший, - Принц рассмеялся, вскакивая на лошадь и окончательно избавляясь от липкого страха, - иди себе с миром.

Старик прищурился, и позади Принца что-то громко щелкнуло. Тот развернул лошадь.

У озера стояли восемь огромных сундуков.

Старик улыбнулся, дважды моргнув слепыми глазами.


* * *

Губы Белоснежки были холодными, практически бесцветными и твердыми, и Принц тут же отстранился, ощущая новый приступ тошноты. Гномы ахнули, наблюдая за ним, но не ушли, только чуть отступив назад.

Секунду ничего не происходило. Белоснежка была мертвее мертвой, и запах гнили все никуда не девался, став еще сильнее. На полуоткрытый глаз принцессы присела муха и стала потирать свои лапки друг о друга.

«Хорошо, что я проверил, настоящее ли золото, прежде чем соглашаться», - хмыкнул Принц про себя.

А затем Белоснежка открыла глаза и улыбнулась, глядя прямо на Принца. На секунду ему показалось, что глаза девушки белым-белые, словно бы она ослепла.


* * *

Белоснежка молчала, скрестив руки на груди Принца и прижавшись к нему, и загадочно улыбалась – эта улыбка не сходила с её губ весь день. Они неслись сквозь чащу, и Принц пытался не думать о том, что за ним сидит что-то, что еще несколько часов назад было мертвым куском гниющей плоти.

- Возьмешь меня замуж? – пробормотала принцесса, прижимаясь к Принцу.

- Возьму, принцесса, - голос мужчины дрожал.

Они направлялись в королевство Белоснежки – об этом попросила сама принцесса высоким, ровным голосом. Что Белоснежка хотела сделать с Королевой без армии или даже меча, Принц не представлял.

Но он знал, что должен делать все, что она скажет, потому что так ему сказал Он.

Потому что иначе случится что-то страшное, и Принц в этом не сомневался.


* * *

Живой Королеву Принц так и не увидел – Белоснежка вошла в замок первая, как только часы пробили полночь, и стража на стенах как по команде уснула мертвым сном. Когда девушка вышла из замка, все так же улыбаясь, Принц понял – все кончено.

Белоснежка стерла с бледной щеки красное пятно, а затем улыбнулась и провела по пальцу отвратительно-бурым языком, слизывая капельки крови. Принц поморщился и прошел в замок.

Королева лежала у самого порога и больше напоминала изодранное в клочья ало-бордовое платье, чем человека, которым она когда-то была.

Принца стошнило сегодняшним ужином, и Белоснежка присела рядом с ним, участливо заглядывая ему в лицо какими-то слишком уж посветлевшими глазами.

- Пойдем, милый, - улыбнулась девушка, - пора тебе сообщить всем, что я жива.

Это был первый раз, когда Принц солгал своим подданным.


* * *

Старик был прав – никто не заметил подмены. Возможно, дело было в том, что из придворных, заставших Белоснежку до того, как Королева посадила её в темницу, осталась жить только её слепая и практически не ходячая нянечка. Злая Королева пощадила её – то ли из-за возраста, то ли из-за болезней, а может, считала, что нянечка еще сможет стать полезной.

В любом случае, Белоснежка без особых проблем взошла на трон и стала править. Свадьба была в тот же день, что и коронация – и Принц, ставший Королем, с ужасом ждал первой брачной ночи.

- Долгой жизни Королеве Белоснежке! – кричали подданные, подбрасывая шляпы вверх. Взвивались в небо костры, пилось пиво, лилось вино, и Король чувствовал, как пальцы холодеют от улыбки жены.

Он не знал, что она за нечисть, что за упырь, что за покойница, что ходит по земле и разговаривает, ест и пьет, смеется и плачет. Он не знал, умеет ли оно чувствовать что-то, кроме жажды и голода, умеет ли спать, умеет ли думать. Он не знал, может ли это существо умереть, но когда Белоснежка случайно порезалась, открывая конверт с письмом, с её ладони не упало ни капли крови.

Король не знал, что он делает и зачем, но он должен был. Должен, иначе с ним будет то же, что и со Злой Королевой, а то и хуже. Белоснежка, все так же растягивая алые губы в улыбке, вгрызется в его плоть, вырвет сердце и выпьет кровь, а затем…

- Милый, - Белоснежка подошла к нему, странно улыбаясь, - пойдем.

Когда дверь спальни закрылась, а Белоснежка прильнула к мужу, он вдруг понял – её губы такие же твердые, как тогда, и от неё все так же пахнет сладковатой гнилью. Её пальцы такие же холодные, а её сердце по-прежнему не бьется. Её язык похож на кусок сырого мяса.

Белоснежка расстегнула платье.


* * *

Короля тошнило так сильно, что он было подумал, что потеряет сознание, и Белоснежке придется его искать. Однако вскоре (как только все, съеденное на свадебном банкете, снова оказалось снаружи) ему стало лучше, и он вернулся в спальню. Белоснежка не спала (если она умела спать), встав у окна и раскрыв шторы до упора. Она не обернулась, когда Король вошел, только слабо кивнула – то ли ему, то ли собственным мыслям. Взгляд белесых глаз Белоснежки сосредоточился на чем-то впереди, за окном, за границами королевства и материка – возможно, даже за границами того, что Королю было дано познать. Он закрыл глаза и взмолился о том, чтобы сон пришел быстро, мгновенно, прямо сейчас.

Сон не пришел.

Спустя несколько минут Белоснежка проскользнула в кровать, прикасаясь холодными пальцами к телу Короля. Тот съежился, делая вид, что спит, но вскоре скорее ощутил, чем услышал легкий смешок где-то справа.

- Не бойся, милый, - нараспев протянула Белоснежка, - тебя я не трону. И никто не тронет, пока ты делаешь то, что нужно.

Ему снился Старик, сидящий на берегу и глядящий на Короля слепыми глазами. Над Стариком кружились мухи, вылетая из его рта.

Старик хохотал.

Что было нужно Белоснежке, Король понял совсем скоро.


Ваше Величество, - в дверях комнаты застыл слуга, - к вам эта женщина.

«Эта женщина» в замке была лишь одна, не считая кухарки – Белоснежка не терпела рядом с собой живых, молодых, красивых девушек, и даже горничной у неё не было. Полупарализованная старушка вошла в кабинет и остановилась у порога.

Слуга вышел.

- Ваше Величество, я ничего не вижу, - пробормотала старушка. Король встал и подошел к ней, усадив на стул. Та благодарно кивнула.

- Я знаю, - Король запнулся. Что-то было не так. Женщина дрожала. Король дрожал тоже, потому что знал, о чем будет разговор.

- Когда Белоснежка была ребенком, я часто укачивала её. Я держала её вот так, - руки женщины взметнулись и тут же опали, - Я слушала её дыхание и сердцебиение. Я помню запах её волос, тепло её кожи и сонное сопение, помню до сих пор.

Король почувствовал, как его собственное сердце начинает биться чаще.

- Теперь я её не вижу. Но я слышу её. Я чувствую её, - женщина подняла глаза на Короля, - Я слышу запах. Все его слышат, но никто ничего не говорит.

Король молчал – ему было нечего сказать. Старуха всхлипнула раз, а затем другой.

- От неё пахнет гнилью, кровью и землей. Она не дышит, и её сердце не бьется. Она холодна, как лед, а её дыхание похоже на могильный запах. Я знаю, что вы это тоже чувствуете.

- Вам лучше уйти, - Король встал, а затем крикнул в коридор, - уведите её!

- Это не Белоснежка, - старуха поднялась на нетвердые ноги и сделала шаг в сторону принца. Её слепые глаза были выпучены – так, будто бы сейчас вылезут из орбит, - и их белизна заставляла Короля дрожать, как от лихорадки, вспоминая Его. Если Он узнает…

- То, что сидит в её теле, уже давно мертво, - прошептала старуха, прежде чем её увели, - оно отравило её кровь и её дыхание, охладило её руки, и оно убьет всех нас, потому что мертвое не убить дважды.

Старуху вывели из комнаты, и Король тяжело опустился на стул. Ему было нехорошо - за последние несколько месяцев он совсем исхудал, его движения стали нервными и дерганными, а слуги каждое утро потихоньку сметали с подушки выпадающие клочьями волосы. Король умирал – и он был почти уверен в том, что это все из-за того, что каждую ночь он делил постель с покойницей.

Белоснежка встала с кресла, на котором сидела все это время, не двигаясь и не дыша. Её глаза были колючими и холодными, и руки – просто ледяными. Королева притянула мужа к себе, заставив склониться над ней, и улыбнулась.

- Я хочу её сердце, - прошептала она на ухо мужу, обдав того гнилым запахом, - хочу его сегодня ночью. Пойди и достань мне его.

- Да, моя Королева.

Король потерянно улыбнулся и пошел искать нож.


* * *

Война в королевстве, лежащем за морем, длилась уже десять лет. Король тоже отправился туда, взяв с собой войско, оружие, еду и вино, а еще – небольшую бутылочку с чем-то красновато-мутным. Так ему велела Белоснежка, отправляя на корабль рано-утром и поглаживая заметно округлившийся живот.

Будущий наследник рос в мертвой, гниющей утробе своей матери. Уже третий – предыдущие два умерли, не пережив роды, хотя Король был уверен, что они и не жили даже.

Король надеялся, что и это отродье тоже умрет, да что там, он был в этом почти уверен, потому что от мертвого не рождается живое, а Король и сам был уже наполовину мертв и полностью седой в неполные тридцать. Королева же, наоборот, цвела, все чаще и чаще улыбаясь своей загадочной улыбкой.

Когда пришло время решающей битвы, Король выпил красную жидкость до дна, ни разу не остановившись, как велела ему жена. Утром он повел войско на поле брани, а вечером вернулся – один из своего отряда. Из вражеского войска не вернулся никто.

Война была окончена. Это была победа.

Король возвращался домой, мечтая только об одном – отрубить Королеве голову и сжечь её холодное и гнилое тело. Он не был уверен в том, что это её убьет, что её вообще что-то убьет – но он был готов попытаться.

Когда он сошел с шатающейся палубы на землю, в предрассветной тишине порта его уже ждали двое. Белоснежка загадочно улыбалась, держа

за руку их первенца. Это была здоровая, пухленькая и красивая девочка – румяная, с блестящими темными волосами и любопытными глазами цвета талого снега. Та что-то спросила у Белоснежки, и вместо ответа женщина подтолкнула девочку к отцу.

Король упал на колени, чувствуя, как по щеке катится слеза, теряясь в старческих морщинах. Девочка, приплясывая, подошла к нему и несмело улыбнулась, обнажив ряд белых, ровных зубов.

- Обними дочь, - мягко приказала Королева.

И Король послушался, как и должен был.

