http://www.computerra.ru/103918/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Евгений Золотов](/author/sentinel/) 29 июля 2014

Математика — холодная, строгая — никогда не убеждала человека вполне. Сто лет прошло с момента формулирования теории относительности, а физики и по сей день не упускают возможности подвергнуть её проверке. И почти один в один ту же картину мы наблюдаем в прикладной криптографии.

Криптографические инструменты, кажется, никогда не будут считаться _надёжными достаточно_, в лучшем случае экспоненциально приближаясь к желанной черте: скептики, следователи, мошенники и просто любопытные не устают «пробовать их на зуб», что в свой черёд создаёт у стороннего наблюдателя впечатление относительной ненадёжности. Возьмите [TOR](https://www.torproject.org/). Понять, можно ему доверять или нет, если ориентироваться только на происходящие вокруг него события, кажется нереальным. Но вывод сделать всё-таки возможно — надо лишь посмотреть с правильной стороны.

То, что АНБ пыталось и пытается TOR «взломать» (ищет способ идентифицировать пользователей и устанавливать местонахождение скрытых сервисов), достоверно известно нам из документов Сноудена. Однако теперь почти [четыре миллиона рублей](http://zakupki.gov.ru/epz/order/notice/zkk44/view/common-info.html?regNumber=0373100088714000008) за решение этой задачи предлагает и Министерство внутренних дел Российской Федерации: 3.9 млн из федерального бюджета достанутся участнику закрытого конкурса, который предложит лучший механизм «разоблачения TOR-клиентов». Примечательно, что Запад, с интересом наблюдающий за происходящим, считает, что МВД поскупилось: уязвимости нулевого дня в таких популярных продуктах могут стоить на чёрном рынке в разы дороже.


Не самые свежие данные (середина прошлого года, с тех пор доля России значительно подросла), но и они хорошо иллюстрируют главное: TOR нужен всем!

Вообще, интерес США и Европы к происходящему у нас, кажется, восстанавливается. Граждане развитых демократий с удовольствием обсуждают поднимающуюся волну «цифровых репрессий в России» (блокировка сайтов, регистрация блогеров и т.д.) и считают [всплеск интереса к TOR ](https://metrics.torproject.org/)(только за это лето численность российских TOR-пользователей почти удвоилась; теперь каждый двадцатый клиент этой сети — россиянин) прямой реакцией на давление государства.

«По эту сторону забора» такое объяснение звучит не слишком убедительно (среднестатистический интернет-пользователь в РФ — ещё больший разгильдяй, чем его европейские или американские, а уж тем более азиатские коллеги), но несомненно, что в стране, президент которой считает Интернет детищем ЦРУ (так возникшим и в такой форме развивающимся), некоторая немалая доля пользователей будет вынуждена искать средства укрытия от всепроникающего государственного ока. Сноуден, кстати, теперь тоже почти россиянин — и он таки доиграется: Эдвард [вознамерился](http://yro-beta.slashdot.org/story/14/07/21/0259208/snowden-seeks-to-develop-anti-surveillance-technologies) разрабатывать инструментарий для поддержания цифровой приватности. Вот откажут в визе, узнает…


Кто ищет, тот найдёт — и можно не сомневаться, что российские правоохранители рано или поздно отыщут способ хотя бы частичной, для некоторых случаев, деанонимизации TOR-клиентов. Ведь находят такие лазейки правоохранители американские, да и независимые исследователи нет-нет да и натыкаются на что-то подобное. Последний случай, кстати, произошёл буквально на днях. Двое специалистов из авторитетной организации CERT (один с русским именем: Александр Волынкин) заявили, а потом [внезапно сняли](http://yro-beta.slashdot.org/story/14/07/22/2218212/black-hat-presentation-on-tor-cancelled-developers-working-on-bug-fix) доклад с говорящим названием «Вам не нужно быть АНБ, чтобы взломать TOR: бюджетная деанонимизация пользователей» с повестки августовской хакерской конференции Black Hat.

Формальная причина снятия: их попросил об этом юротдел университета, которому они подчинены (мол, информация «не была утверждена для обнародования»). Но мало кто верит, что причина бюрократическая. Ведь ребята нашли способ дешёвой массовой идентификации TOR-пользователей: они собирались показать как, обладая средненькой вычислительной мощью и пропускной способностью, при смешном бюджете в единицы тысяч долларов, за несколько месяцев выяснить истинные адреса сотен тысяч клиентов TOR и скрытых сервисов. На руках у них даже, якобы, реальные примеры. Так вот, возможно, спецслужбы надавили на авторов работы, заставив их раньше времени не раскрывать уязвимость, которая ещё может «послужить» обороноспособности страны?


Уязвимости в TOR обнаруживаются регулярно: ошибки есть в каждой программе и даже свободный софт (каковым TOR является) от них не свободен. Но по крайней мере принцип open source гарантирует, что «дыру» закроют максимально быстро после того, как она обнаружится — а это уже немало, когда речь идёт об инструменте не менее важном для цивилизации, чем пресловутая ОТО. Кстати, разработчики TOR [уверены](https://lists.torproject.org/pipermail/tor-talk/2014-July/033956.html), что уже нашли ошибку, которой посвящён отменённый доклад, и в данный момент работают над «заплаткой».

Такова грубая картина дня — и поверьте, год назад, и два, и пять всё было примерно так же. Какой вывод сделает человек, незнакомый с TOR, понаблюдав эту суету со стороны? Вероятно, что инструмент ненадёжен, возможно, что инструмент скомпрометирован. Да и чего можно ожидать от программы, родившейся в государственных военных лабораториях Соединённых Штатов и до сих пор развиваемой отчасти на деньги из федбюджета США? Сделает и… ошибётся. Парадокс! Ведь тот факт, что TOR ломают, одновременно означает и что он кому-то нужен: что он достаточно хорош, чтобы сотни тысяч человек со всего мира пользовались им. И не так важно, кто именно и что именно с его помощью прячет: важен сам факт!

Диссиденты или журналисты, чёрные или белые хакеры, бизнесмены или праздношатающиеся, любители порнографии и даже компьютерные вирусы — все они извлекают пользу из TOR. Именно они не дают забыть про него и спецслужбам и торговцам уязвимостями нулевого дня.

Не дайте себя обмануть: принимая решение, пользоваться TOR или нет, слушайте специалистов. Авторитетная Electronic Frontier Foundation неслучайно собрала недавно мифы про TOR, чтобы их [разоблачить](https://www.eff.org/deeplinks/2014/07/7-things-you-should-know-about-tor): он вовсе не так медлителен, как думает большинство, его периодически проверяют эксперты, и хоть он, конечно, не идеален, пользоваться им правильно проще, чем кажется, достаточно взять один из готовых комплектов (вроде [TOR Browser Bundle](https://www.torproject.org/projects/torbrowser.html) или «живой» Linux-дистрибутив [Tails](https://tails.boum.org/)).

Попробуйте. В конце концов, чем больше нас, тем сложнее будет им ;-)

P.S. В статье использованы иллюстрации [Thierry](https://www.flickr.com/photos/home_of_chaos/9206709697) [Ehrmann](https://www.flickr.com/photos/home_of_chaos/5287303391/in/photolist-94dP6i-nzuR8E-nifk89-fKMUt1-nhaTyg-6o9UJ3-nXpTUB-fKMSh5-od4ecS-nXDUpB-ogV3QR-nTKPFz-jCk8SR-7oedEg-fKMSwb-jCjZHp-4a9NCq-jCntQw-eQku4F-fLiRtR-hRZVUS-fxTQNy-o7Soox-jffkPX-fasFVY-f65bqS-fWsLSJ-fxTB6U-7R3MPF-9SuGX7-fxTj59-2bQyz-Kz3mj-c2ZqbG-c2ZzPy-gfUnMJ-8bZ1zm-2bRbX-nztFja-fxDiBT-eKJzVB-nNVrAS-fxDiD4-fn3Xk-fxDiBz-nPXoW9-f7dQuv-f7dQNc-bLmMnr-2bQun).

http://www.computerra.ru/103984/

[Колонка](http://www.computerra.ru/columnists/)

автор: [Василий Щепетнёв](/author/vasiliysk/) 29 июля 2014

Покупаю сосиски. С громким названием «Премиум Ультра Мясные» или вроде того. Всё бы хорошо, да одно нехорошо: на упаковке чётко напечатано «Продукт категории Б». Сразу охватывает уныние. Что ж я за человек такой, раз ем сосиски этой категории? Если по прежнему верно утверждение «мы то, что едим», то, очевидно, я человек той же категории. «Б».

Нет, я, разумеется, в институте изучал гигиену питания, да и сейчас интересуюсь составом продуктов, доступных как пациентам, так и собственному холодильнику. Разные продукты обостряют разные болезни. Одним нельзя глутамат натрия, другим вредна соя, у третьих аллергия на пальмовое масло, список предлинный. Потому знаю, что категория «Б» для сосисок означает, что мяса (именно мяса, а не молотой шкурки, хрящей и прочих отходов) в них должно быть не менее шестидесяти процентов. В теории. Не так уж плохо. Бывает куда хуже – сосиски категории «В», «Г» (однако!), даже «Д» (подозреваю, полное).

И всё-таки царапает. Могли бы как-нибудь поделикатнее сообщать, «сосиски вегетарианские», что ли. Или короче: «постные», «полупостные». Ведь большинство людей, включая тех, кто никогда не открывал брошюру под названием «Конституция Российской Федерации», убеждены, что все они равны между собой. И, следовательно, для всех них продукты должны быть одной категории. Желательно высшей, но можно любой, если страна в беде и несчастье. Главное, что бы и сосиски, вместе с радостью и бедой, были на всех одни.

Конечно, убеждение неверное. Уравниловка – мечта человека, стоящего в основании общественной пирамиды, человека, которого давят все, а сам он никого давить не может. Может лишь терпеть. Однако стоит ему подняться этажом выше, как тут он начинает считать себя ровнее тех, кто внизу. Но и добравшись до вершины, до места среди серебристых облаков, с наивной мыслью о всеобщем равенстве люди окончательно не расстаются. Облачный человек даже пытается время от времени воплощать равенство в жизнь. Граф, будучи богатым землевладельцем, вдруг начинает пахать землю и выносить собственный ночной горшок. Глава государства, шесть дней в неделю отправляющий на профилактический расстрел потенциальных противников, в свободное время поливает на даче цветы и носит на общекремлёвском воскреснике деревянные предметы. Или пишет (даёт поручение написать) самую справедливую в мире конституцию. Не беда, что конституция получается скорее художественным произведением, послеобеденными мечтаниями, изложенными на бумаге, нежели реальной конструкцией. Потом, когда дела пойдут лучше, когда, наконец, откроется под Воронежем месторождение шиншилия или, на худой конец, алмазные копи, глядишь, её удастся согласовать с реальностью. Пусть не сразу, пусть постатейно, но удастся.