От девочки просто невыносимо пахло сладковатой гнилью, землей и кровью.
]]> oHTq1lexaAz2PEkyKkVg2017-06-06 16:33:54Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/oHTq1lexaAz2PEkyKkVg#oHTq1lexaAz2PEkyKkVg Автор: Михаил Павлов На перроне никого не было. Ряд столбов с электронными табло, пустые лавочки, яркое бесцветное освещение, а за его границами — морозная казанская ночь. Под ногами лежал тонкий слой снега, звенела тишина. Ради этого странного сказочного момента стоило выйти и... All

Автор: Михаил Павлов


На перроне никого не было. Ряд столбов с электронными табло, пустые лавочки, яркое бесцветное освещение, а за его границами — морозная казанская ночь. Под ногами лежал тонкий слой снега, звенела тишина. Ради этого странного сказочного момента стоило выйти из здания вокзала за пятнадцать минут до прибытия поезда. Илья закинул ремень сумки на плечо и пошел вдоль перрона. Мороз щипал щеки, парень глубже зарыл лицо в шарф, а руки — в карманы. Шарф, кстати, был прекрасный: теплый, длинный, из пряжи голубого, коричневого и белого цветов. Алиса связала.

Конечно, в здании было теплее. Благо, его, наконец, отреставрировали, понатыкали внутри сидячих мест и табличек на всех языках. Да только сейчас туда набилось столько народу, что даже и речи не было о том, чтобы устроиться где-нибудь, никому не мешая, с книжкой. Еще и информационные табло не работали, тут не заткнешь голову наушниками, приходилось все время прислушиваться. Поэтому, как только объявили путь, на который прибывает поезд 099, Илья выскочил наружу.

Мало-помалу на перроне начали появляться люди. У всех были эти большие чемоданы на колесиках, а у Ильи одна сумка, да и там только Алисины книги. Он часто ездил к ней налегке, но в этот раз даже сменных трусов не захватил, а ведь сумка стояла собранной несколько месяцев. Поезд. Ползет шумно. Окна не горят. Народ засуетился, выискивая свои вагоны. Илья тоже потянулся к своему девятому номеру. Он порядком замерз, даже руки в перчатках закоченели.

У вагона пришлось переминаться еще минут десять, пока в поезде не зажегся свет, и проводники не стали пускать внутрь. Илья снял перчатки и достал паспорт, зачем-то заглянул в билет, хотя и так помнил: девятый вагон, место сорок пять. Боковушка, да еще и нижняя. Проводница вернула ему документы, и Илья, наконец, вошел в тепло. Обычно он брал верхнюю полку, чтобы побыстрее забраться туда с книжкой и наушниками. Он любил плацкарт, но недолюбливал людей в нем, особенно говорливых. То и дело останавливаясь, ожидая, пока его пропустят, парень прошел в середину вагона, сунул сумку под столик и плюхнулся рядом. Соседа еще не было. Если повезет, то и не будет.

Да, Илья определенно любил поезда, всегда любил. Хотя проехаться впервые привелось только лет в двенадцать-тринадцать. Умер дед, незнакомый, в общем-то, человек, Илья его видел однажды, да и то во сне, и на свои фотографии он там не походил. Вроде и грустно, зато отец взял Илью на поминки в деревню под Астраханью, а там бабушка, тетки, дяди, двоюродные и троюродные племянники — куча людей, пугавших и вместе с тем пленявших неожиданной своей любовью к нему. Но главное, они с отцом двое суток ехали в поезде, в плацкартном вагоне, и это было поразительное приключение для мальчишки. И никаких братьев и сестер — только они вдвоем с папой. Илья на верхней полке, отец внизу, а еще соседка напротив, очень красивая девушка. Вообще, народу в вагоне, конечно, было много, но это тоже казалось интересным. Ну разве что ходить в туалет было не очень удобно.

Свет в вагоне горел вполсилы, пассажиры плавали, суетились в жирном желтоватом полумраке. Поезд вздрогнул. Илья повесил куртку на крючок, закрыл уши инди-музыкой и повернулся к черному окну. Потом что-то на несколько секунд заслонило тусклый свет ламп, и по другую сторону столика на сиденье опустился какой-то мужик. Он смотрел на Илью, и тот вытянул один наушник:

— Здравствуйте.

— Здорово, — хрипловатый насмешливый голос. Лицо в тени, толком не рассмотреть, но кажется, широкое, овальное. Коренастый такой мужик, одет вроде бы просто. Илья снова отвернулся к окну. Загорелись все лампы, и перед парнем вдруг оказалось его отражение в черном стекле. Он обвел глазами вагон, люди с улыбками переглядывались. В основном зрелые и пожилые, но были и дети. Последовал едва ощутимый толчок, поезд тронулся. Илья перевел взгляд на соседа, но — это было что-то странное — не смог его разглядеть. Он видел только почти прозрачную тень, густое сумрачное пятно в форме человека. Оно было объемным, и внутри него что-то шевелилось.

— Ты че, малой? — мужик снова был на месте, во плоти.

— Что? Я ничего, — Илья смутился, поспешно схватил телефон, сделал погромче The National в наушниках и стал копаться в плей-листе. Нужно больше спать, вот и все. Он уже несколько месяцев спал очень плохо. Но завтра все разрешится, и сон, наверное, вернется. Все вернется.

Появилась проводница, собрала у всех билеты, оторвала от каждого по листку для себя, спросила что-то про белье, потом про чай. Билетом соседа Ильи она не поинтересовалась. Может, знакомый или заплатил проводникам мимо кассы, кто знает? Илья глянул в начало вагона, увидел там другого проводника, стоящего спиной. Он был лысым, и голова блестела, казалась какой-то неровной. Может быть, из-за освещения. Скривив лицо, Илья вернулся к плей-листу в телефоне, теперь играли The Smiths. Он снова уперся взглядом в окно, глядя сквозь себя в темноту, губы беззвучно двигались, повторяя слова песни:

— «Love, peace and harmony? Oh, very nice, very nice, very nice, very nice. But may be in the next world».

— Ты падаешь.

Илья не понял, что произошло. Музыка смолкла, экран телефона не загорался, а еще этот голос, будто прозвучавший в наушниках…

— Вы что-то сказали? — спросил Илья у соседа, тот глянул на него и усмехнулся. Покачал головой.

— Сергей Саныч, — мужик протянул руку, большую, крепкую. Илья немного стеснялся своих хрупких ладоней, поэтому пожал протянутую руку посильнее.

— Илья.

— Выпьешь со мной чаю, м?

— Да как-то… — внезапный разговор его уже напрягал, — у меня и кружки нет, и не хочется особо.

— Давай-давай, за мой счет. Уж больно у тебя лицо кислое, нужно подсластить.

Между тем телефон отказывался включаться. Раньше с ним ничего подобного не случалось. Зарядка, кажется, была полной. Как же в Москве без телефона? Правда, Алиса никогда не опаздывала на вокзал. Раньше.

— Можно нам два чая? — сосед обратился к возвращающейся в начало вагона проводнице.

— Зеленый, черный, сахар, лимон?

— Сладкий, черный, ну и давайте с лимончиком.

Проводница ушла, и Сергей Саныч повернулся к Илье, с сочувствием поглядел на его попытки реанимировать телефон:

— Сломалась машинка? Китайская небось.

— Блин, я без телефона как без рук.

— Я знал человека без рук, и у него не было телефона.

Илья поднял голову и посмотрел на соседа. Тот ухмылялся, но непонятно было, серьезно он говорил или нет. Стало неловко. Илья отвел глаза и посмотрел вслед проводнице, потом обернулся в конец вагона и там увидел второго проводника. Теперь тот стоял ближе, но опять спиной. Он был низок и толстоват, в широкой синей форме, на безволосом затылке поблескивали бугры. Странно, когда он успел пройти мимо?

— Не любишь болтливых попутчиков, да? — продолжал Сергей Саныч.

— Ну я сам просто не очень болтливый, — Илье пришлось снова повернуться к нему.

— Неправда же.

— В смысле?

— В смысле в подходящей компании ты наверняка сам болтун. Главное, чтобы людей поменьше было, да?

— Вы же меня не знаете.

— Но я ведь правильно сказал?

— Ну, с хорошими друзьями…

— В подходящей компании, я и говорю.

— Ну и что?

— Да ничего, малой, расслабься. Кстати, чаек.

Действительно, подошла проводница, поставила на стол пару стаканов в темных рисунчатых подстаканниках, положила пакетики с сахаром.

— Как быстро, — удивился Илья. — Спасибо.

— Да, спасибо, — повторил Сергей Саныч, и проводница молча ушла. Илья попытался вспомнить, заплатил ли его сосед за чай. Кажется, нет. Прямо VIP-персона. Между тем тот высыпал себе в стакан два пакетика сахара и зазвенел ложкой.

— Люблю поезда, а ты? — спросил он.

— Да, пожалуй.

— Все эти подстаканники, полки коротенькие, звуки, огоньки за окном. Такая романтика в этом есть, такая магия. Люди друг к дружке впритык. И не как в самолете или в трамвае, нет. Тут как бы общежитие, такой большой дом без запертых дверей. В купе уже не то, конечно. Тут в гробик не спрячешься, люди чувствуют связь. Даже вот ты, весь такой нелюдимый, а чувствуешь. Ведь чувствуешь, а?

— Наверное.

— Не наверно, а точно. А еще это чувство дороги, тоже волшебство. Вроде бы лежишь себе на своей полке, строчишь смс-ку девчонке какой-нибудь или книжку читаешь. Вроде бы. А на деле завис в каком-то промежутке между городами, между А и Б. Вроде бы двигаешься, а вроде бы и стоишь. Время вроде и идет, а может, и нет. Ты падаешь. Особенно, когда в ночь едешь, это чувствуется.

Илья макал в стакан чайный пакетик, что-то неприятно кольнуло его при последних словах попутчика, но говорить об этом он не стал. Сказал другое:

— Часто ездите поездом?

— Да как сказать? По твоим меркам, даже редко будет, а кто-то скажет, что слишком часто езжу.

— А… откуда вы знаете, какие у меня мерки?

— Ну тебе сколько лет? Двадцать… два, двадцать три?

— Двадцать восемь, — почему-то вдруг подумалось, что мужик нарочно подтрунивает над моложавостью Ильи, даже стало обидно.

— Ну вот, двадцать восемь, а когда я в последний раз ездил на поезде, тебя все равно даже в проекте не было.

— Ого. А так говорите про всю эту… поездатую романтику, как будто постоянно ездите.

— Да, знаешь, время летит. Как будто только вчера последний раз так ездил, — Сергей Саныч с неизменной усмешкой пригубил чай. Илья последовал его примеру, разглядывая лицо попутчика. Непонятный тип. Улыбается так простодушно, глаза карие собачьи, и морщинки вокруг них такие добрые-добрые, но хитрые. И не возьмешь в толк, когда он серьезен, когда шутит. И все это Илье почему-то нравилось, было в этом что-то ужасно знакомое.

Они пили чай и говорили все более непринужденно, Сергей Саныч расспрашивал Илью о том, где тот учился, зачем бросил, какой была его первая девушка, писал ли он стихи и прочее-прочее. Порой это были странные вопросы, но отвечать на них было нетрудно, и даже приятен был такой неподдельный интерес. Только о будущем Сергей Саныч не спрашивал. Ни о цели поездки в Москву, ни о планах на жизнь — ничего. Может, оно и к лучшему.

— Да, жаль, что с друзьями у тебя так вышло. Ну вот у меня тоже давно друзей не было, да и семьи. Так вот потреплешься с кем-нибудь в дороге, и все, едешь дальше, а люди остаются. Жизнь, она такая, — попутчик снова пустился в философствования, и Илья немного отвлекся. Оказалось, всего в нескольких шагах от них о чем-то шептались проводники. Снова этот уродливый затылок. Какие-то жуткие шишки, будто коленки и локти, сросшиеся без какого-либо смысла и симметрии. А еще ближе к шее сбоку жуткая красноватая складка, похожая на сжатые искривленные губы. Шрам, наверное. Этот затылок начал раздражать Илью. Да есть у него, вообще, лицо? Надо пойти в сторону туалета и заодно поглядеть.

— Извините, — Илья поднялся из-за столика. Было приятно размяться, да и мочевой пузырь, действительно, уже посылал свои сигналы. Рука все еще сжимала ручку подстаканника, Илья хотел сделать последний глоток чаю перед уходом. Только стакан от его рывка не двинулся с места. С ужасом Илья заметил, что подстаканник вплавился прямо в стол, по белой деревянной поверхности разошлись металлические паутинки… В вагоне потемнело.

— Ты падаешь, — сказал незнакомый гулкий голос из темноты. — Прости.

Вспыхнул свет. Илья зачем-то прижимал стакан к груди. С ним все было в порядке, подстаканник не расплавился. Илья сел.

— Ты чего это? — спросил его Сергей Саныч.

— Я… мне в туалет надо, — он допил чай и снова встал, только почему-то пошел в конец вагона, а не в начало, как собирался. Что это было? Неужели от недосыпа могут быть такие глюки? Конечно, он извел себя за последние месяцы, но такое… Это уже чересчур. Не обращая ни на кого внимания, Илья дошел до двери с окошком. За ней кто-то стоял. Над дверью висело электронное табло с надписью «туалет свободен». Значит, это не очередь туда, по крайней мере. Илья повернул металлическую ручку и вошел. У опущенного окна курил мужчина, они встретились взглядами, стало еще больше не по себе. Мужик смотрел, нахмурившись, но сами его глаза, маслянисто-черные, пьяные, не выражали ничего. Илья скользнул к двери туалета, дернул ручку, струхнул, потом сообразил и толкнул дверь внутрь. Вошел и заперся.

Справив нужду, Илья посмотрел на себя в зеркало. Вид был не такой уж ошарашенный, эмоции где-то прятались. Ладно, по сути, ничего и не произошло. Мигнул свет, вот и все. Хорошо бы поскорее отделаться от Сергея Саныча, он хоть и отличный мужик, но слишком уж разговорчивый. Надо укладываться спать. Кстати, который час? Без телефона и со всем этим трепом Илья совсем потерялся во времени. Он вышел из туалета, курящий мужчина еще не ушел. Правда, сейчас он посмотрел трезво и как-то холодно, от этих его хищных светло-серых глаз с крохотными зрачками даже мороз пробежал по коже. Илья поспешил дальше, еще одна дверь, быстрее вдоль ячеек с койками. В вагоне приглушили свет, многие уже устроились спать, кое-где со вторых полок торчали ноги в черных носках. Краем глаза Илья заметил, как из-под нижней койки быстро выбирается какой-то пассажир и по-паучьи сноровисто залезает наверх, а за ним оттуда же лезет следующий, но еще выше, на багажную полку. Илья шел дальше, шел и шел. А из темноты багажных полок на него пялились недовольные лица, раздавался сдавленный писк, кто-то ворчал, им было там ужасно тесно… Где же сорок пятое место? Илья искал взглядом номерки, но не находил, а если видел, то не разбирал чисел. Остановиться было страшнее. Повсюду шевелились руки и ноги, торчащие из-под одеял, пока короткие, но они могли вырасти, сплестись и перегородить дорогу. И впереди правда возникла преграда, это был проводник со своим ужасным затылком, было уже плевать, есть ли у него лицо, нужно было просто проскользнуть мимо, но не получалось, проводник стоял посреди дороги спиной к нему, только двигался он навстречу, наседал, бугры на его затылке шевелились, можно было расслышать сдавленное мычание сквозь кожу, а потом алый шрам сбоку раскрылся, это был глаз, боже, что, зачем, пожалуйста… Что-то схватило Илью за пояс, потом толкнуло на сиденье. Напротив за столиком виднелся человеческий силуэт, тень. Внутри нее что-то двигалось, копошилось, полупрозрачные черные головастики, а в глубине, в грудной клетке, светлела паутинка сосудов, сходящаяся посередине в комок, и он пульсировал, но это было не сердце, не совсем сердце, это был свернувшийся эмбрион, такой старый, такой дряхлый.

— …ты падаешь прости это не смерть ты падаешь нет дна плоть тает ты падаешь ты падаешь… — слова, раскатистые, глухие, доносились прямо оттуда, из груди этого силуэта. Но постепенно голос становился вкрадчивее и тише, и в какой-то момент Илья понял, что уже не видит сквозь тень. Перед ним сидел Сергей Саныч, он хмурился и разливал что-то в стаканы из небольшой бутылки.

— На-ка вот коньячку, малой. Ты чего-то совсем потерялся, — сосед звякнул подстаканником перед Ильей.

— Я падаю, — с запинкой пробормотал тот.

— Ты это брось, малой. Давай тут без обмороков. Будешь коньяк-то? — он взял свой стакан и поднял над столом. Помедлив, Илья последовал его примеру, они чокнулись и выпили.

— Крыша едет, извините, — сказал Илья.

— Да у кого она не едет? Такая жизнь сейчас. А уж у вас, у молодежи! Никакого отдыха голове.

— Да, надо просто побольше спать, — Илья усмехнулся. — А может, это мне все снится.

— Эх, если бы. Это не сон, малой. И не смерть.

— Что? — Илья уставился на соседа, округлив глаза.

— Да ничего, ерунда всякая лезет в голову. В поезде чувствуешь все по-другому.

— Это точно, выпадаешь из реальности.

— Из реальности? Э, нет, это все она и есть. Мир, он, знаешь ли, большой. Огромный такой, бесконечный торт, и много-много слоев. А вы ползаете по своему слою и не хотите ничего замечать, кроме него. А там еще много чего хорошего есть. Если копать наверх. Ну и плохого, если вниз.

В этот миг в окно с внешней стороны шлепнула рука. Илья подскочил. С гулким ударом рядом с одной ладонью к стеклу прилипла еще одна, обе левые.

— Ты прости меня, — голос Сергея Саныча уходил куда-то вглубь. — Это из-за меня ты это все видишь.

— Как это? Это глюки? Наркота? — Илья понял, что задыхается, тяжело сглотнул. — Я отравился?

Краем глаза он заметил движение справа внизу, по проходу ползли руки, невозможно длинные, суставчатые, они вылезали из-под коек, перемещаясь слабыми неловкими рывками, будто полупарализованные, больные. Бледные, холодные, да, наверняка, холодные, жесткие, страшные. Илью схватили за ногу.

— Тихо-тихо. Не смотри, — сказал эмбрион в груди Сергея Саныча.

— Почему я падаю?

— Мы все падаем, все, кто в поезде, просто ты это видишь, а другие нет.

— Почему? — взмолился Илья, его трясло от омерзения и ужаса. Руки держали его за ноги и карабкались вверх по штанам.

— Прости. Ну это потому, что я к тебе подсел, зацепил тебя случайно. Кто же знал, что ты такой чувствительный? Ну, полегче?

Илья понял, что его никто не держит. Никаких рук не было. Вагон спал. Илья протяжно выдохнул, прогоняя дрожь из тела.

— Ну вот и молодец, — Сергей Саныч снова достал коньяк. — И давай еще по одной, закрепим.

— Я даже траву никогда не курил.

— Я тебе говорю, это не глюки никакие, просто ты увидел то, что не надо видеть.

— Блин! — Илья дернулся, заметив впереди в проходе проводника, на его лысом затылке блестел тусклый вагонный свет, шрам был закрыт.

— Лучше не смотри, — не оборачиваясь, сказал сосед. — Давай выпьем. Ты ведь теперь стал как я. Я тоже это вижу, но могу и не видеть, если не хочу.

Проводник стоял там, в начале вагона. Почти без движения. Только время от времени вздрагивал, как от щекотки.

— Почему поезд падает? — спросил Илья, глядя на эти едва заметные, но такие мерзкие судороги. Сергей Саныч громко вздохнул.

— Это тоже из-за меня. Тяжеловат я. Проваливаюсь, понимаешь? И когда чувствую, что скоро совсем капец будет, то сажусь в любой поезд и еду куда-нибудь одну ночь. А тут, я же говорю, свое волшебство, малой, люди тут связаны, и иногда получается о них опереться. Это как прыгать по дощечкам через лужу. Главное, вовремя соскочить.

— То есть потом все вернется? Дощечки же всплывают.

— Ну, поезд — это все-таки не дощечка. Он будет, как бы это сказать, колебаться, туда-сюда, будет выныривать иногда, но все реже, в разных временах, а может, и в разных местах.

— Типа как поезд-призрак?

— Ну да. Так они и появляются вообще-то. Столько легенд! Под Балаклавой видели, под Растенбургом, в Москве в метро свой есть. Короче, пролетают то тут, то там, а потом один туман, и ничего. Кто-то верит, кто-то нет! Уже не так интересно, когда все точно знаешь, да?

— И что теперь? Когда они проснутся? Они же поймут?

— Ничего они не поймут. Только мы с тобой можем все понять. А они нет, они и с поезда не могут сойти — все в одной связке. Зато мы с тобой можем. Перед самым рассветом, малой, мы с тобой соскочим где-нибудь, понял?

Илья услышал, как что-то зашуршало под его сиденьем. Хотел посмотреть, хоть и нельзя было, но оказалось, что ладони прилипли к столику. Он почувствовал в них слабую сосущую боль, и по столу побежали тонкие-тонкие ветвистые струйки крови, будто лопнувшие капилляры в глазу. Подстаканник вновь плавился, оседал, от него тоже разбегались тоненькие ручейки металла. Узоры смешивались. Вдалеке задергался проводник и неловко двинулся спиной вперед.

— Почему вы падаете? — спросил Илья, опустив глаза, глядя на витиеватые узоры металла и крови.

— Чего непонятного-то? Грешил много, а умирать не хочу.

— Ну ты и сука.

— Может быть, — произнес гулкий голос из глубины тени. Илья закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул. Шорохи под сиденьем прекратились, все было спокойно.

— То есть в Москву поезд уже не придет? — спросил Илья, не поднимая век.