Впрочем, кто их, правителей, знает. Заявляли же умнейшие люди, что простонародье в благоденствии портится, и правитель, жалеющий розги и не строящий тюрем, не жалеет государства. А вот чем больше государь порет, вешает или рубит головы, тем больше поротые его обожают (Иван Грозный, Петр Великий, Иосиф Сталин). У повешенных и безголовых, правда, не спросишь.

Но порку, равно как и повешение, следует упорядочить. Пороть по графику, а не по вдохновению. Установить частоту и очерёдность. Одних следует пороть раз в год, других ежемесячно, а третьих можно и каждую пятницу – это если никакой вины за ними нет. Виноватых же пороть отдельно, позволительно и кнутом. А чтобы так называемые невиновные не противились, нужно внушать с малых лет: порка – почётная обязанность каждого подданного категории «Б» и далее по алфавиту. Что и сделано, и сделано отменно. Лучшими инженерами человеческих душ. Сегодня порка преимущественно ментальная, задействованы не розги, а телевидение, радио, интернет – ради массовидности. Результат не менее впечатляющий, чем от розог и шпицрутенов. Некоторые настолько свыклись с поркой, что без неё жить не могут. Что важно, удалось выработать привычку к само- и взаимопорке. Выпорют друг дружку на каком-нибудь форуме, и ложатся спать с мыслью, что не зря день прожили, а послужили интересам державы.

Вернусь к сосискам. Как индикатор социального статуса сосиски не менее информативны, чем разноцветные штаны. Иногда общество просто не дорастало до штанов, но и тогда вожаки забирали лучшие части сообща добытого мамонта. Что не съедали – продавали соседнему племени. Питекантропы попроще довольствовались рулькой и подкопченными ребрышками, слабым и немощным доставались легкие и селезёнка, отщепенцы же обходились рогами, копытами и щетинкой.

Разделение общества происходит при первой же трапезе. Так было и, подозреваю, так будет. И если кто-то восстаёт против заведённого порядка, то лишь затем, чтобы сменить категорию сосисок на более питательную для себя, а не для абстрактного Васи Пупкина. Вася же Пупкин в результате пертурбаций с категории «Б» пройдется вниз по алфавиту, и хорошо, если остановится на «В». Взять хоть Великую Октябрьскую революцию одна тысяча девятьсот семнадцатого года. Лозунги прекрасны: мир, равенство, свобода. Но стратификация общества началась в первые же дни новой власти, и началась именно с еды (сосиски – частный случай). С введения пайковой системы. Выдающиеся партийные деятели получали один паёк, видные – другой, революционные солдаты и матросы – третий, служащие, лояльные новой власти – четвёртый. Обыватели же не получали ничего. То есть совершенно. На свой страх и риск они отправлялись в близкие, а потом и далекие деревни, и повесть, написанная по горячим следам, уже названием приуготовляет читателя. Я имею в виду «С мешком за смертью» Сергея Григорьева (издана в двадцать пятом году прошлого века).

Но если и удавалось выменять пиджак, сапоги или серебряные ложки на крупу и сало, радоваться не спешили. Мешочников ловили на вокзалах чекисты, содержимое мешков честно делили, оставляя себе законную треть, а две трети передавали остальному государству. Мешочнику могли вернуть пустой мешок. А могли и арестовать. К чести работников щита и меча, расстреливали всё же редко: зачем резать курицу, несущую золотые яйца? Пусть обыватель опять отправится в деревню и опять принесёт в мешке что-нибудь съедобное.

Про пайки Ленинграда времен блокады говорено-переговорено, но не след забывать, что перестройка тоже затевалась как предприятие, обещавшее всем и каждому надлежащую порцию сосисок. Депутаты шли на выборы и клялись бороться с привилегиями, честно делить богатство страны поровну: один человек – один ваучер. Результат перед глазами. Поменялись ярлычки, но суть прежняя: руководителей национальных регионов смело приравняю к герцогам (с правом наследования), губерний – к маркизам, в районах правят графы. Множество мелкопоместных дворян, в распоряжении которых двести, сто, а то и двадцать пять душ. Олигархи пусть будут баронами, чем они хуже Ротшильда. А хоть бы и хуже.

Если есть герцоги и маркизы, должны быть и крепостные, это классика. Да, какое-то время земля находилась в небрежении, жили (да и поживём ещё лет пять, а то и семь) нефтью и газом, в крепостных настоятельной нужды не было. Так, немножко дворни для обслуги: кафтан подать, пятки почесать. Но сегодня, а пуще завтра продовольствие вновь станет основным и ценнейшим товаром на внутреннем рынке. На всех сосисок не хватит. Без «Мистраля» обыватель как-нибудь проживет, вот мясные санкции нагонят тоску. Станут возрождать национальное животноводство. Поневоле же придётся восстанавливать кузни и мельницы, заводы и фабрики. Понадобятся дешёвые и неприхотливые работники, желательно закреплённые за полем, свинарником или фабрикой. На роботов у меня надежда слабая: к каждому отечественному роботу нужно будет представить пару ремонтников. А заграничные могут повторить судьбу «Мистралей». Пообещают, а не пришлют. И не важно, если сегодняшняя сделка с «Мистралями» всё-таки состоится, «Мистралю» в свинарнике делать нечего. Важен принцип: если так уж получилось, что все кругом скинули маски и предстали в истинном виде, то есть коварными врагами, рассчитывать следует лишь на собственные силы.

Я уважаю народы Средней Азии. Верю, что они и с «Протонами» разберутся, и урожаи получат отменные. Но при всём уважении главный вопрос они не решат. Главный же вопрос таков: что делать с народами, населяющими Российскую Федерацию? Кормить даром нас как-то глупо, а в условиях продовольственного кризиса и невозможно. Перевести всех нечувствительно с категории «Б» на категорию «Д» и экономически выгодно, и последствия не замедлят сказаться. Покладистых и работящих вернут к серпу или молоту, остальные же повторят судьбу динозавров и питекантропов.

Отчего вымерли динозавры? От голода, от чего же ещё.

aa

test

test

ertert

С чем боги в королях мирятся,
что приемлют.
То в низкой черни гневно отвергают.
«Трагедия о Феррексе и Поррексе»[2]

Однажды в царствование доблестного Эдуарда Третьего[3], в октябре, два матроса с торговой шхуны «Независимая», плавающей между Слау и Темзой, а тогда стоявшей на Темзе, около полуночи, к своему величайшему изумлению, обнаружили, что сидят в лондонском трактире «Веселый матрос» в приходе св. Эндрюса.

Эта убогая, закопченная распивочная с низким потолком ничем не отличалась от любого заведения подобного рода, какими они были в те времена; и все же посетители, расположившиеся в ней причудливыми группами, нашли бы, что она вполне отвечает своему назначению.

Наши матросы, люди простые и немудрящие, тем не менее представляли собой весьма занятную парочку.

Один из них, тот, которого не без основания прозвали «Дылдой», был как будто старше своего спутника и чуть не вдвое выше его. Из-за своего огромного роста — в нем было футов шесть с половиной — он сильно сутулился. Впрочем, излишек длины с лихвой искупался нехваткой ширины. Он был до того худ, что, как уверяли товарищи, пьяный мог бы служить флагштоком на мачте, а трезвый — сойти за бушприт. Но ни одна из подобных шуток не вызывала даже тени улыбки у этого матроса. У него был крупный ястребиный нос, острые скулы, круто срезанный подбородок, запавшая нижняя губа, а глаза на выкате — большие и белесые. Казалось, ко всему на свете он относился с тупым безразличием, причем лицо его выражало такую торжественную важность, что описать или воспроизвести это выражение невозможно.

Второй матрос, тот, который был моложе, являлся его полной противоположностью. Рост матроса едва достигал четырех футов. Приземистое нелепое туловище держалось на коротких и толстых кривых ногах; куцые руки с массивными кулаками висели наподобие плавников морской черепахи. Маленькие бесцветные глазки поблескивали откуда-то из глубины, нос утопал в лиловых подушках щек; толстая верхняя губа, покоясь на еще более толстой нижней, придавала его лицу презрительное выражение, а привычка облизываться еще подчеркивала его. Нельзя было не заметить, что Дылда вызывает в нем удивление и насмешку, он поглядывал на своего долговязого приятеля снизу вверх, точь-в-точь как багровое закатное солнце смотрит на крутые склоны Бен-Невиса[4].

Странствия сей достойной парочки из трактира в трактир сопровождались в тот вечер самыми невообразимыми происшествиями. В распивочную «Веселый матрос» друзья явились без гроша в кармане — запасы денег, даже самые солидные, когда-нибудь да иссякают.

В ту минуту, с которой, собственно, и начинается наш рассказ, Дылда и его дружок Хью Смоленый сидели посреди комнаты, положив локти на большой дубовый стол и подпирая ладонями щеки. Скрытые огромной бутылью от эля, который они успели выпить, но не оплатили, приятели взирали на зловещие слова «мела нет»[5] (что означало — нет кредита), выведенные, к их величайшему изумлению и негодованию, над входной дверью тем самым мелом, наличие коего отрицалось. Не думайте, что хотя бы один из этих детей моря умел читать по писаному, — способность, считавшаяся в те времена простым народом не менее магической, чем дар сочинительства, но буквы, как хмельные, делали резкий крен в подветренную сторону, а это, по мнению обоих матросов, предвещало долгое ненастье; волей-неволей пришлось тут же, как аллегорически выразился Дылда, «откачивать воду из трюма, брать паруса на гитовы и ложиться по ветру».

И матросы, расправившись наскоро с остатками эля и затянув шнурки коротких курток, устремились на улицу. Несмотря на то, что Хью Смоленый дважды сунул голову в камин, приняв его за дверь, наши герои благополучно выбрались из трактира и в половине первого ночи уже во всю прыть неслись по темному переулку к лестнице св. Эндрюса, навстречу новым бедам и упорно преследуемые разъяренной хозяйкой «Веселого матроса».