— Может, придет, но наверняка уже не тогда, когда тебе надо. Лучше этого не дожидаться, тут легко застрять, — Сергея Саныч помолчал. — Извини, Илюш, с Алисой ты уже никак не встретишься. Книжки ей не отдашь. И отношения точно не наладишь. Она, может, вообще умерла уже от старости. Мне тебя правда жалко, малой. У меня сын был. Давным-давно. Я думал, и не помню уже, но смотрю на тебя, и все как будто по новой.

Илья открыл глаза и всмотрелся в лицо соседа. Ну да, точно, Сергей Саныч был жутко похож на его отца. Видимо, потому и понравился. Было уже наплевать. Он хотел спать, вот и все. Говорят, что в поезде хорошо спится. И Илья бы тоже так сказал, если бы у него спросили. Но на самом деле спал он в поезде довольно скверно, просыпался, бывало, среди ночи. Только даже это ему нравилось — волнение от приближающейся цели. Он любил поезда, всегда любил.

— Я подремлю, — сказал Илья или только хотел сказать.

Он отключился мгновенно, будто упал в темноту. Ему снилась какая-то тревожная муть, он чувствовал вину и объяснял кому-то, что отец бросил их семью, такое бывает, это ничего. А еще ему снилось, что поезд остановился среди ночи. Это ужасное чувство неподвижности в пустоте. Потом Илья проснулся от того, что зад соскальзывал с сиденья. Он сел ровно, расправил плечи до хруста. За окном проносились туманные поля с редкими деревцами, светало. Горела левая щека. Видимо, Илья упирался ею в стенку. Соседнее место, конечно же, пустовало.

Илья хмуро оглядел вагон. Вроде бы все еще спали. Неподвижные фигуры под белыми простынями вызывали ассоциации с моргом. Но потом они мало-помалу зашевелились, люди поднимались, один за другим шлепали в туалет с полотенцами и зубными щетками. Кто-то заваривал кофе из пакетиков, где-то заиграла писклявая мелодия детской игрушки. Пейзаж за окном сменился, проносились пригородные станции, Илья узнавал граффити на стенах низеньких советских зданий в промзоне. Затем пошли жилые дома, в окне справа в тумане проплыл темный многоэтажный левиафан. Поезд проходил мимо других составов, их становилось все больше. В вагоне суетились, а Илья так и сидел на своем месте. Ему не нужно было собираться — только достать сумку да надеть куртку. Даже шарфом заматываться необязательно, в Москве, похоже, тепло. Может быть, он все еще ждал подвоха. А потом увидел здание Казанского вокзала, перрон с таксистами, грузчиками, продавцами sim-карт и просто встречающими. Он всматривался в людей, в груди все скрутилось в узел. И тогда в толпе промелькнула короткая стрижка Алисы. Она шла за притормаживающим поездом, высматривая его вагон, как всегда, в расстегнутой куртке и даже без шапки. И эту ее стремительную прыгучую походку нельзя было ни с чьей спутать. Илья почувствовал, как его сердце снова осторожно забилось, все сильнее, сильнее, пока не затрепетало, словно крохотная птичка, попавшая в силки. Поезд 099 шел мимо. Алиса не успевала за ним, тот, кажется, стал набирать ход. Перрон оборвался, состав на миг нырнул в темноту, и Илья уже знал, что происходит за его спиной. Вагон менялся. Илья понял, что опирается о столик, и, испугавшись, что снова прилипнет, оторвал руки. Столик выгибался вверх, на его поверхности виднелись голубые сеточки вен. Над ухом послышалось знакомое сдавленное мычание, кто-то стоял сзади.

— Ты падаешь, — прошептал Илья, только это был не его голос, и не он двигал своими губами. Взгляд снова метнулся к окну, за стеклом пролетали кирпичные стены с какими-то надписями. Он не пытался их разобрать, знал, что там написано. Знал свою судьбу и даже не мог закричать. А потом все заволокло туманом.
]]> 4CaVRjvzOzztB2L6zIgj2017-06-06 16:10:19Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/4CaVRjvzOzztB2L6zIgj#4CaVRjvzOzztB2L6zIgj Автор: Михаил Калашников Валерий Викторович сидел на табуретке перед журнальным столиком и листал альбом со старыми фотографиями. Он медленно переворачивал тяжелые от порыжевшего клея страницы, то и дело смачивая пальцы слюной — дурная привычка, приобретенная еще в те времена, ... All

Автор: Михаил Калашников


Валерий Викторович сидел на табуретке перед журнальным столиком и листал альбом со старыми фотографиями. Он медленно переворачивал тяжелые от порыжевшего клея страницы, то и дело смачивая пальцы слюной — дурная привычка, приобретенная еще в те времена, когда страницы книг нужно было разрезать ножом для бумаги и они постоянно слипались вместе.

В желтом свете настольной лампы люди на фотографиях выглядели пластиковыми, ненастоящими — сказывалась манера советских фотоателье, у которых лучше всего получались фотокарточки для будущих надгробий. Впрочем, всех этих людей уже действительно не было в живых, подумал Валерий Викторович и тут же испуганно сам себя поправил — он-то пока еще был по большому счету здоров.

Фотоальбомы хранились в комнате сына. На фотографиях Вите везде было не больше семнадцати, хотя он погиб в тридцать девять. Многие его вещи не переставляли уже лет тридцать, Валерий Викторович лишь стирал пыль каждым субботним утром. У старого проигрывателя заело крышку, в нем так и осталась пластинка «Землян», привезенная Витей из Москвы, когда он еще возвращался домой на каникулы. На полке закрытого секретера тугим монолитом, таким, что и не достанешь ни одну книгу, выстроились школьные учебники и двенадцать бежевых томов детской энциклопедии, которые когда-то с таким трудом приходилось выменивать у знакомых на детективы.

Валерий Викторович долго смотрел на последнюю фотографию в альбоме, цветную, — Витя стоит в своей военной форме, чуть наклонившись вперед, а они с женой сидят, получается такой своеобразный треугольник из лиц. У Валерия Викторовича с Витей одинаковые усы, разве что у отца чуть порыжее от сигарет и подлиннее. Жена в каком-то польском трикотаже, который привозил тогда ее брат Павел из своих командировок.

Нет уже брата Павла, и никого нет, и не будет никогда. С какой-то неожиданной для самого себя злостью Валерий Викторович захлопнул альбом, отозвавшийся гулким звуком. Надо бы заварить свежий чай, подумал он, но вставать не спешил — ноги у него были больные, и лишних движений Валерий Викторович предпочитал не делать. Он переводил взгляд со шкафа на секретер, с подоконника на полку, без всякой цели, словно пассажир в поезде.

Что-то вдруг остановило его взгляд, какая-то неаккуратность почудилась в застывшем навсегда интерьере. Будто бы внизу за кроватью, закрывая нижний угол ковра, темным пятном свалена какая-то бесформенная куча одежды.

Валерий Викторович протер очки рукавом пиджака и вновь посмотрел на ковер. Свет лампы высекал на нем освещенный полукруг. Книзу от этого полукруга желтоватые полосы и красно-коричневые узоры темнели и, наконец, растворялись в густой, непроницаемой черноте. Там должна была находиться розетка — в нее обычно включали пылесос — но никаких контуров невозможно было различить.

Первой мыслью было включить верхний свет. Можно было передвинуть лампу — и это сомнительное пятно бы немедленно рассеялось. Можно было просто пройти через комнату в тот угол — всего-то шагов пять.

Однако Валерий Викторович не торопился, оправдывая себя артрозом и здравым смыслом. Это же был всего лишь обычный темный угол комнаты. И ему самому было уже не шесть лет, а шестьдесят. В молодости он работал в метро, ходил по грязным подсобным тоннелям, где шныряли крысы. Как-то раз фонарь погас, и ему пришлось почти два километра пройти на ощупь. Валерий Викторович прошел этот путь спокойно, даже с некоторым упоением от сознания собственного бесстрашия. Вот и сейчас ему хотелось сохранить достоинство, не пугаясь, как ребенок.

Валерий Викторович медленно, мучительно встал с табуретки, опершись обеими руками о столик, и побрел в гостиную, где мелькали тени от беззвучно вещающего телевизора. Настольную лампу он так и оставил включенной.


* * *

В понедельник Валерий Викторович приходил с работы немного раньше. В его обязанности завхоза входил учет стройматериалов на складе, который располагался на другом конце города. Виктор Васильевич всегда выезжал туда с небольшим запасом, чтобы вернуться домой не в шесть, а в полшестого.

Около почтовых ящиков в подъезде Валерий Викторович остановился, чтобы перевести дух. Подъем по лестнице для него в последние годы представлялся пыткой, черной вехой, делящей день на две части — до подъема и после. Почему, почему в пятиэтажных домах не предусматривали лифтов? Экономили на здоровье людском, сволочи кремлевские. План перевыполняли, наверное. Пусть попробовали бы добраться на самую верхотуру с таким артрозом, когда чувствуешь, как кости скрипят друг о друга, когда темнеет в глазах от этой боли в пальцах ног и коленях.

Старый завхоз уцепился за перила, зажав портфель под мышкой, и, потеряв изрядную долю своей благообразности, то ли запрыгал, то ли пополз вверх.

Первый пролет. Внутренняя рама окна пуста уже много лет. Сбоку — еще несколько почтовых ящиков; у половины дверцы безвольно отвисли, обнажив свернутые рулоны предвыборных газет.

Второй пролет показался каким-то простым и коротким; Валерий Викторович, не останавливаясь, проскочил лестничную площадку и преодолел сразу и третий. Словно разряд прошел через колено. Морщась, завхоз смотрел на наклейки из турецких жвачек, которыми в начале девяностых кто-то обклеил здесь подоконник.

Четвертый. Черные металлические двери, окурки на полу. Кто же курит около квартиры, когда можно подойти к окну? За ним — пятый пролет. Спазмы начинают сворачивать ступни в трубочку, и Валерий Викторович поднимается дальше на одних пятках. Сейчас бы стопку… или даже лучше стакан водки, залпом, чтобы слезы выступили и разгорячились щеки, а боль погасла.

Шестой пролет пройден. Сколько это процентов? Семьдесят пять? Подавляющее большинство, значит. Второй тур не понадобится. Артроз не победит его. Не в этот раз.

Седьмой пролет — особенный. Окно после него заделано кирпичной кладкой уже много лет — неизвестно с какой целью решили сэкономить на стекле. Здесь чистые стены и подоконник, потому что на пятом этаже уже двадцать лет живут одни и те же приличные семьи.

Валерий Викторович остановился, выпрямился, взял портфель в руку, поправил пиджак и очки. Оставшиеся ступеньки он должен был преодолеть с достоинством. Медленно переступая с ноги на ногу, завхоз поднялся на свой этаж, вытер ноги о черный резиновый коврик, четыре раза провернул ключ в замочной скважине и вошел внутрь

Все, день закончен. Он добрался домой, теперь можно было отдыхать.