В эпоху, к которой относится этот богатый происшествиями рассказ, по всей Англии, и особенно по ее столице, долгие годы разносился душераздирающий вопль: «Чума!»[6] Лондон совсем обезлюдел; по темным, узким, грязным улицам и переулкам близ Темзы, где, как полагали, и появился призрак Черной смерти, свободно разгуливали только Ужас, Страх и Суеверие.

Указом короля на эти районы был наложен запрет, и под страхом смертной казни никто не смел нарушить их мрачное безлюдье. Но ни указ монарха, ни высокие заставы перед зачумленными улицами, ни смертельная угроза погибнуть от богомерзкой болезни, подстерегавшей несчастного, который, презрев опасность, рисковал всем, — ничто не могло спасти от ночных грабителей покинутые жителями дома; хотя оттуда и был вывезен весь скарб, воры уносили железо, медь, свинец, — словом, все, что имело какую-нибудь ценность.

Каждый год, когда снимали заставы, оказывалось, что владельцы многочисленных в тех местах лавок, стремившиеся избежать риска и хлопот, связанных с перевозкой, напрасно доверили замкам, засовам и потайным погребам свои обширные запасы вин и других спиртных напитков.

Впрочем, лишь немногие приписывали эти деяния рукам человеческим. Люди обезумели от страха и считали, что во всем повинны духи чумы, бесы моровой язвы или демоны горячки. Ежечасно возникали леденящие кровь легенды, и неодолимый страх словно саваном окутал эти здания, находившиеся под запретом, — не раз случалось, что ужасы обступали грабителя, и он в трепете бежал, оставляя обезлюдевшие улицы во власти заразы, безмолвия и смерти.

Одна из тех зловещих застав, которые ограждали зачумленные районы, внезапно выросла на пути Дылды и его достойного дружка Хью Смоленого, когда они, спотыкаясь, бежали по переулку. О возвращении не могло быть и речи; нельзя было терять ни минуты, так как преследователи гнались за ними по пятам. Да и что стоит настоящим морякам взобраться на сколоченную наспех ограду! И вот приятели, разгоряченные быстрым бегом и вином, уже перескочили барьер, понеслись дальше с громкими криками и пьяным гиканьем и вскоре затерялись в лабиринте зловонных извилистых улиц.

Конечно, если бы они не были пьяны до бесчувствия, сознание безвыходности их положения парализовало бы их, а они и без того стояли нетвердо на ногах. Стало холодно, моросил дождь. Камни, вывороченные из мостовой, валялись где попало среди высокой, цеплявшейся за ноги, буйно разросшейся травы. Обломки домов завалили улицы. Кругом стоял удушливый смрад, и при мертвенно бледном свете, излучаемом мглистым тлетворным воздухом даже в самую темную ночь, можно было увидеть то там, то здесь в переулках и в жилищах с выбитыми стеклами разлагающийся труп ночного разбойника, настигнутого рукою чумы в ту самую минуту, когда он грабил.

Но даже эти препятствия и картины ужасов не могли остановить людей от природы храбрых, отвага которых была к тому же подогрета элем, — и вот уже наши матросы, пошатываясь и стараясь, насколько позволял им алкоголь, не уклоняться в сторону, спешили прямо в пасть смерти. Вперед, все вперед бежал угрюмый Дылда, пробуждая многоголосое тоскливое эхо своим диким гиканьем, напоминавшим военный клич индейцев; вперед, все вперед спешил за ним вразвалку коротышка Хью Смоленый, вцепившись в куртку своего более предприимчивого товарища, и из глубины его могучих легких вырывались басовые ноты, подобные бычьему реву, еще более оглушительные, чем музыкальные упражнения Дылды.

Теперь приятели, видимо, добрались до главного оплота чумы. С каждым шагом воздух становился все зловоннее и удушливее, а переулки все более узкими и извилистыми. С прогнивших крыш поминутно срывались громадные камни и балки, а грохот, с каким они падали, свидетельствовал о высоте окружающих зданий; с трудом прокладывая себе дорогу среди развалин, матросы нередко задевали рукой скелет или разлагающийся труп.

Вдруг, когда они наткнулись на подъезд какого-то высокого мрачного дома и у разгоряченного Дылды вырвался особенно пронзительный вопль, в глубине здания раздался взрыв неистового сатанинского гогота и визга. Ничуть не испугавшись этого гогота, от которого в такое время да еще в таком месте у людей не столь отчаянных кровь застыла бы в жилах, пьяницы очертя голову ринулись к двери, с градом проклятий распахнули ее настежь и очутились в самом пекле.

Комната, куда они попали, была лавкой гробовщика; через открытый люк в углу у входа был виден ряд винных погребов, а доносившееся оттуда хлопанье пробок свидетельствовало о том, что там хранятся изрядные запасы спиртного.

Посредине лавки стоял стол, в центре которого возвышалась огромная кадка, наполненная, по всей вероятности, пуншем. Весь стол был заставлен бутылками со всевозможными винами; вперемежку стояли баклаги, фляги, кувшины самого разнообразного вида с другими спиртными напитками. Вокруг стола на козлах для гробов разместилась компания из шести человек. Попытаемся описать каждого из них.

Против двери, на возвышении, сидел, по-видимому, распорядитель пира. Он был высок и очень тощ. Дылда даже растерялся, увидев человека, еще более тощего, чем он сам. Председатель был желт, как шафран, но черты его лица не привлекли бы внимания и о них не стоило бы упоминать, если бы не одно обстоятельство: лоб у него был до того безобразный и неестественно высокий, что казалось, будто поверх головы надето нечто вроде колпака или кивера в виде огромного нароста. Стянутый, точно кисет, ввалившийся рот улыбался с какой-то дьявольской приветливостью, и глаза от действия винных паров казались остекленевшими, как, впрочем, у всех сидящих за столом. На этом джентльмене была богато расшитая мантия из черного бархата, в которую он небрежно завернулся с головы до ног, словно в испанский плащ. Голова его была утыкана черными перьями, какими обычно украшают катафалки, и он непринужденно, с франтоватым видом, покачивал этим плюмажем из стороны в сторону; в правой руке распорядитель сжимал берцовую кость, которой, видимо, только что потехи ради огрел одного из своих собутыльников.

Напротив, спиной к двери, восседала леди, наружности ни чуть не менее ошеломляющей. Будучи почти одного роста с вышеописанным джентльменом, она, однако, не могла пожаловаться на худобу — ее явно мучила водянка, к тому же в последней стадии; фигура этой леди больше всего походила на огромную бочку из-под октябрьского пива, с пробитым верхом, стоявшую в углу. Ее округлое, как шар, красное и распухшее лицо отличалось той же странностью, что и лицо председателя, — вернее сказать, в нем тоже не было ничего примечательного, кроме одной черты, которая настолько бросалась в глаза, что не упомянуть о ней невозможно. Наблюдательный Хью Смоленый тут же заметил, что каждый из присутствующих отмечен какой-нибудь чудовищной особенностью, словно он взял себе монополию на одну часть физиономии. У леди, о которой мы ведем речь, выделялся рот. Он протянулся зияющей щелью от правого до левого уха, и подвески ее серег то и дело проваливались в эту щель. Однако бедняжка изо всех сил старалась держать рот закрытым — уж очень ей хотелось сохранять тот величественный вид, который придавал ей тесный, туго накрахмаленный, тщательно отутюженный саван, стянутый у шеи батистовым гофрированным рюшем.

По правую руку от нее сидела миниатюрная молодая особа, которой она, видимо, покровительствовала. Дрожь исхудалых пальцев, синева губ, легкий лихорадочный румянец, пятнами окрасивший свинцово-серое лицо этого нежного создания, — все говорило о том, что у нее скоротечная чахотка. В манерах молодой леди чувствовался подлинный haut ton[7]; с непринужденной грацией носила она свободную, очень элегантную погребальную сорочку из тончайшего батиста; волосы кольцами ниспадали на шею; на губах играла томная улыбка; но ее нос, необычайно длинный и тонкий, подвижный, похожий на хобот, весь в угрях, закрывал нижнюю губу и, несмотря на изящество, с каким она перебрасывала его кончиком языка туда и сюда, придавал ее лицу какое-то непристойное выражение.

По другую сторону стола, налево то леди, страдавшей водянкой, расположился отекший, страдающий астмой и подагрой старичок; его щеки лежали на плечах, как два бурдюка, полных красного портвейна. Руки он скрестил на груди, свою забинтованную ногу положил на стол и, по всей видимости, чувствовал себя очень важной персоной. Старичок явно гордился каждым дюймом своей наружности, но больше всего он наслаждался тем вниманием, какое вызывал его пестрый сюртук. Еще бы — сюртук этот, наверное, стоил ему больших денег и сидел на нем превосходно; скроен он был из причудливо расшитого шелкового шарфа, какими обвивают щиты с пышными гербами, которые в Англии и в других странах вывешиваются на домах старой аристократии.

Рядом с ним, по правую руку от председателя, матросы увидели джентльмена в длинных белых чулках и бязевых кальсонах. Он уморительно дергался всем телом в приступе «трясучки», как определил про себя Хью Смоленый. Его гладко выбритые щеки и подбородок стягивала муслиновая повязка, запястья ему также связали, и таким образом он был лишен возможности злоупотреблять горячительными напитками, в изобилии стоявшими на столе, — предосторожность, как подумал Дылда, необходимая, принимая во внимание бессмысленное выражение лица этого закоренелого пьянчуги, который, наверное, и забыл, когда был трезв. Но его гигантские уши уж никак не удалось бы связать, и они тянулись вверх, судорожно настораживаясь всякий раз, когда хлопала пробка.

Лицом к нему возлежал шестой и последний собутыльник — до странности одеревенелый джентльмен; он был разбит параличом и, честно говоря, должен был прескверно себя чувствовать в своем неудобном, хоть и весьма оригинальном туалете. Одет он был в новешенький нарядный гроб. Поперечная стенка давила на голову этого облаченного в гроб человека, нависая подобно капюшону, что придавало его лицу неописуемо забавный вид. По бокам гроба были сделаны отверстия для рук, скорее ради удобства, чем ради красоты. При всем том, наряд этот не позволял его обладателю сидеть прямо, как остальные, и, лежа под углом в сорок пять градусов, откинувшись назад к стенке, он закатывал к потолку белки своих огромных вытаращенных глаз, словно сам бесконечно изумлялся их чудовищной величине.

Перед каждым из пирующих стоял разбитый череп, заменивший ему кубок. Над столом покачивался скелет, он висел на веревке, обвязанной вокруг ноги и протянутой через кольцо в потолке. Другая нога отскакивала под прямым углом, отчего костяк при малейшем дуновении ветерка, проникавшего в комнату, дребезжал, подпрыгивал и раскачивался во все стороны. В черепе мерзостного скелета пылали угли, они освещали всю эту сцену резким мерцающим светом; между тем гробы и прочие товары похоронной конторы, наваленные высокими кучами по всему помещению и у окон, не давали ни единому лучу света прорваться на улицу.

При виде столь необычайного общества и еще более необычайных одеяний наши матросы повели себя далеко не так пристойно, как можно было ожидать. Дылда, прислонившись к стене, у который стоял, широко разинул рот, — нижняя губа у него отвисла еще больше обычного, а глаза чуть не вылезли из орбит; а Хью, присев на корточки так, что нос его оказался на одном уровне со столом, и хлопая себя по коленям, разразился неудержимым и совершенно неприличным смехом.

Все же верзила-председатель не счел оскорблением такую вопиющую неучтивость: он милостиво улыбнулся незваным гостям и, величаво качнув головой, утыканной траурными перьями, поднялся, взял матросов за руки и подвел к козлам, которые услужливо притащил кто-то из пирующих. Дылда без малейшего сопротивления сел, куда ему было указано, между тем как галантный Хью придвинул свои козлы поближе к миниатюрной чахоточной леди в погребальной сорочке и весело плюхнулся рядом с нею; плеснув в череп красного вина, он осушил его за более близкое знакомство. Но возможностью такого знакомства был крайне рассержен одеревенелый джентльмен в гробу, и это привело бы к весьма неприятным последствиям, если бы председатель, постучав по столу своим жезлом, не отвлек внимания присутствующих следующей речью:

— Мы считаем своим долгом, ввиду счастливого случая…
— Стоп! — с серьезным видом прервал его Дылда. — Погоди, говорю, минутку! Скажи нам сперва, кто вы такие, дьявол вас забери, и что вы тут делаете, разрядившись как черти на шабаш? Почему хлебаете славное винцо и пиво, которое гробовщик Уилл Уимбл — честный мой дружок, мы немало с ним плавали, — припас себе на зиму?

Выслушав столь непозволительно наглую речь, чудная компания привстала и ответила таким же неистовым гоготом, какой незадолго перед тем привлек внимание наших моряков.

Первым овладел собой председатель и, обратившись к Дылде, заговорил с еще большим достоинством:

— Мы готовы любезно удовлетворить любопытство наших именитых, хоть и непрошеных гостей и ответить на любой разумный вопрос. Так знайте: я государь этих владений и правлю здесь единодержавно под именем король Чума Первый.

Эти покои, что вы по невежеству сочли лавкой Уилла Уимбла, гробовщика, человека нам не известного, чье плебейское имя до сей ночи не оскверняло наших королевских ушей, это — тронная зала нашего дворца, которая служит нам для совещаний с сановниками, а также для других священных и возвышенных целей. Благородная леди, что сидит напротив, — королева Чума, ее величество наша супруга, а прочие высокие особы, которых вы здесь видите, — члены нашего августейшего семейства. Все они королевской крови и носят соответствующие звания: его светлость эрцгерцог Чума-Мор, ее светлость герцогиня Чума Бубонная, его светлость герцог Чума-Смерч и ее высочество Чумная Язва.

А на ваш вопрос, — продолжал председатель, — по какому поводу мы собрались здесь, мы позволим себе ответить, что это касается исключительно наших личных королевских интересов и ни для кого, кроме нас, значения не имеет. Однако, исходя из тех прав, на кои вы, как наши гости и чужеземцы, имеете основание претендовать, объясняем: мы собрались здесь нынче ночью для того, чтобы путем глубоких изысканий и самых тщательных исследований проверить, испробовать и до конца распознать неуловимый дух, непостижимые качества, природу и бесценные вкусовые свойства вина, эля и иных крепких напитков нашей прекрасной столицы. Делаем мы это не столько ради личного нашего преуспеяния, сколько ради подлинного благоденствия той неземной владычицы, которая царит над всеми, владения коей безграничны, — имя же ей — Смерть!

— Имя же ей Деви Джонс[8]! — крикнул Хью Смоленый, наполняя вином два черепа — для себя и для своей соседки.
— Нечестивый раб! — воскликнул председатель, окидывая взглядом милейшего Хью. — Нечестивый жалкий ублюдок! Мы заявили тебе, что из уважения к правам, кои мы не склонны нарушать, даже имея дело с такой гнусной личностью, как ты, мы снизошли до ответа на оскорбительные и дурацкие расспросы. Однако за то, что вы так кощунственно вторглись сюда на наш совет, мы почитаем своим долгом наложить штраф на тебя и твоего дружка: вы должны, стоя на коленях, осушить за процветание нашего королевства по галлону рома, смешанного с патокой, после чего можете продолжать свой путь или остаться и разделить с нами все привилегии нашего общества, как это вам самим заблагорассудится.
— Никак невозможно, — отозвался Дылда. Достоинство, с которым держался король Чума Первый, очевидно, внушило Дылде некоторое почтение; он поднялся и, опершись на стол, продолжал: — С дозволения вашего величества, невозможное это дело — спустить в трюм хоть четверть того пойла, о котором ваше величество сейчас изволило упомянуть. Не считая жидкости, принятой на борт утром в качестве балласта, не говоря об эле и других крепких напитках, принятых нынешним вечером в разных портах, мой трюм доверху полон пивом, которым я нагрузился, расплатившись за него сполна в трактире под вывеской «Веселый матрос». Так вот, прошу ваше величество довольствоваться моими добрыми намерениями, ибо я никоим образом не могу вместить в себя еще хоть каплю чего-либо, а тем более этой мерзкой трюмной водички, которая зовется ромом с патокой.
— Заткни глотку! — прервал его Хью Смоленый, ошарашенный столь длинной речью товарища, а еще больше его отказом. — Заткни глотку, пустомеля! Я скажу — а я зря болтать не стану: в моем трюме еще найдется место, хоть ты, видать, и перебрал лишнее. А что до твоей доли груза, так я найду и для нее место, нечего поднимать бурю!..
— Это не отвечает смыслу приговора, — остановил его председатель. — Наше решение как мидийский закон: оно не может быть ни изменено, ни отменено. Условия должны быть выполнены неукоснительно и без малейшего промедления. А не выполните, прикажем привязать вам ноги к шее и, как бунтовщиков, утопить вон в том бочонке октябрьского пива!
— Таков приговор! Правильный и справедливый! Прекрасное решение! Самое достойное, самое честное и праведное! — хором завопило чумное семейство.

На лбу у короля собрались бесчисленные складки; старичок с подагрой запыхтел, как кузнечные мехи; молодая особа в погребальной сорочке вертела носом во все стороны; леди в саване ловила ртом воздух, словно издыхающая рыба; а тот, что был облачен в гроб, лежал, как колода, и таращил свои чудовищные глаза.

— Хи-хи-хи! — посмеивался Хью Смоленый, словно не замечая общего волнения. — Хи-хи-хи! Хи-хи-хи! Я же говорил, когда мистер король стучал своей свайкой, что такому крепкому, малонагруженному судну, как мое, ничего не стоит опрокинуть в себя лишних два галлона рома с патокой. Но пить за здоровье сатаны (да простит ему Господь!), стоя на коленях перед этим паршивым величеством, когда я уверен, что он еще больший грешник, чем я, и всего-навсего Тим Херлигерли, комедиант, — нет, дудки! По моим понятиям это дело другого сорта и совсем не по моим мозгам.

Ему не дали кончить. Едва он упомянул имя Тима Херлигерли, все разом вскочили.

— Измена! — закричал его величество король Чума Первый.
— Измена! — проскрипел человек с подагрой.
— Измена! — взвизгнула ее высочество Чумная Язва.
— Измена! — прошамкал человек со связанной челюстью.
— Измена! — прорычал человек, облаченный в гроб.
— Измена! Измена! — завопила ее величество Рот-щелью и, ухватив злополучного Хью Смоленого сзади за штаны, высоко подняла его и без всяких церемоний бросила в огромный открытый бочонок с его излюбленным октябрьским пивом. Несколько секунд он то погружался на дно, то всплывал, словно яблоко в чаше с пуншем, пока не исчез в водовороте пенистого пива, которое забурлило еще больше от судорожных усилий Хью.

Видя поражение своего товарища, в дело вмешался долговязый матрос. Столкнув короля Чуму в открытый люк, отважный Дылда с проклятием захлопнул за ним дверцу и вышел на середину комнаты. Он сорвал качавшийся над столом скелет и принялся молотить им по головам пирующих, да с таким усердием и добросовестностью, что с последней вспышкой гаснущих углей вышиб дух из подагрического старикашки. Навалившись потом изо всей силы на роковой бочонок с октябрьским пивом и Хью Смоленым, он тут же опрокинул его. Из бочонка хлынуло пиво потоком, таким бурным и стремительным, что сразу залило всю лавку от стенки до стенки. Уставленный напитками стол перевернулся, козлы для гробов поплыли ножками вверх, кадка с пуншем скатилась в камин, и обе леди закатили истерику. Оплетенные соломой фляги наскакивали на портерные бутылки; кубки, кружки, стаканы — все смешалось в общей схватке. Человек-трясучка захлебнулся тут же, одеревенелый джентльмен выплыл из своего гроба, а победоносный Дылда, обхватив за талию могучую леди в саване, ринулся с нею на улицу, беря прямой курс на «Независимую»; следом за ним, чихнув три или четыре раза, пыхтя и задыхаясь, под легкими парусами несся Хью Смоленый, прихватив с собою ее высочество Чумную Язву.

Примечания
[1] - Аллегорический рассказ. - В первой публикации подзаголовок читался: «Рассказ, содержащий аллегорию, написанный...»; вместо точек подразумевалось имя английского писателя и политического деятеля Бенджамина Дизраэли (1804-1881). В этом рассказе пародируется описание Дворца вина в кн. IV, гл. I романа Дизраэли «Вивиан Грей» (1826-1827).

[2] - «Трагедия о Феррексе и Поррексе», или «Горбодук» (1561) - одна из ранних английских трагедий, первые три действия которой написаны Томасом Нортом (1532-1584), а две последние Томасом Сэквилем, бароном Бакхерстом (1536-1608). Цитата из II дейсвия, сцена 1.