В квартире Валерий Викторович налил горячей воды в тазик для ног, переложил вафли в конфетницу и со стаканом сладкого чая расположился на диване. Одни новости, другие, какие-то разговоры успокоительно журчали с экрана, а если становились слишком назойливыми, то он просто выключал звук. Хотя и это не вполне помогало — Валерий Викторович давно заметил, что соседи снизу очень часто включали то же, что и он, и звук проникал сквозь перекрытия.

Вот и опять. Он убавил громкость до предела, а реклама продолжала сдавленно кричать откуда-то снизу. Поначалу, помнится, Валерий Викторович думал, что начинает уже выживать из ума, потом пытался отрегулировать свой телевизор, пока наконец не разобрался, в чем тут дело.

В памяти немедленно возникла вчерашняя нелепая ситуация. Конечно же, он и сейчас не тронулся умом. Нужно пойти в комнату сына и убедиться, что вчера всего лишь неудачно падал свет в тот угол. К тому же лампа до сих пор горит — того и гляди, плафон перегреется, мало ли что может случиться.

Осторожно ступая босыми мокрыми ногами по линолеуму, Валерий Викторович открыл дверь, подошел к журнальному столику, смочил слюной палец и прикоснулся к лампе, но тут же отдернул — черный пластик нешуточно раскалился за сутки. Он немедленно надавил на кнопку — теперь комната освещалась только пробивающимся сквозь голые ветки уличным фонарем и полосой света из-за двери.

А в углу по-прежнему было черным-черно. Только на этот раз Валерию Викторовичу показалось, что темное пятно стало значительно больше — оно немного распространилось вверх и заняло все пространство под кроватью. Почему он не взглянул туда до того, как выключил лампу?

Рука Валерия Викторовича машинально потянулась в сторону кнопки и остановилась в нескольких сантиметрах от нее. Он почувствовал, что не нужно включать свет, что совершенно незачем узнавать, что там скрывается между кроватью и шкафом, будто бы кто-то попросил его не мешать для обоюдного благополучия.

Это же просто темное место, небольшой кусок комнаты, куда не проникает свет. Правда, как-то оно уж слишком черное — обычно даже в самом глухом подвале не увидишь такой черноты. Глаза — вещь несовершенная, все эти палочки и колбочки не сравнить с жидкими кристаллами или светодиодами, и в любой тьме чудятся какие-то светлые помехи, мелкозернистый шум. Что-то кажется чуть краснее, что-то — желтее. А здесь цвет был неестественно черным, однородным и каким-то объемным, что ли. Куча тряпок, как ему показалось в первый раз.

Валерий Викторович, ежась из-за холодного пола, поспешно покинул комнату и прикрыл за собой дверь.

Выспаться, ему обязательно нужно выспаться. С утра вся эта нелепость исчезнет. У жены было снотворное, срок годности, наверное, истек, но вряд ли оно перестало действовать так быстро. Проглотить две желто-белые капсулы, запить остывшим чаем и лечь спать прямо здесь, на диване.

На экране бесшумно шевелились фигуры людей. Кто-то высокий, склонившись, жал руку маленькому, а потом они вместе усаживались за стол. По низу экрана энергично двигалась строка текста, без очков не разобрать. Тени от телевизора прыгали по шторам. Опять эти тени, черт бы их побрал.


* * *

Он проспал одиннадцать часов, проснувшись даже позже будильника, в полседьмого утра. Валерий Викторович терпеть не мог опаздывать, поэтому сразу же неуклюже поднялся и побрел в ванную, почти не сгибая коленей

Сначала он принялся чистить зубы, постоянно сплевывая розоватую смесь слюны и пасты. Привычно саднило измученные стоматологами десны. Затем настало время бриться — занятия этого завхоз не любил никогда, но еще больше ему не нравилась эта белая изморозь на щеках. Усы, наполовину черные, он оставлял, регулярно подстригая маникюрными ножницами.

Валерий Викторович состриг несколько миллиметров жестких волосков до уровня губ и положил ножницы на край раковины. Они тут же соскользнули, звенькнули о трубу с горячей водой и оказались за бачком унитаза.

Присесть он не мог — а если бы попытался, то вряд ли бы потом встал — поэтому за ножницами попробовал наклониться, не сгибая ног, словно журавль. Кровь прилила в голове, застучало в висках, однако теснота старого совмещенного санузла не позволяла дотянуться до ножниц, издевательски блещущих на бетоне.

Распрямляясь, завхоз краем глаза уловил темное пятно под ванной, спереди, там, где находился смеситель. Такое же непроницаемо черное, как в комнате сына. Свет словно бы полностью поглощался в том углу, где раньше были видны ржавые трубы и какие-то потерявшие цвет тряпки.

Опершись о стиральную машину, Валерий Викторович достал из кармана кальсон футляр с очками, надел их и еще раз внимательно посмотрел под ванную. Да, темный угол, но как-то слишком, чрезмерно темный. Он потянулся ногой, но не достал, лишь ощутил слабый холодок, будто ветер с улицы через крошечную дырочку проникал в ванную комнату.

Может, к окулисту сходить в поликлинику рядом с работой? Вообще, все это слишком похоже на куриную слепоту, надо будет попить витамины. Да, наверняка это именно расстройство сумеречного зрения, как писали в медицинской энциклопедии — зеленой толстой книге, которую он любил читать за чаем в кресле, сверяя симптомы со своими ощущениями. Определенно, нужно не забыть купить витамин А на обратной дороге.

Валерий Викторович вышел из ванной и прошел в гостиную, где в гардеробе висели его пиджаки и рубашки. По пути посмотрел в сторону приоткрытой двери — в комнате сына было совершенно темно, хотя шторы он вроде бы не задергивал.

Ретинол должен помочь. Обязательно поможет.

Выходя из квартиры, Валерий Викторович на всякий случай прикрыл дверь в детскую.


* * *

Витамины он купил, проглотив два полупрозрачных желатиновых шарика еще в аптеке. Более того, купил тем же вечером еще несколько вещей, до которых все как-то не доходили руки: шнурки для зимних ботинок, стиральный порошок, новую пьезозажигалку для плиты, банку меда. Пришлось побродить по магазинам, некоторые из которых были не совсем по дороге.

В конце концов Валерию Викторовичу просто стало стыдно, что он так откровенно боится идти домой. Завхоз попрощался с продавщицей в овощной палатке, с которой беседовал уже десять минут, забрал кочан капусты и картошку, а затем направился через дворы к своему дому.

В этот день он взбирался на свою Голгофу — от первого этажа до пятого — особенно долго. Мешали пакеты, да и находился Валерий Викторович изрядно за день. Особенно долго он стоял около замурованного окна, все не решаясь на последний рывок.

В итоге, когда завхоз закрыл за собой входную дверь, уже совершенно стемнело. Он торопливо нащупал у двери выключатель. Сороковаттная лампочка тускло зажелтела над головой сквозь матовое стекло плафона.

Проходя на кухню, он заглянул в ванную сквозь узкую щель между дверью и косяком. Черным-черно, даже зеркало не отблескивает. Обжигающий холод прошел по спине, и Валерий Викторович рывком захлопнул дверь, навалившись на нее всем телом. Спина в этом пиджаке потела всегда, особенно после восхождений по лестнице, но сейчас ему казалось, что рубашка промокла сверху донизу. И не постирать ведь теперь, промелькнула странная мысль в голове.

Валерий Викторович прохромал в спальню, скинул пиджак, вязаную жилетку и рубашку, оставшись в мешковатых серых брюках. Он полностью вытащил ящик с мелочами из книжного шкафа — такие ящики всегда появляются в квартирах, где живут несколько десятков лет, наполненные ключами, катушками ниток, брелками, какими-то листками и прочими приметами времени.

На дне обнаружилось то, что он искал — никелированный дверной ключ. Когда-то они с женой купили новые дверные ручки во все комнаты, с простеньким замком из тех, что можно открыть пластмассовой расческой. Никто ни от кого прятаться не собирался, про ключ надолго забыли, но Валерий Викторович в силу профессионального опыта никогда ничего не выкидывал и хорошо помнил, где что хранится.

Завхоз прошел в гостиную и запер комнату сына. Щелчок замка подействовал на него, как успокоительное — отпустило спину, отлила кровь от лица. Жаль, что нельзя запереть ванную — там только шпингалет внутри.

Он пробежался по квартире, включая везде свет. На кухне светло, в гостиной тоже, коридор в порядке. Перед кладовкой Валерий Викторович ненадолго задержался, но все же решительно рванул дверь. Ничего страшного, все видно. Он порыскал взглядом по полкам, заставленным зеленоватыми стеклянными банками, обнаружил фонарь, который ему подарили на работе на какой-то из прошлых дней рождения. Фонарь завхоз забрал, но кладовку на всякий случай все-таки запер — ничего полезного там больше не должно было остаться.

Наконец он вернулся в спальню. Здесь было темнее всего: из четырех лампочек в люстре горели только две, и те слабосильные. Валерий Викторович заглянул под трюмо, затем под тумбочки и кровать. Вроде бы ничего особенного, только пыли что-то стало многовато, нужно будет пропылесосить.

Впрочем, он все-таки решил сегодня спать в гостиной, а спальню закрыть на ключ. На всякий случай.


* * *

Вечером следующего дня Валерий Викторович пошел чуть другой дорогой, специально задержавшись после работы. Окна не горели, хотя он нарочно оставлял весь свет включенным. Впрочем, нет, в гостиной он его выключил, а в спальню так и не зашел. Значит, погас только свет на кухне. Или он все-таки и его погасил по старой привычке?

Ноги сегодня болели особенно сильно — наверное, дело было во влажной погоде. Колени почти совсем не сгибались.

Добравшись до прихожей, он рухнул на комод. Когда-то Валерий Викторович запрещал сыну на него садиться, чтобы не гнулись ножки, но теперь у него не было сил стоять. В гостиной было совершенно темно, разве что небольшой кусок линолеума еще был виден, а дальше полосы на полу растворялись в черноте.

Это было уже слишком. Завхоз не представлял, что такое происходило в его квартире, но дело было определенно не в куриной слепоте. Отдышавшись, он подошел к дверному проему и, прищурившись, взглянул в темноту.

Ничего. Вообще ничего. Царство черного цвета, нет ни структуры, ни частей, ни какого-то вообще ощущения бытия. Только холод по ногам — он же так и не заклеил окна.

Когда Валерий Викторович отвел взгляд, ему показалось, что залитая тусклым светом прихожая — совершенно прекрасное место для глубокого живительного сна. Если постелить на пол старое пальто и куртку, то лежать будет тепло, да и укрыться будет чем. А снотворное он, к счастью, вовремя переложил себе в портфель.

Валерий Викторович закрыл дверь, несколько секунд судорожно искал по карманам пиджака никелированный ключ. Наконец нашел и запер дверь в гостиную полностью, на два оборота.


* * *

Весь четверг обернулся для него сплошным кошмаром. Сначала сторож как-то подозрительно отнесся к тому, что Валерий Викторович заявился на работу в полседьмого утра — не будешь же ему объяснять, что санузел у завхоза дома погрузился в абсолютную тьму и заходить в него теперь невозможно совершенно. К тому же за два дня щетина отросла очень заметно, рубашка измялась, а от волнений появились круги под глазами — и теперь все будут говорить, что завхоз опять пьет и вот-вот уйдет в запой.