[3] - Эдуард Третий (1312-1377) - английский король (1327-1377).

[4] - Бен-Невис - гора в Шотландии, самая высокая на Британских островах.

[5] - «Мела нет» - жаргонное выражение, означающее: «Здесь в кредит не отпускают».

[6] - «Чума!» - во время царствования Эдуарда III в 1348 г. в Англии впервые возникла эпидемия чумы.

[7] - светский тон (фр.).

[8] - Деви Джонс - в английском морском жаргоне название духа моря или дьявола.

http://www.computerra.ru/103939/

[Роботы](http://www.computerra.ru/smart-machines/robots/) [Умные машины](http://www.computerra.ru/smart-machines/)

автор: [Михаил Ваннах](/author/mvannakh/) 30 июля 2014

Первые ассоциации возникают от слова «робот»? Пожалуй – как нечто железное, пахнущее горячим железом и маслом, трудящееся на умножение прибылей капиталистов, то есть сугубо враждебное естеству природы. Ну а дрон, робот летучий, однозначно связывается в умах с военными ведомствами и бессудным уничтожением собственных граждан. Однако как мы и предлагали ранее («[Дроны над Северским Донцом](http://www.computerra.ru/102867/dronyi-nad-severskim-dontsom/)») для контроля над Гражданской войной в Украине ОБСЕ будет использовать дронов-наблюдателей ([OSZE will Drohnen in der Ukraine einsetzen](http://www.fr-online.de/newsticker/osze-will-drohnen-in-der-ukraine-einsetzen,11005786,27952782.html)), что сделает ход дел более прозрачным и, возможно, позволит приостановить кровопролитие…

И для решения задач охраны природы дроны подходят очень хорошо. Дело в том, что в отличие от щедро снабжаемых казной военных ведомств, службы охраны окружающей среды крайне низкобюджетны. У них мало сотрудников, и мало техники. А надзирать они должны за ходом дел на весьма обширных пространствах – вот в Нечерноземье в пару ближайших недель ожидается температура за тридцать градусов, при влажности воздуха около тридцати процентов… То есть – на довольно больших территориях возникла угроза возникновения лесных и торфяных пожаров.

И это – центр России с его довольно небольшими пространствами. А есть же еще и гигантская Сибирь. А есть и государства Третьего мира, где бывший тропический рай интенсивно низводится до состояния окружающей среды. Вот там-то и нашли свое применение природоохранные дроны. Занимается этим совсем молодая – два годика только – благотворительная организация [ConservationDrones.org](http://conservationdrones.org/), имеющая свои отделения в Австралии, Великобритании, США и Швейцарии.

Хотя ConservationDrones.org она за пару лет своего существования успела уже использовать своих дронов для наблюдения за жизнью и численностью колоний морских птиц у берегов Австралии, понаблюдать за тем, как гренландские олени-карибу питаются гренландской-же растительностью (ну назвали е викинги эту страну когда-то Зеленой…), изучить состояние дел в тропических лесах интенсивно индустриализирующейся Индонезии.

Привлекали дронов и для борьбы с браконьерством в Непале, Габоне и на Мадагаскаре. Ну а теперь летучих роботов привлекли к задаче спасения коралловых рифов Белиза. Занимается этим Общество защиты окружающей среды ([Wildlife Conservation Society](http://www.wcs.org/about-us.aspx)) и Департамент рыболовства Белиза (Belize Fisheries Department), приступившие к тренировке операторов дронов для наблюдения за процессами, протекающими вокруг коралловых рифов.

Да-да, Белиз, хорошо известный в среде отечественных предпринимателей выше средней руки как «налоговое убежище», tax haven с давней, хоть и несколько специфической репутацией, является еще и обладателем крупнейшей в западном полушарии системы коралловых рифов. Для их охраны создано более дюжины охраняемых территорий.

Да-да, именно охраняемых. Коралловый риф – штука весьма интересная. Он достигает невероятных, поистине геологических размеров – их общая площадь превышает 27 млн. квадратных километров. Нет более наглядного примера того, как жизнь меняет лицо планеты! Но коралл еще и поразительно уязвим. Даже добыча коралловых веточек для нужд сувенирных лавок (мало у кого они не пылятся на полках) способна причинить заметный ущерб хрупким экосистемам рифов.

Ну а куда больший ущерб – способный привести вообще к гибели колонии полипов – приносят некоторые виды рыболовства, не говоря уже о промышленном использовании известняка коралловых рифов. И человечество в этом преуспело – считается, что погублено около трети кораллов планеты, при таком ходе дел к 2030 году заметная часть рифов будет полностью уничтожено. Понятно, что Белиз пытается спасти свои рифы – ведь главный источник валюты для бывшего Британского Гондураса составляют поступления от туризма (в сфере обслуживания заняты 72% населения этой страны).

Ну а главную опасность для хрупких веточек кораллов представляют донные ловушки для омаров, которые сокрушают их в сезон отлова этих вкусных морских ракообразных. Масса уничтоженных коралловых полипов несопоставимо превышает массу добытых морепродуктов – а восстанавливаются кораллы десятилетиями. Ну а обеспечить патрулирование своих огромных рифовых территорий (акваторий?) традиционными методами трудно.

Дело – в экономике. Доход на душу населения чуть больше восьми тысяч долларов, где-то в начале второй сотни стран по миру, не дает возможности оплатить должное количество патрульных вертолетов и катеров. И поэтому при помощи международных организаций к задаче охраны природы были привлечены дроны. Маленькие машинки, скорее напоминающие конструкции авиалюбителей.

Несмотря на малый размер, дрон способен передавать оптическую картинку высокого качества, до формата 4К. Могут летучие роботы работать и в инфракрасном диапазоне, обеспечивая наблюдение и за животными под пологом листвы, и за браконьерами, таящимися в ночи… (На качество тепловизионной картинки можно посмотреть здесь – [RAVEN THERMAL IMAGING CAMERA TEST](http://conservationdrones.org/2014/06/11/raven-thermal-imaging-camera-test/))

Ожидается, что небольшое количество дешевых дронов – полученных от благотворительной организации – смогут резко увеличить объем находящихся под наблюдением площадей, и позволит куда лучше направлять катера береговой охраны для задержания браконьеров. Кроме того, доступные для фиксации техническими средствами данные – жесткие диски, на которые удобно писать видеопоток с дронов, послужат ценным материалом для специалистов, занимающихся экологией морских систем.

То есть робот резко повышает производительность труда специалистов охраны дикой природы. Ну и дает возможность отправить патрульный катер именно туда, где замечены преступники, что экономит и горючее, и моторесурс. Так что в Белизе по результатам опытной эксплуатации системы в шесть ближайших месяцев ожидают значительного эффекта.


Интернациональный коллектив ConservationDrones.org надеется на маленькие машинки…

Очень интересно происхождение самой группы ConservationDrones.org, выросший из хобби ее основателя Лянь Пин Ко (Lian Pin Koh). Этот уроженец Сингапура учился в Европе и получил степень доктора философии по экологии и эволюционной биологии в Принстоне. Ну а в свободное время любил управлять самолетиками с радиоуправлением. (Причем наверняка магазинными – в отличие от честных авиамоделистов советских времен…).

И вот доктору Ко и пришла в голову идея, использовать камеры, установленные на борту дронов для наблюдения за интересующими экологов процессами. Сначала это было подглядывание за жизнью орангутангов, лишенных привычной среды обитания из-за расширения площадей плантаций масличных пальм на Суматре. Идею одобрил Серж Вич (Serge Wich), в результате чего на свете и появилось ConservationDrones.org.

Ну а теперь дроны для работы в Белизе конструируются с учетом работы в условиях морской среды. Всего в ConservationDrones.org трудится более сотни дронов, выполняющих задачи в различных странах. И их труд явно будет полезен ученым!

Но вот решат ли дроны задачу с браконьерством? Биолог, рассказывавший автору этих строк об исчезновении рифов в Индийском океане, говорил, что подросшему из-за расползании европейской медицины по планете, населению, нет иного занятия кроме браконьерского лова морепродуктов, сопровождающегося уничтожением кораллов. А семь миллиардов человек на планете это очень много, куда больше чем потянет экосистема Земли… Но тут уж дрон-эколог ничего сделать не может…

http://www.computerra.ru/104010/

[Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 30 июля 2014

Индийский дизайнер [разработал](http://www.tuvie.com/log-digital-iphone-bumper-features-digital-interface-on-its-structure/) концептуальный аксессуар для пользователей iPhone -- цифровой бампер LOG. Бампер не только защищает смартфон от ударов и падений, но и облегчает взаимодействие пользователя со своим телефоном.


В среднем, по статистике, пользователь берет в руки смартфон каждые 6 минут – в основном для того, чтобы посмотреть обновления информации. LOG позволяет быть в курсе всех событий без активации основного экрана и путешествий по меню. Бампер обладает встроенным блоком синхронизации со сматрфоном и светодиодным дисплеем по периметру. На этот дисплей выводится информация по желанию пользователя и в соответствии с его персональными настройками, например: текущее время, уровень заряда аккумулятора, температура воздуха, оповещения об СМС или письмах.


Автор концепта предлагает выполнять LOG из силикона и пластика и не скупиться на использование цветов. В настоящее время LOG является лишь проектом и о его коммерческом будущем пока ничего не сообщается.

werwer

dfgdfg

asdasdsad

aaaaawewew

Αντο χατ' αντα' μετ αντον μονοειδες αιει ων[1]
Платон. Пир, 211

Глубокую, но поистине странную привязанность питал я к Морелле, моему другу. Много лет назад случай познакомил нас, и с первой встречи моя душа запылала пламенем, прежде ей неведомым, однако пламя это зажег не Эрос, и горечь все больше терзала мой дух, пока я постепенно убеждался, что не могу постичь его неведомого смысла и не могу управлять его туманным пыланием. Но мы встретились, и судьба связала нас пред алтарем; и не было у меня слов страсти, и не было мысли о любви. Она же бежала общества людей и, посвятив себя только мне одному, сделала меня счастливым. Ибо размышлять есть счастье, ибо грезить есть счастье.

Начитанность Мореллы не знала пределов. Жизнью клянусь, редкостными были ее дарования, а сила ума — велика и необычна. Я чувствовал это и многому учился у нее. Однако уже вскоре я заметил, что она (возможно, из-за своего пресбургского[2] воспитания) постоянно предлагала мне мистические произведения, которые обычно считаются всего лишь жалкой накипью ранней немецкой литературы. По непостижимой для меня причине они были ее постоянным и любимым предметом изучения, а то, что со временем я и сам занялся ими, следует приписать просто властному влиянию привычки и примера.

Рассудок мой — если я не обманываю себя — нисколько к этому причастен не был. Идеальное — разве только я себя совсем не знаю — ни в чем не воздействовало на мои убеждения, и ни мои поступки, ни мои мысли не были окрашены — или я глубоко заблуждаюсь — тем мистицизмом, которым было проникнуто мое чтение. Твердо веря в это, я полностью подчинился руководству моей жены и с недрогнувшим сердцем последовал за ней в сложный лабиринт ее изысканий. И когда… когда, склоняясь над запретными страницами, я чувствовал, что во мне просыпается запретный дух, Морелла клала холодную ладонь на мою руку и извлекала из остывшего пепла мертвой философии приглушенные необычные слова, таинственный смысл которых выжигал неизгладимый след в моей памяти. И час за часом я сидел возле нее и внимал музыке ее голоса, пока его мелодия не начинала внушать страха — и на мою душу падала тень, и я бледнел и внутренне содрогался от этих звуков, в которых было столь мало земного. Вот так радость внезапно преображалась в ужас и воплощение красоты становилось воплощением безобразия, как Гинном стал Ге-Енной[3].

Нет нужды излагать содержание этих бесед, темы которых подсказывали упомянутые мною трактаты, но в течение долгого времени иных разговоров мы с Мореллой не вели. Люди, изучавшие то, что можно назвать теологической моралью, легко представят себе, о чем мы говорили, непосвященным же беседы наши все равно не были бы понятны. Буйный пантеизм Фихте[4], видоизмененная παλιγγενεδιs[5] пифагорейцев[6] и, главное, доктрина тождества, как ее излагал Шеллинг[7], — вот в чем впечатлительная Морелла обычно находила особую красоту. Тождество, называемое личным, мистер Локк, если не ошибаюсь, справедливо определяет как здравый рассудок мыслящего существа[8]. А так как под «личностью» мы понимаем рациональное начало, наделенное рассудком, и так как мышлению всегда сопутствует сознание, то именно они и делают нас нами самими, в отличие от всех других существ, которые мыслят. Principium individuationis, представление о личности, которая исчезает — или не исчезает — со смертью, всегда меня жгуче интересовало. И не столько даже из-за парадоксальной и притягательной природы его следствий, сколько из-за волнения, с которым говорила о них Морелла.

Но уже настало время, когда непостижимая таинственность моей жены начала гнести меня, как злое заклятие. Мне стали невыносимы прикосновения ее тонких полупрозрачных пальцев, ее тихая музыкальная речь, мягкий блеск ее печальных глаз. И она понимала это, но не упрекала меня; казалось, что она постигала мою слабость или мое безумие, и с улыбкой называла его Роком. И еще казалось, что она знает неведомую мне причину, которая вызвала мое постепенное отчуждение, но ни словом, ни намеком она не открыла мне ее природу. Однако она была женщиной и таяла с каждым днем. Пришло время, когда на ее щеках запылали два алых пятна, а синие жилки на бледном лбу стали заметнее; и на миг моя душа исполнялась жалости, но в следующий миг я встречал взгляд ее говорящих глаз, и мою душу поражали то смятение и страх, которые овладевают человеком, когда он, охваченный головокружением, смотрит в мрачные глубины неведомой бездны.

Сказать ли, что я с томительным нетерпением ждал, чтобы Морелла наконец умерла? Да, я ждал этого, но хрупкий дух еще много дней льнул к бренной оболочке — много дней, много недель и тягостных месяцев, пока мои истерзанные нервы не взяли верх над рассудком и я не впал в исступление из-за этой отсрочки, с демонической яростью проклиная дни, часы и горькие секунды, которые словно становились все длиннее и длиннее по мере того, как угасала ее кроткая жизнь, так удлиняются тени, когда умирает день.

Но однажды в осенний вечер, когда ветры уснули в небесах, Морелла подозвала меня к своей постели. Над всей землей висел прозрачный туман, мягкое сияние лежало на водах, и на пышную листву октябрьских лесов с вышины пала радуга.

— Это день дней, — сказала она, когда я приблизился. — Это день дней, чтобы жить и чтобы умереть. Дивный день для сынов земли и жизни… но еще более дивный для дочерей небес и смерти!

Я поцеловал ее лоб, а она продолжала:

— Я умираю, и все же я буду жить.
— Морелла!
— Не было дня, когда бы ты любил меня, но ту, которая внушала тебе отвращение при жизни, в смерти ты будешь боготворить.
— Морелла!
— Я говорю, что я умираю. Но во мне сокрыт плод той нежности — о, такой малой! — которую ты питал ко мне, к Морелле. И когда мой дух отлетит, дитя будет жить — твое дитя и мое, Мореллы. Но твои дни будут днями печали, той печали, которая долговечней всех чувств, как кипарис нетленней всех деревьев. Ибо часы твоего счастья миновали, и цветы радости не распускаются дважды в одной жизни, как дважды в год распускались розы Пестума[9]. И более ты не будешь играть со временем, подобно Анакреонту[10], но, отлученный от мирта и лоз, понесешь с собой по земле свой саван, как мусульманин в Мекке.
— Морелла! — вскричал я. — Морелла, как можешь ты знать это!

Но она отвернула лицо, по ее членам пробежала легкая дрожь; так она умерла, и я больше не слышал ее голоса.

Но как она предрекла, ее дитя, девочка, которую, умирая, она произвела на свет, которая вздохнула, только когда прервалось дыхание ее матери, это дитя осталось жить. И странно развивалась она телесно и духовно, и была точным подобием умершей, и я любил ее такой могучей любовью, какой, думалось мне прежде, нельзя испытывать к обитателям земли.

Но вскоре небеса этой чистейшей нежности померкли и их заволокли тучи тревоги, ужаса и горя. Я сказал, что девочка странно развивалась телесно и духовно. Да, странен был ее быстрый рост, но ужасны, о, как ужасны были смятенные мысли, которые овладевали мной, когда я следил за развитием ее духа! И могло ли быть иначе, если я ежедневно обнаруживал в словах ребенка мышление и способности взрослой женщины? Если младенческие уста изрекали наблюдения зрелого опыта? И если в ее больших задумчивых глазах я ежечасно видел мудрость и страсти иного возраста? Когда, повторяю, все это стало очевидно моим пораженным ужасом чувствам, когда я уже был не в силах скрывать это от моей души, не в силах далее бороться с жаждой уверовать, — можно ли удивляться, что мною овладели необычайные и жуткие подозрения, что мои мысли с трепетом обращались к невероятным фантазиям и поразительным теориям покоящейся в склепе Мореллы? Я укрыл от любопытных глаз мира ту, кого судьба принудила меня боготворить, и в строгом уединении моего дома с мучительной тревогой следил за возлюбленным существом, не жалея забот, не упуская ничего.

И но мере того как проходили годы и я день за днем смотрел на ее святое, кроткое и красноречивое лицо, на ее формирующийся стан, день за днем я находил в дочери новые черты сходства с матерью, скорбной и мертвой. И ежечасно тени этого сходства сгущались, становились все более глубокими, все более четкими, все более непонятными и полными леденящего ужаса. Я мог снести сходство ее улыбки с улыбкой матери, но я содрогался от их тождественности; я мог бы выдержать сходство ее глаз с глазами Мореллы, но они все чаще заглядывали в самую мою душу с властным и непознанным смыслом, как смотрела только Морелла. И очертания высокого лба, и шелковые кудри, и тонкие полупрозрачные пальцы, погружающиеся в них, и грустная музыкальность голоса, и главное (о да, главное!), слова и выражения мертвой на устах любимой и живой питали одну неотвязную мысль н ужас — червя, который не умирал!

Так прошли два люстра[11] ее жизни, и моя дочь все еще жила на земле безымянной. «Дитя мое» и «любовь моя» — отцовская нежность не нуждалась в иных наименованиях, а строгое уединение, в котором она проводила свои дни, лишало ее иных собеседников. Имя Мореллы умерло с ее смертью. И я никогда не говорил дочери о ее матери — говорить было невозможно. Нет, весь краткий срок ее существования внешний мир за тесными пределами ее затворничества оставался ей неведом. Но в конце концов обряд крещения представился моему смятенному уму спасением и избавлением от ужасов моей судьбы. И у купели я заколебался, выбирая ей имя. На моих губах теснилось много имен мудрых и прекрасных женщин и былых и нынешних времен, обитательниц моей страны и дальних стран, и много красивых имен женщин, которые были кротки душой, были счастливы, были добры. Так что же подвигло меня потревожить память мертвой и погребенной? Какой демон подстрекнул меня произнести тот звук, одно воспоминание е котором заставляло багряную кровь потоками отхлынуть от висков к сердцу? Какой злой дух заговорил из недр моей души, когда среди сумрачных приделов и в безмолвии ночи я шепнул священнослужителю эти три слога — Морелла? И некто больший, нежели злой дух, исказил черты моего ребенка и стер с них краски жизни, когда, содрогнувшись при этом чуть слышном звуке, она возвела стекленеющие глаза от земли к небесам и, бессильно опускаясь на черные плиты нашего фамильного склепа, ответила:

— Я здесь.

Четко, так бесстрастно и холодно четко раздались эти простые звуки в моих ушах, и оттуда расплавленным свинцом, шипя, излились в мой мозг. Годы… годы могут исчезнуть бесследно, но память об этом мгновении — никогда! И не только не знал я более цветов и лоз, но цикута и кипарис склонялись надо мной ночью и днем. И более я не замечал времени, не ведал, где я, и звезды моей судьбы исчезли с небес, и над землей сомкнулся мрак, и жители ее скользили мимо меня, как неясные тени, и среди них всех я видел только — Мореллу! Ветры шептали мне в уши только один звук, и рокот моря повторял вовек — Морелла. Но она умерла; и сам отнес я ее в гробницу и рассмеялся долгим и горьким смехом, не обнаружив в склепе никаких следов первой, когда положил там вторую Мореллу.

Примечания
[1] - Собой, только собой, в своем вечном единстве (греч.)

[2] - Пресбург - университетский город в Словакии, ныне - Братислава.

[3] - ...Гинном стал Ге-Енной. - Библейское название ада - геенна - происходит от названия долины Гинном близ Иерусалима («Долина плача»).