Он всячески пытался отсрочить уход с работы, заваривал чай в своей каморке уже после окончания рабочего дня, но все же очень не хотелось, чтобы сторож пришел к нему и стал интересоваться, чего это Валерий Викторович не возвращается в свою трехкомнатную квартиру, учитывая, как рано он сегодня пришел. Поэтому наступил момент, когда завхоз застегнул на все пуговицы свою теплую куртку и медленно-медленно побрел домой.

Очень хотелось зайти к кому-нибудь, посидеть в спокойствии, побеседовать, но все друзья уже умерли, а родственники жили далеко, в других городах. Разве что к Валентине, однокласснице, можно было бы зайти, но она же его терпеть не может на самом деле, хотя и зовет в гости при встрече. К тому же у нее в квартире шестеро ютятся, какие там гости…

Или можно было бы погулять по городу, только погода холодная совсем, ветер все сильнее и сильнее. Может, показалось все это ему? Может, сейчас он придет домой — а там все как раньше, настоящее, видимое?

Впрочем, уже взбираясь по лестнице, Валерий Викторович чувствовал, что ничего дома в лучшую сторону не изменилось. В прихожей горела лампочка, все двери были плотно закрыты. Он сел на комод, не раздеваясь, и принялся раскачиваться вперед-назад, не зная, что предпринять.

Как-то вдруг стало жалко себя, такого больного и старого, и квартиру эту, с такими трудами полученную, где каждый квадратный метр потом заработан. И Витю стало жалко — детей не нажил, с женой развелся, а потом и умер на работе. Да и Аннушку, жену, жалко ужасно. Он вспомнил, как она заболела чем-то странно называющимся, но очень понятным: болезнью, от которой человеку все хуже и хуже, пока он наконец не умирает. Почему у него на старости лет отобрали даже воспоминания? Почему?

Он заметил, что говорит вслух громким слезливым шепотом. Рассердившись на себя, Валерий Викторович выхватил ключ от двери в гостиную, нервно повернул в замочной скважине. Где там фонарик? Не горит, само собой. Сходить бы за батарейками — но это ведь опять придется подниматься по лестнице. Ладно, можно и так.

Он распахнул дверь и сделал шаг в темноту. Мрак окутал его, и прихожая превратилась в слабый огонек вдалеке.

Линолеум. Вот угол дивана. Теперь направо. Почему здесь нет не только света, но и звука? Лишь холод, струящийся по ногам. И воздух какой-то неживой, дистиллированный. Правда, чувствуется какой-то сладковатый неприятный запах, будто бы фрукты начали гнить. Давненько он не покупал фруктов.

Но ведь это же по-прежнему его квартира. Дверь. Где там замочная скважина?

Валерий Викторович потыкал ключом в дверь. Непонятно, почему нет звука. Должно же лязгать, когда металл ударяется о металл. Наконец, он нащупал пальцами левой руки скважину и смог отворить дверь.

До журнального столика нужно было пройти каких-то четыре шага, но до чего же сложно это сделать в полной темноте… Он закрыл глаза: так было проще, понятнее.

Шаг, другой, третий, последний. Протянув руку, Валерий Викторович нащупал лампу. Теперь у него хватит решимости ее включить. Щелк. Черное марево за веками сменилось на красное.

Он медленно открыл глаза и чуть было не закрыл их тут же. Свет появился, но это был не тот свет, что он ожидал. Лучи, исходящие от лампы, терялись в темноте, высекая лишь узкую полосу на полу, по которой он и шел. Они даже не достигали окна.

Валерий Викторович судорожно схватил фотоальбом, прижал к груди и еле удержался от того, чтобы не побежать — подумалось вдруг, что с этой полосы будет опасно нечаянно свернуть.

Шаг за шагом, след в след он вернулся назад. Из гостиной уже не видна была лампа — или, быть может, она просто погасла, когда он покинул комнату.

Завхоз рухнул на пол в прихожей, продолжая впиваться пальцами в переплет альбома. Он чувствовал себя отвратительно, давление повысилось до боли в глазах. Заныл желудок, заболели легкие, да и артроз немедленно дал о себе знать. Но он даже был благодарен этой боли — она отвлекала от того совершенно невообразимого, что он только что видел. Точнее, не видел.

Что самое плохое — заныл и мочевой пузырь. Ему срочно нужно было в туалет: сказался, наверное, выпитый на работе чай. Может, попроситься к соседям? Сказать, что дома сломался унитаз?

Валерий Викторович вышел из квартиры, прикрыв дверь, и постучался в квартиру напротив. Никто не ответил. Он позвонил в звонок — раздался мерзкий электрический звук, но никто не среагировал.

Завхоз поплелся на этаж ниже. Позвонил в одну дверь, в другую. Никто не отозвался. Где же они все, когда так нужно?

Валерий Викторович спустился еще на пол-этажа вниз и остановился. Он ведь никого не знал на нижних этажах, а проситься в туалет к незнакомым людям до чего же стыдным-то кажется… А главное — придется потом обратно идти дольше, а ноги и так уже никуда не годятся… Кости разве что друг об друга не скрипят. Может, можно проще? Он же сам чаще других мыл подъезд, и в этот раз помоет, как только все станет в порядке…

Никогда еще в жизни он не чувствовал себя так мерзко, как тогда, когда мочился на лестничной площадке, прислушиваясь к каждому звуку. Казалось, это продолжалось не меньше получаса, болезненно и унизительно.

После этого позора еще пришлось подниматься вверх — Валерий Викторович бы с радостью пополз по ступеням, но ведь тогда испачкаются брюки, а ему еще идти завтра на работу. Он по-прежнему держал под мышкой фотоальбом, боясь выпустить его из рук даже на минуту.


* * *

Он старался никому не попадаться на глаза в эту пятницу, и у него это вполне даже получилось. Никто так и не убрал за ним в подъезде, пришлось дважды проходить мимо, и оба раза прямо-таки сердце начинало болеть от стыда.

Перед своей дверью Валерий Викторович остановился и посмотрел в верхнюю замочную скважину — на этот замок дверь никогда не запиралась. Внутри, слава богу, горел свет.

Завхоз присел на комод и стал разглядывать лица в альбоме, спасенном из мрака. Ничего больше делать он не хотел, да и не мог. На этой фотографии Вите год, жена держит его и улыбается. Вот Витя сидит за столом с ложкой, глаза огромные, добрые. А это он уже в пионерском галстуке — помнится, жена где-то у подружек достала маленький утюг специально для Вити, чтобы он сам гладил свою форму…

Протренькал дверной звонок. Валерий Викторович не сразу сообразил, что звонят именно в его дверь. Неужели узнали, что это он нагадил в подъезде, — ударила в голову кошмарная мысль.

— Кто там? — осторожно спросил завхоз.

— Пенсию принесли, Валерий Викторович, — устало отозвалась женщина из-за двери.

— Заходите, Тамара Алексеевна.

Немолодая женщина впорхнула в квартиру, роясь одной рукой в одутловатой кожаной сумке.

— Возьмите, распишитесь, а я пока что у вас руки помою. У вас тут ужасно грязно в подъезде, перила в чем-то липком и замок кодовый опять сломан.

— Не надо, — как-то неловко произнес Валерий Викторович, не зная, как объяснить происходящее в квартире.

— Что не надо? — проходя мимо него в коридор, спросила Тамара. — Тут что-то свет не работает…

Она вошла в ванную, и голос ее осекся. Валерий Викторович застыл на месте и ждал, когда Тамара выйдет из затемненной области. Прошла минута, вторая…

На него вдруг нахлынула волна затхлого воздуха, пропитанного все тем же запахом гнилых фруктов и застарелой плесенью, только острее и с каким-то странным, чуть ли не парфюмерным оттенком. Показалось, что темнота под дверью в гостиную зашевелилась.

Схватив две куртки и фотоальбом, Валерий Викторович выбежал из квартиры и захлопнул за собой дверь. Походив пару минут от одной двери к другой, он еще раз посмотрел в замочную скважину.

Чернота, только чернота. И еще этот странный запах овощехранилища.

Покачав головой, Валерий Викторович спустился по лестницу к подоконнику. Залезть на него оказалось делом нехитрым. Свернувшись клубком и подложив под голову куртку, он на удивление быстро заснул без всякого снотворного, обхватив двумя руками фолиант с фотографиями, словно плюшевую игрушку.


* * *

Его разбудил толчок в плечо, сопровождавшийся резким окликом:

— Подымайтесь, подымайтесь!

Слова эти произносил человек в милицейской форме, от которого исходил крепкий аромат перегара. По оплывшей физиономии словно кто-то провел теркой, так регулярно на ней располагались красные пятна от свежих и застарелых прыщей. Более неприятного стража порядка и придумать нельзя было.

— У меня больные ноги, я не могу идти, — сипло пробормотал Валерий Викторович. — Что вам от меня нужно?

— Соседка по этажу ваша звонила, говорила, что из вашей квартиры странно пахнет, а хозяин спит в подъезде на подоконнике и по виду — в запое. Пройдемте, выясним, в чем дело.

— Нет! — вдруг завизжал завхоз. — Не пойду! Оставьте меня в покое! Я инвалид!

Милиционер выругался и дернул Валерия Викторовича за плечо. Тот слетел с подоконника, попытался встать на ноги, но колени пронзило разрядом боли, и он рухнул на пол.

— На, возьми, — зажмурившись, протянул завхоз связку ключей куда-то в сторону дубинки милиционера. — Сам открывай дверь, если так хочешь. Оставь меня тут.

Красномордый охотно схватил ключи, но не собирался оставлять подозрительного типа одного — откуда ж ему было знать, что Валерий Викторович не был способен не то что бежать, но даже и просто спускаться по лестнице. Прохлопав карманы куртки пенсионера в поисках оружия, милиционер достал наручники и ловко застегнул их на перилах.

— Сиди тихо, старый, а то…

Валерий Викторович внимательно следил, как серая фигура поднимается по лестнице («Фу, да что это у вас здесь протухло?»), как подходит к двери («Что ты там, скотобойню устроил, старый?»), как отворяет дверь («Где здесь вообще свет включается?»).

Тихонько скрипя, входная дверь аккуратно прикрылась за милиционером. Валерий Викторович напрягся, ожидая, что сейчас что-нибудь неведомое выпрыгнет из-за двери. Рубашка опять пропотела насквозь — наверняка от него еще и воняет, как от бомжа.

Но минуты шли, а ничего не происходило. Кто же освободит его от наручников? На дворе ведь глубокая ночь. Может, покричать? Хотя толку-то сейчас кричать…

Валерий Викторович свесил голову и смотрел вниз. Сквозь щель видны были все лестничные пролеты, до самого первого. Если кто-то пойдет по лестнице, он точно закричит.