[4] - Буйный пантеизм Фихте. - имеется в виду этическая философия И.-Г. Фихте (1762-1814), согласно которой противоположность между Я и не-Я (природой) рассматривается как источник всякого познания и действия.

[5] - Вторичное рождение (греч.).

[6] - Пифагорейцы. - Речь идёт о мистическом учении пифагорейцев, древнегреческой философской школы, основателем которой был Пифагор (ок. 580-500 гг. до н.э.).

[7] - ...как её излагал Шеллинг. - По имеет в виду учение немецкого философа Ф.-В.-И. Шеллинга (1775-1854) о том, что природа и сознание, объект и субъект совпадают в своём духовном начале.

[8] - Имеется в виду сочинение Дж. Локка (1632-1704) «Опыт о человеческом разуме» (1690).

[9] - Пестум - город на юге Италии, знаменитый в древности своими цветами.

[10] - Анакреонт - древнегреческий поэт (ок. 570-487 гг. до н.э.), воспевавший вино и любовь.

[11] - Люстр - пятилетие.

http://www.computerra.ru/104108/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Евгений Золотов](/author/sentinel/) 31 июля 2014

Помните, в детстве мы мечтали о том, как везде-везде будут роботы? С роботами не получилось, но их место заняли дроны. Не такие умелые, не настолько самостоятельные, не всегда надёжные, они всё-таки успешно пробуют ногами, лапами и колёсами почти каждую среду, где человек обитает и работает. Дроны реют над головами, дроны подминают асфальт, дроны приучаются к бездорожью. И как раз сейчас они открывают для себя ещё одно профессиональное пространство, вытесняя человека: океан. На удивление именно здесь их применение оборачивается немедленными огромными выгодами.

«Плавать по морю необходимо, жить не так уж необходимо» — говорили древние, подчёркивая разом все опасности и пользу морских путей. Но хоть освоением водных просторов Человек разумный занимается всю свою историю как вида, о морях и океанах мы и сегодня знаем намного меньше, чем, к примеру, о поверхности Луны. Океанские просторы столь широки, глубины так недоступны, а цена пребывания в море так велика, что и сегодня мы ещё в состоянии потерять там гигантский авиалайнер, месяцами его искать и остаться ни с чем в итоге. Безусловно, по сравнению с эпохой Великих географических открытий техника сильно продвинулась вперёд, но море остаётся загадкой: торговый флот ходит узкими изученными дорожками, а отдельные изыскательские проекты (вроде тех, что [спонсирует Эрик Шмидт](http://www.computerra.ru/78460/)) погоды не делают. Представьте только, сутки работы научного судна стоят от десятков до сотен тысяч долларов! Вот тут и пригодились дроны.


Wave Glider отправляется исследовать тропический циклон.

Айтишники наверняка помнят произошедшую года три назад странную кадровую перестановку: Джеймс Гослинг — живая легенда, отец Java и вообще столп ИТ — променял Oracle и Google на место главного софтверного архитектора в мало кому известном американском стартапе Liquid Robotics (LR). Так вот занимается LR именно океанскими дронами и весьма преуспел.

Основанный в 2007 году, он впервые продемонстрировал свой потенциал вскоре после прихода Гослинга: его плавающие дроны установили мировой рекорд по продолжительности пребывания автономных аппаратов в море, проделав примерно за год непрерывного плавания путь в тысячи километров сквозь тихоокеанские шторма и штили. Компания и сейчас ещё сравнительно невелика (сотня с небольшим сотрудников) и давно не единственная: проектированием и эксплуатацией морских дронов занимаются несколько аналогичных по размеру предприятий (помните Bluefin Robotics, [помогавшую искать MH370](http://www.computerra.ru/97821/mh370-part-3/)?), но в общем и целом сосредоточившись на одной, можно составить представление о всех.

Детище Liquid Robotics — Wave Glider, автоматический плавающий аппарат весьма необычной конструкции. Он состоит из двух частей. Верхняя, постоянно находящаяся на поверхности воды, по размерам и форме напоминает доску для сёрфинга (разве что толще, чтобы уместить всё электронное оборудование). Прочным канатом она связана с нижней частью — висящей шестью метрами ниже под водой и оснащённой шестью парами крыльев. Такая конструкция позволяет использовать энергию волн для движения. Несколько упрощая ([подробный ролик](http://liquidr.com/technology/waveglider/how-it-works.html) есть на сайте компании), фокус вот в чём: верхнюю платформу постоянно таскают волны, тогда как нижняя неподвижна — и разницу, направлением крыльев и рулей, возможно преобразовать для перемещения всего аппарата в нужном направлении. Скорость невелика, сравнима со скоростью пешехода, зато движение не прерывается ни на минуту — ведь и волнение на море не прекращается никогда (на случай сильного течения и штиля, впрочем, предусмотрен электрический движитель).


Wave Glider.

Вот так, метр за метром, сутки за сутками, Wave Glider покрывает огромные расстояния. Пару лет назад он уже доказал, что Тихий океан для него не проблема. Нынче же летом успешно пережил ураган в Южно-Китайском море: шторма причинили многомиллионный ущерб прибрежным зонам, а конструкторы дрона лишь скромно заметили, что функционирование аппарата шло в номинальном режиме. Он плыл и собирал данные, чего ни один надводный обитаемый аппарат в таких условиях, конечно же, сделать бы не смог.

Wave Glider способен подчиняться командам по радио или следовать заданной программе. Электронный «мозг» его, правда, питается не от волн, а от солнца: верхняя платформа покрыта панелями солнечных батарей, которые заряжают литий-ионный аккумулятор и удовлетворяют потребности бортовой электроники — в задачи которой входят коммуникации (спутниковый канал, сотовый, даже Wi-Fi), навигация, сбор информации об окружающей среде (погода, течения, рельеф дна, биология и пр.). Последняя модификация Wave Glider способна играть роль своеобразного плавучего сервера, в реальном времени обрабатывающего большие объёмы данных и предоставляющего информационные сервисы окружающим дронам или судам. Без сильных ИТ тут не обойтись — и вот где помог Гослинг: под его руководством была разработана облачная операционная система Regulus (основа: Linux + Java), превращающая неорганизованную стаю дронов в действующий скоординированно рой.

Вообще получилось так, что востребованы оказались не столько сами дроны, сколько собираемая ими информация. Две с половиной сотни аппаратов Wave Glider сегодня сознательно ходят, например, сквозь шторма, предоставляя уникальные сведения для погодных моделей труднопредсказуемых явлений. Объёмы измеряются терабайтами — Big Data в полный рост! — а все институты, ведомства, бизнесы, заинтересованные в доступе к этим данным и сервисам, непросто даже перечислить. Тут и океанография, и метеорология, и исследования окружающей среды, даже безопасность. Впрочем самым богатым клиентом, безусловно, стал нефтегазовый сектор.


Специалисты говорят так: применяемые сегодня в «нефтегазе» техника и технологии устарели, примитивны. Это в основном классические решения: суда, буи, самолёты, которые дороги и грубы. Дроны не только делают операции разведки, изучения, обслуживания дешевле (в десять раз — легко), но и ускоряют их, и уменьшают непосредственное участие человека, что здорово сказывается на рисках, которые в море опять-таки очень дороги. В результате сейчас наметился тренд на совместные предприятия: разработчики углеводородных ресурсов кооперируются с дроностроителями — и, вместо полноценного корабля с командой, на монотонную вахту по изучению нового района отправляется рой дронов а-ля Wave Glider. Они собирают данные с подводных сенсоров, оценивают химический состав воды, рельеф дна: всё это примеры из практики.

Огромный спрос, платёжеспособность клиентов, отсутствие докучливых регуляторов (ох, сколько крови попортивших строителям дронов авиационных!) приносят свои плоды. Флот морских дронов растёт завидными темпами: одна только Liquid Robotics каждый год увеличивает численность своих аппаратов примерно вдвое. В ближайшей перспективе — быстрый доступ к информации о происходящем в любой точке на площади двух третей мирового океана. Начало эпохи, как минимум.

http://www.computerra.ru/104118/

[Интернет вещей](http://www.computerra.ru/smart-machines/internet-veschey/) [Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 31 июля 2014

Американский стартап Defender разработал газовый баллончик, оснащенный фотокамерой и Bluetooth. Такое средство защиты не только помешает преступнику осуществить задуманное, но и сфотографирует его, отправит снимок в полицию, а также вызовет скорую помощь хозяину и не забудет передать медикам все персональные данные своего владельца.


Defender работает в связке со смартфоном (поддерживаются iOS и Android). В момент нажатия на кнопку выпуска газа, автоматически срабатывает фотокамера и вспышка. Фотография, посредством Bluetooth, отправляется на смартфон, а оттуда в полицию вместе с координатами места преступления. Между тем вспышка продолжает работать в режиме стробоскопа, привлекая внимание прохожих, ослепляя нападающего и помогая сориентироваться жертве в темном переулке. Эффект неожиданности усиливает громкая сирена.


Ещё одна кнопка на корпусе Defender предназначена для вызова «скорой помощи». Пользователю рекомендуется заранее набить текстовый файл с краткой информацией о себе, аллергических реакциях и прочую информацию, которая будет выслан медикам вместе с координатами местонахождения владельца.


В настоящий момент проект Defender [собирает](https://www.indiegogo.com/projects/the-defender-smart-personal-protection#home) средства на краудфандинговом сайте IndieGoGo, где за 37 дней до окончания сбора набрал уже в два раза больше требуемой суммы. В предзаказе цена устройства вместе с годовой подпиской на услуги мониторингового центра (через который проходят все вызовы) составит 159 долларов.

qweqweqw

Мечтам безумным сердца
Я властелин отныне,
С горящим копьем и воздушным конем
Скитаюсь я в пустыне.
Песня Тома из Бедлама[1]

Согласно последним известиям, полученным из Роттердама, в этом городе представители научно-философской мысли охвачены сильнейшим волнением. Там произошло нечто столь неожиданное, столь новое, столь несогласное с установившимися взглядами, что в непродолжительном времени, — я в этом не сомневаюсь, — будет взбудоражена вся Европа, естествоиспытатели всполошатся и в среде астрономов и натуралистов начнется смятение, невиданное до сих пор.