Но вот что-то изменилось в этой картине, которую он наблюдал через зеленые брусья перил. Ах, вот в чем дело: на первом этаже, далеко внизу, погас свет. Наверное, лампочка перегорела или щиток отключился. Может, кто выйдет посмотреть.

В глубине тихо щелкнуло. Погас свет на втором этаже.

Щелк. И на третьем — черным-черно.

Щелк…

Щелк.
]]> zMF1apPTozYnhnAtuqMX2017-05-25 14:00:18Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/zMF1apPTozYnhnAtuqMX#zMF1apPTozYnhnAtuqMX ВНИМАНИЕ! Ненормативная лексика. Перевод: Timkinut Источник: http://mrakopedia.org/wiki/Вернуть_отправителю Мой сосед — воннаби-ютубер. За несколько лет мне многое довелось наблюдать. Например, как он давился корицей. Или как лежал на капоте машины, медленно сползавшей по холм... All

ВНИМАНИЕ! Ненормативная лексика.

Перевод: Timkinut
Источник: http://mrakopedia.org/wiki/Вернуть_отправителю


Мой сосед — воннаби-ютубер. За несколько лет мне многое довелось наблюдать. Например, как он давился корицей. Или как лежал на капоте машины, медленно сползавшей по холму. Или как он обливал себя якобы холодной водой. И всё это он вытворял, во всё горло выкрикивая: "Эпик вин!"; "Эпик фэйл!" и другие заезженные фразы. Уж поверьте мне на слово: эта его бесшабашная погоня за вирусной популярностью очень быстро начала действовать мне на нервы. Так что когда одним прекрасным днём он постучал ко мне в дверь и попросил получить за него почту в связи со своим отъездом на пару недель, я был на седьмом небе. В кои-то веки я мог хоть немного отдохнуть от этого придурка. Я всегда опасался, что однажды его выкрутасы могут затронуть и меня.

Первые дни прошли вполне обыденно. На его имя пришло пару счетов, немного спама и, как я понял, открытка ко дню рождения. Но как-то вечером, возвращаясь домой, я обнаружил у соседского крыльца внушительного размера картонную коробку. На ней было написано большими красными буквами: "Вернуть отправителю".

Несмотря на то, что я далеко не дохляк, должен признать: поднять эту коробку стоило мне огромных усилий — такой она была тяжеленной. Волоча её через дорогу, я понял, что пропихнуть её в главный вход, и, тем более, поднять по лестнице было бы попросту нереально. Потому я решил оттащить её в гараж. Свою машину там, к слову, я никогда не парковал: выдвижные ворота гаража работали через раз. Проще было оставлять автомобиль на обочине близ дома, чем каждое утро морочить себе голову. Сейчас я понимаю, что надо было поставить коробку на землю перед тем, как браться за ворота. Но, тут же оправдаюсь, представьте себя на моём месте: вам вряд ли захотелось бы вновь пытаться поддеть лежащую коробку пальцами, когда вы уже так удобно её обхватили.

И вот, пиная чёртовы ворота, я выронил коробку, и она рухнула на землю. Внутри что-то хрустнуло.

“Бля,” — выругался я.

Хотелось верить, что я не разбил ничего ценного. Разумеется, соседу я об этом небольшом инциденте рассказывать не собирался: пускай думает, что это на почте так посылку долбанули.

Освободившимися руками мне удалось побороть упрямые ворота, и они поднялись с громким скрежетом. Я дотащил коробку до угла гаража и оставил там, после чего забыл о её существовании. По крайней мере, на несколько дней.

Спустя какое-то время я почувствовал запах — по-видимому, он просачивался через щель под дверью из гаража. Прогорклый "аромат" напоминал ту дрянь, которой прыскаются скунсы. Первые пару дней я подозревал именно скунсов: мало ли, кто-то сбил на дороге животину, а её душок долетел до моего дома. Но, быстро поняв, что запах с каждым днём лишь усиливался, я приступил к поискам источника. И вот, как только я открыл дверь, ведущую в гараж, в лицо ударила невыносимая вонь. Зажав нос, я зашёл внутрь.

Вонючку долго искать не пришлось: всё-таки единственной недавней обновкой в моём гараже была та самая коробка. Я пришёл ко вполне логичному умозаключению: наверное, это какая-то подписка на ежемесячную рассылку мяса. И мясо это вне холодильника, конечно же, начало тухнуть. Но сколько, мать его, надо было впихнуть в коробку мяса, чтобы она стала такой тяжёлой? Целую корову?

Я подошёл к коробке, одной рукой зажимая нос, а в другой держа пару ножниц. Вообще, я мог бы обойтись и без них: днище коробки насквозь пропиталось жижей — поэтому его без труда можно бы было проткнуть пальцем. Однако я не горел особым желанием соваться руками в чёрт знает что. Потому я и взял ножницы, ведь стоило мне попытаться поднять или поволочь коробку, её содержимое тут же вывалилось бы на пол, и мне бы пришлось засовывать размазанное по полу мясо в пакеты и выносить их на улицу. Ну уж нет.

Ножницы с лёгкостью рассекли скотч. До той секунды я думал, что сильнее вонь уж точно не станет. О боги, как я ошибался! Из коробки на меня накинулся такой смрад, что я отпрянул. По ощущениям — будто открыл раскалёную духовку, вот только вместо жара на меня хлынула целая палитра ароматов: моча, пот, дерьмо и гниль. Вонь была такой чудовищной, что я отшатнулся и с трудом подавил рвотный позыв, после чего помчался прочь из гаража, на улицу, к свежему воздуху. Но, даже несмотря на то, что я провёл рядом с коробкой считанные секунды, запах успел насквозь пропитать мою одежду, и потому следовал за мной, словно зловонная тень.

Как я только не пытался выбить смрад из своих ноздрей, — ничего не помогало: ни освежители воздуха, ни медицинские маски, ни трижды принятый душ, ни переодевание. Каждая лишняя секунда, которую раскуроченная коробка проводит у меня в гараже — это лишняя секунда пыток. У меня не было выбора. Надо было действовать.

И вот я снова в гараже. На этот раз в полном вооружении: на носу — прищепка, в одной руке — пакет для мусора, а в другой — самый мощный освежитель воздуха, что я смог найти. А также длиннющие резиновые перчатки, чтобы избежать любых соприкосновений содержимого ящика Пандоры с моей кожей. Однако в итоге, как оказалось, всё это было излишне.

Мне не пришлось ничего убирать, зато пришлось долгие месяцы вновь и вновь переживать этот момент во сне. Видите ли, в коробке действительно было мясо. Но не говядина и не свинина. Это был мой сосед. Вернее, его сгорбившийся труп.

Я позвонил в полицию, и меня, естественно, повели на допрос. Я их понимаю: трудно не подозревать человека, который несколько дней хранил в гараже чьё-то тело. К счастью, они быстро выяснили, что я ни при чём. Пусть злосчастная коробка была вся в моих отпечатках, а от моего дома веяло мертвечиной даже снаружи. Это не имело никакого значения, ведь в руках самого соседа лежало неоспоримое доказательство моей невиновности. Видеокамера.

Я видел запись ровно один раз. Не уверен, имели ли полицейские право показывать мне материалы следствия. Может, же им было так меня жаль, что они решили, мол лишним не будет? Так или иначе, я посмотрел запись.

Сосед сидел в коробке возле здания почты и, заливаясь смехом, рассказывал, как вот-вот отошлёт себя по почте через Штаты. С собой он взял бутылки для мочеиспускания, еду, подушку и пару фонариков. Его приятель — парень, которого я несколько раз видел у соседа в гостях, — закрыл коробку и, судя по всему, понёс её на отправку. В течение нескольких часов, или, быть может, дней, мой сосед то и дело записывал короткие ролики, освещая ситуацию. Что-то по типу:

"Кажется, я в грузовике. Чувствую, как он движется".

"А сейчас я, похоже, на складе. Тут довольно тепло. У меня ещё полно еды!"

Затем, в последней записи... коробка упала. Он сломал шею. Конец. Камера продолжала записывать до тех пор, пока не сел аккумулятор или пока не кончилась память.

Есть кое-что, о чём я не сообщил полиции. Кое-что, чего я не забуду до самой смерти. Сразу после того, как мой сосед упал и сломал шею, я услышал знакомый звук... тяжёлый скрежет гаражных ворот.
]]> RxU4JlHzdTQ4hwe8zlR22017-05-18 09:58:56Andrew Lobanovhttps://idec.foxears.su/forum/RxU4JlHzdTQ4hwe8zlR2#RxU4JlHzdTQ4hwe8zlR2 Нашёл милоту. Не то чтобы эхотаг, но решил сохранить на будущее. Перевод: Timkinut В своём семейном древе я самая младшая. Подозреваю, что я не была запланированным ребёнком, и появилась на свет из-за того, что зрелая парочка, в которой обоим было уже с лихвой за сорок, слишк... All

Нашёл милоту. Не то чтобы эхотаг, но решил сохранить на будущее.


Перевод: Timkinut


В своём семейном древе я самая младшая. Подозреваю, что я не была запланированным ребёнком, и появилась на свет из-за того, что зрелая парочка, в которой обоим было уже с лихвой за сорок, слишком увлеклась винишком и перешла к действию, решив, что незапланированные беременности случаются только у подростков.

Упс.

Обе моих бабушки скончались ещё до моего рождения, а дедушки были уже пожилыми и проживали в разных штатах. Из-за скромного бюджета родителям трудно было планировать поездки на семью из пятерых человек — а я тогда была совсем ещё младенцем. Вдобавок к этому, оба дедушки не особо любили частые поездки. Так что увидеться с ними лично нам удавалось нечасто.

Но родители всё равно хотели, чтобы я общалась с дедушками. Поэтому, набрав номер одного из них, мне к уху прислоняли телефон и давали собеседнику послушать неразборчивый детский лепет. А ещё дедушки писали мне письма, которые мама с папой зачитывали вслух. Взамен мы отправляли им мои каракули.

На четвёртом году моей жизни у обоих дедушек начались проблемы со здоровьем. Сначала у дедушки по материнской линии, а вскоре — по отцовской. Готовясь к трагичному исходу, мама купила двух плюшевых мишек с функцией звукозаписи, и попросила дедушек записать для меня по посланию.

Мамин отец ушёл из жизни, когда мне было четыре. Через несколько дней после похорон мне подарили белого мишку с ярко-голубыми глазами. На нём была клетчатая кепочка и забавный зелёный свитерок. Нажав мишке на живот, я услышала слегка приглушённый дедушкин голос:

"Я люблю тебя, Сэди".

Через два года скончался дедуля по папиной линии, и мне дали ещё одного мишку. Он был грифельно-серого цвета. Лицо его выглядело довольно грозно, тем более для плюшевой игрушки. Красные подтяжки поддерживали его штанишки горчичного цвета. Я уснула с ним в обнимку. Спустя годы, еле сдерживая слёзы, отец рассказал мне о том, как той ночью из моей комнаты то и дело доносился голос деда:

"Я люблю тебя, Сэди".

Белого мишку я назвала Фрэном, а серого — Джоком. Всё моё детство они провели на полке над моей кроватью. Я нечасто о них вспоминала: они как бы стали для меня привычными предметами мебели, как шкаф и светильник. Зачастую, приходя домой из школы, я заставала кого-нибудь из родителей у себя в комнате. Отец или мать стояли около моей кровати, глядя на мишек, и время от времени легонько нажимали на них. Спустя столь долгое время их единственная фраза звучала всё так же отчётливо.

Исключая родителей, никто к Фрэну и Джоку больше не прикасался, и они, по большей части, лишь собирали пыль.

Когда я поступила в колледж, мишки остались дома. Наверное, родителям было немного обидно оттого, что я не разделяла их чувств по отношению к игрушкам. Но, согласитесь, меня можно понять: всё-таки воспоминания о дедушках у меня оставались весьма смутные.

Когда я заселялась в свою первую собственную квартиру, мама как бы невзначай спросила, не хотела бы я взять мишек с собой.

"Нет, мам. Думаю, им лучше остаться у тебя".

"Хорошо. Но, на случай, если вдруг передумаешь, они будут лежать вот тут".

Тогда я была уверена, что плюшевые мишки мне точно не пригодятся.

На время следующего продолжительного визита в родительский дом я взяла роль сторожа: мама с папой уехали в отпуск на западное побережье. Отец обещал свозить её куда-нибудь вот уже тридцать лет, так что радости обоих не было предела. Но мама, конечно же, всё равно волновалась — это в её стиле. Настолько, что по пути в аэропорт я как минимум шесть раз услышала с задних сидений один и тот же вопрос:

"Если с нами что-то случится: ты ведь помнишь, где лежат все наши финансовые документы?"

"Да. В белой папке у вас под кроватью".

"А как же..."

"Огнеупорный сейф у вас за комодом".

"А..."

"Любимая, я думаю, она всё знает," — успокоил её отец, положив руку ей на колено.

Мама прокашлялась и села поудобнее.

"Просто позвони, если вдруг что".

"Не переживай, всё у меня будет в порядке! Вы ведь всего на неделю".

"За неделю может много чего случиться".

Я улыбнулась ей в зеркало заднего вида, на что в ответ получила недовольный материнский взгляд. Но она всё же успокоилась.

Проводив родителей, я приехала к ним домой и начала обустраиваться. Кинула чемодан на кровать, сходила на кухню, приготовила ужин, включила свою любимую передачу. Давненько у меня не было целой недели отдыха — такой шанс нужно использовать на полную. Наевшись, я улеглась на диван в полный рост, потянулась и включила "режим ленивца".

Меня хватило почти на три серии. Глаза начали потихоньку слипаться. Глянув на часы, я вздохнула: сейчас всего одиннадцать. Я что, старею? Превращаюсь в старушку, которой лишь бы лечь пораньше? Кошмар! Я нашла в себе силы встать с дивана и выключить телевизор. Затем, выключив свет, я побрела по дому сквозь темноту.

Даже в полной темноте я не испытывала ни толики испуга. Это всё же был дом моего детства: я знала его как свои пять пальцев. А его бесконечные скрипы да шорохи были для меня как родные, и звучали скорее убаюкивающе, нежели пугающе. Без происшествий добравшись до своей комнаты, я включила свет. Хотя за последние несколько лет я в ней ни разу не ночевала, мама с папой ничего не поменяли. Разве что теперь у меня в шкафу хранились всякие родительские безделушки. Сами родители объясняли сохранность комнаты тем, что таким образом они хотели увековечить в моей памяти воспоминания о доме. А по-моему, так им просто легче было смириться с фактом, что их доча теперь живёт сама по себе, отдельно от них.

Так или иначе, находиться в комнате детства было очень уютно.

Начав распаковывать чемодан, я обратила взгляд к полке. Фрэн и Джок, как и почти всю мою жизнь, бдительно и неколебимо несли свой пост, сидя на привычных местах. Не знаю почему, но мне в тот момент так тепло стало на душе. Умиротворённо улыбнувшись, я потянулась к полке.

Я взяла в руки Фрэна, поправила его крошечную кепку, а потом немного надавила ему на животик.

"Я люблю тебя, Сэди," — сказал дедушка.

Я поставила Фрэна на место и взяла с полки Джока, проделав с ним всё то же самое. Он смотрел на меня своим серьёзным лицом, пока я поправляла одну из его красных подтяжек.

"Я люблю тебя, Сэди," — сказал дедуля.

Давно я их не слышала. Пусть я и не испытывала к ним такой привязанности, какую испытывали родители — я всё равно была бесконечно рада тому, что их голосовые чипы не перестали работать.

Предварительно сходив в туалет и надев пижаму, я, наконец-то, была в постели. Сон пришёл почти мгновенно.

Не знаю, от чего я вдруг проснулась. Должно быть, кошмар — подумала я, заметив, что моё сердце колотилось быстрее обычного. Я не смогла вспомнить никаких деталей, и, сделав глубокий вздох, легла на другой бок и почти что заснула вновь. В какой-то момент, приоткрыв глаза, я вдруг увидела на подушке перед собой тёмную фигуру. Недовольно хмыкнув, я присела на кровати, схватила с тумбы мобильник и направила свет от экрана на подушку.

Рядом со мной лежал Фрэн.

Я немножко усмехнулась и встряхнула головой, чтобы развеять подкрадывавшиеся мыслишки о приведениях, а затем взяла мишку в руки.

"Ты упал с полки?" — спросила я у него. Наверное, я положила его слишком близко к краю, и гравитация сделала своё дело.

Я приобняла Фрэна.

"Убирайся".

Удивлённо взглянув на мишку, я проморгалась. Наверное, всё из-за сонливости. Галлюцинации. Чтобы лишний раз доказать это (в первую очередь самой себе), я сдавила мишку ещё раз.

"Убирайся".

Это всё ещё был дедушкин голос, но в этот раз звучал он не мягко, а холодно и даже угрожающе. Я швырнула Фрэна в другой конец комнаты.

Откуда-то сверху раздался голос другого дедушки, ещё более грозный.

"Убирайся".

Резко развернувшись, я уставилась на Джока. Он сидел там же, где и всегда, но теперь он был обращён в сторону двери. Может, я сама его так посадила? Не могла вспомнить.

"Убирайся!" — крикнул Фрэн ещё громче.

"Убирайся!" — повторил Джок.

Они выкрикивали это снова и снова, всё громче и громче. Я закрыла уши ладонями и соскочила с кровати, встав посреди тёмной комнаты, наполненной голосами моих давно умерших дедов.

"Я знаю, что ты там!" — крикнул Джок.

Я опешила. Там?.. Внизу? Под полкой? Через плечо я оглянулась на полку — серый мишка всё так же неподвижно смотрел на дверь. В то мгновение у меня в голове крутилась одна мысль: нужно бежать! Бежать из дому! Я подскочила к двери и распахнула её.

"Я тебя вижу!" — сказал Фрэн дедушкиным голосом.

Я бежала по коридору, обливаясь слезами. Я спятила? Может, это сон? Не важно — здесь и сейчас было ясно одно: мои любимые игрушки детства выкрикивали в мою сторону угрозы, и мне непременно нужно было убраться от них подальше. Подбежав к лестнице, я впала в ступор:

"Ещё хоть шаг — и он будет для тебя последним!" — проревел Джок.

"Убирайся!" — прорычал Фрэн.

Где-то внизу скрипнула ступенька.

В доме кто-то был.

Поняв, что крики были адресованы не мне, я испытала какое-то странное облегчение и в то же испытала ещё больший ужас. Они кричали на незваного гостя, который поднимался по лестнице и секунду назад шагал прямо в мою сторону.

"Убирайся!" — мишки взвыли в унисон.

Снизу прозвучал спешный топот. В гостиной что-то с грохотом упало и разбилось, что-то опрокинулось на кухне. Затем — размашистый удар дверью заднего входа о кухонную стойку. На улице завелась машина, заревел мотор.

Каким-то чудом я смогла собраться с мыслями и подбежала к окну в комнате родителей. Джип задним ходом выворачивал из нашего двора. По ходу дела он снёс соседский почтовый ящик, а затем рванул прочь из виду.

В доме повисла напряжённая тишина.

Переждав несколько долгих, тяжёлых минут, я развернулась и пошла обратно в свою комнату. Перед тем, как войти, я заглянула туда через приоткрытую дверь. Фрэн и Джок лежали в тех же местах, где я их только что оставила. Я подошла к Фрэну, лежавшему на полу рядом со своей кепкой, и подняла его. Дрожащими руками я надавила ему на живот.

"Я люблю тебя, Сэди," — ласково сказал дедушка.

Я надела его кепочку обратно и вернула его на полку рядом с Джоком, после чего начала плестись спиной к двери, не отрывая от мишек взгляда. Уже выйдя из комнаты, я услышала голос Джока:

"Я люблю тебя, Сэди".

Вскоре прибыла полиция, отозвавшись на мой звонок в 911. Я написала доклад о случившемся (разумеется, опустив подробности о говорящих плюшевых медведях) и позволила стражам порядка собрать улики. То и дело я ловила себя на том, что мои каждые несколько секунд обращались в сторону лестницы, будто бы где-то на подсознательном уровне я ожидала повторения недавних событий. Но всё обошлось, и, закончив работу, полиция отбыла.

Как только я позвонила родителям и рассказала им о происшедшем, они чуть было не сорвались обратно домой. Но я уверила их, что в этом не было необходимости.

"Ну правда," — успокаивала их я, — "вам больше не о чем беспокоиться".

"Мы можем прилететь ближайшим рейсом!" — настаивала мама.

"Да нет же, всё в порядке. Кто бы это ни был, больше он точно не заявится".

После долгих распрей я всё-таки одержала верх и убедила родителей в том, что я в целости и сохранности.

Я и сама была в этом уверена. Хорошенько обдумав ситуацию, я в конце-концов полностью успокоилась. Разумеется, бы никому не смогла поведать эту историю так, чтобы меня не сочли за сумасшедшую, но я точно знала, что это произошло взаправду. И я ни капли не сомневалась, что, пока Фрэн и Джок сидят на полке над моей кроватью, я могла спать спокойно.

Через пару дней полиция нашла горе-квартирника. Оказался им коллега отца по работе. Он подслушал, что родителей не будет в городе, и решил, что сможет беспрепятственно обчистить пустующий дом. Когда он попытался рассказать полицейским о двух сумасшедших со второго этажа и их жутких угрозах, над ним вдоволь посмеялись. Грабитель очень удивился, узнав, что той ночью в доме не было никого, кроме двадцатилетней девушки.

Через неделю, вернувшись назад в свою квартиру, я была уже не одна — Фрэн и Джок тоже были при мне. Теперь они восседают на тумбе под телевизором, прямо напротив парадного входа. Когда мне становится страшно, я по очереди надавливаю мишкам на животики и умилённо выслушиваю их вечную фразу:

"Я люблю тебя, Сэди".

Вот только теперь я отвечаю им:

"И я вас люблю".
]]>