Произошло следующее. Такого-то числа и такого-то месяца (я не могу сообщить точной даты[2]) огромная толпа почему-то собралась на Биржевой площади благоустроенного города Роттердама. День был теплый — совсем не по времени года, — без малейшего ветерка; и благодушное настроение толпы ничуть не омрачалось оттого, что иногда ее спрыскивал мгновенный легкий дождичек из огромных белых облаков, в изобилии разбросанных по голубому небосводу. Тем не менее около полудня в толпе почувствовалось легкое, но необычайное беспокойство: десять тысяч языков забормотали разом; спустя мгновение десять тысяч трубок, словно по приказу, вылетели из десяти тысяч ртов и продолжительный, громкий, дикий вопль, который можно сравнить только с ревом Ниагары, раскатился по улицам и окрестностям Роттердама.

Причина этой суматохи вскоре выяснилась. Из-за резко очерченной массы огромного облака медленно выступил и обрисовался на ясной лазури какой-то странный, весьма пестрый, но, по-видимому, плотный предмет такой курьезной формы и из такого замысловатого материала, что толпа крепкоголовых бюргеров, стоявшая внизу разинув рты, могла только дивиться, ничего не понимая. Что же это такое? Ради всех чертей роттердамских, что бы это могло означать? Никто не знал, никто даже вообразить не мог, никто — даже сам бургомистр мингер Супербус ван Ундердук — не обладал ключом к этой тайне; и так как ничего более разумного нельзя было придумать, то в конце концов каждый из бюргеров сунул трубку обратно в угол рта и, не спуская глаз с загадочного явления, выпустил клуб дыма, приостановился, переступил с ноги на ногу, значительно хмыкнул — затем снова переступня с ноги на ногу, хмыкнул, приостановился и выпустил клуб дыма.

Тем временем объект столь усиленного любопытства и причина столь многочисленных затяжек спускался все ниже и ниже над этим прекрасным городом. Через несколько минут его можно было рассмотреть в подробностях. Казалось, это был… нет, это действительно был воздушный шар; но, без сомнения, такого шара еще не видывали в Роттердаме. Кто же, позвольте вас спросить, слыхал когда-нибудь о воздушном шаре, склеенном из старых газет? В Голландии — никто, могу вас уверить; тем не менее в настоящую минуту под самым носом у собравшихся, или, точнее сказать, над носом, колыхалась на некоторой высоте именно эта самая штука, сделанная, по сообщению вполне авторитетного лица, из упомянутого материала, как всем известно, никогда дотоле не употреблявшегося для подобных целей, и этим наносилось жестокое оскорбление здравому смыслу роттердамских бюргеров. Форма «шара» оказалась еще обиднее. Он имел вид огромного дурацкого колпака, опрокинутого верхушкой вниз. Это сходство ничуть не уменьшилось, когда, при более внимательном осмотре, толпа заметила огромную кисть, подвешенную к его заостренному концу, а вокруг верхнего края, или основания конуса, — ряд маленьких инструментов вроде бубенчиков, которые весело позванивали. Мало того, к этой фантастической машине была привешена вместо гондолы огромная темная касторовая шляпа с широчайшими полями и обвитая вокруг тульи черной лентой с серебряной пряжкой. Но странное дело: многие из роттердамских граждан готовы были побожиться, что им уже не раз случалось видеть эту самую шляпу, да и все сборище смотрело на нее, как на старую знакомую, а фрау Греттель Пфааль, испустив радостное восклицание, объявила, что это собственная шляпа ее дорогого муженька. Необходимо заметить, что лет пять тому назад Пфааль с тремя товарищами исчез из Роттердама самым неожиданным и необычным образом, и с тех пор не было о нем ни слуху ни духу. Позднее в глухом закоулке на восточной окраине города была обнаружена куча костей, по-видимому человеческих, вперемешку с какими-то странными тряпками и обломками, и некоторые из граждан даже вообразили, что здесь совершилось кровавое злодеяние, жертвой которого пали Ганс Пфааль и его товарищи. Но вернемся к происшествию.

Воздушный шар (так как это был несомненно воздушный шар) находился теперь на высоте какой-нибудь сотни футов, и публика могла свободно рассмотреть его пассажира. Правду сказать, это было очень странное создание. Рост его не превышал двух футов; но и при таком маленьком росте он легко мог потерять равновесие и кувырнуться за борт своей удивительной гондолы, если бы не обруч, помещенный на высоте его груди и прикрепленный к шару веревками. Толщина человечка совершенно не соответствовала росту и придавала всей его фигуре чрезвычайно нелепый шарообразный вид. Ног его, разумеется, не было видно. Руки отличались громадными размерами. Седые волосы были собраны на затылке и заплетены в косу. У него был красный, непомерно длинный, крючковатый нос, блестящие пронзительные глаза, морщинистые и вместе с тем пухлые щеки, но ни малейшего признака ушей где-либо на голове; странный старичок был одет в просторный атласный камзол небесно-голубого цвета и такого же цвета короткие панталоны в обтяжку, с серебряными пряжками у колен. Кроме того, на нем был жилет из какой-то ярко-желтой материи, мягкая белая шляпа, молодцевато сдвинутая набекрень, и кроваво-красный шелковый шейный платок, завязанный огромным бантом, концы которого франтовато спадали на грудь.

Когда оставалось, как уже сказано, каких-нибудь сто футов до земли, старичок внезапно засуетился, по-видимому не желая приближаться еще более к terra firma[3]. С большим усилием подняв полотняный мешок, он отсыпал из него немного песку, и шар на мгновение остановился в воздухе. Затем старичок торопливо вытащил из бокового кармана большую записную книжку в сафьяновом переплете и подозрительно взвесил в руке, глядя на нее с величайшим изумлением, очевидно пораженный ее тяжестью. Потом открыл книжку и, достав из нее пакет, запечатанный сургучом и тщательно перевязанный красною тесемкой, бросил его прямо к ногам бургомистра Супербуса ван Ундердука. Его превосходительство нагнулся, чтобы поднять пакет. Но аэронавт, по-прежнему в сильнейшем волнении и, очевидно, считая свои дела в Роттердаме поконченными, начал в ту самую минуту готовиться к отлету. Для этого потребовалось облегчить гондолу, и вот с полдюжины мешков, которые он выбросил, не потрудившись предварительно опорожнить их, один за другим шлепнулись на спину бургомистра и заставили этого сановника столько же раз перекувырнуться на глазах у всего города. Не следует думать, однако, что великий Ундердук оставил безнаказанной наглую выходку старикашки. Напротив, рассказывают, будто он, падая, каждый раз выпускал не менее полдюжины огромных и яростных клубов из своей трубки, которую все время крепко держал в зубах и намерен был держать (с божьей помощью) до последнего своего вздоха.

Тем временем воздушный шар взвился, точно жаворонок, на громадную высоту и вскоре, исчезнув за облаком, в точности похожим на то, из-за которого он так неожиданно выплыл, скрылся навеки от изумленных взоров добрых роттердамцев. Внимание всех устремилось теперь на письмо, падение которого и последовавшие затем происшествия оказались столь оскорбительными для персоны и персонального достоинства его превосходительства ван Ундердука. Тем не менее этот сановник во время своих коловращений не упускал из вида письмо, которое, как оказалось при ближайшем рассмотрении, попало в надлежащие руки, будучи адресовано ему и профессору Рубадубу как президенту и вице-президенту Роттердамского астрономического общества. Итак, названные сановники распечатали письмо тут же на месте и нашли в нем следующее необычное и весьма важное сообщение:

«Их превосходительствам господину ван Ундердуку и господину Рубадубу, президенту и вице-президенту Астрономического общества в городе Роттердаме.

Быть может, ваши превосходительства соблаговолят припомнить Ганса Пфааля, скромного ремесленника, занимавшегося починкой мехов для раздувания огня, — который вместе с тремя другими обывателями исчез из города Роттердама около пяти лет тому назад при обстоятельствах, можно сказать, чрезвычайных. Как бы то ни было, с позволения ваших превосходительств, я, автор настоящего сообщения, и есть тот самый Ганс Пфааль. Большинству моих сограждан известно, что в течение сорока лет я занимал небольшой кирпичный дом в конце переулка, именуемого переулком Кислой Капусты, где проживал вплоть до дня моего исчезновения. Предки мои с незапамятных времен обитали там же, подвизаясь на том же почетном и весьма прибыльном поприще починки мехов для раздувания огня. Ибо, говоря откровенно, до последних лет, когда весь народ прямо помешался на политике, ни один честный роттердамский гражданин не мог бы пожелать или заслужить право на лучшую профессию. Я пользовался широким кредитом, в работе никогда не было недостатка — словом, и денег и заказов было вдоволь. Но, как я уже сказал, мы скоро почувствовали, к чему ведет пресловутая свобода, бесконечные речи, радикализм и тому подобные штуки. Людям, которые раньше являлись нашими лучшими клиентами, теперь некогда было и подумать о нас, грешных. Они только и знали, что читать о революциях, следить за успехами человеческой мысли и приспосабливаться к духу времени. Если требовалось растопить очаг, огонь раздували газетой; я не сомневаюсь, что, по мере того как правительство становилось слабее, железо и кожа выигрывали в прочности, так как в самое короткое время во всем Роттердаме не осталось и пары мехов, которые требовали бы помощи иглы или молотка. Словом, положение сделалось невыносимым. Вскоре я уже был беден как мышь, а надо было кормить жену и детей. В конце концов мне стало просто невтерпеж, и я проводил целые часы, обдумывая, каким бы способом лишить себя жизни; но кредиторы не оставляли мне времени для размышлений. Мой дом буквально подвергался осаде с утра и до вечера. Трое заимодавцев особенно допекали меня, часами подстерегая у дверей и грозя судом. Я поклялся жестоко отомстить им, если только когда-нибудь они попадутся мне в лапы, и думаю, что лишь предвкушение этой мести помешало мне немедленно привести в исполнение мой план покончить с жизнью и раздробить себе череп выстрелом из мушкетона. Как бы то ни было, я счел за лучшее затаить свою злобу и умасливать их ласковыми словами и обещаниями, пока благоприятный оборот судьбы не доставит мне случая для мести.

Однажды, ускользнув от них и чувствуя себя более чем когда-либо в угнетенном настроении, я бесцельно бродил по самым глухим улицам, пока не завернул случайно в лавочку букиниста. Увидев стул, приготовленный для посетителей, я угрюмо опустился на него и машинально раскрыл первую попавшуюся книгу. Это оказался небольшой полемический трактат по теоретической астрономии, сочинение не то берлинского профессора Энке[4], не то француза с такой же фамилией. Я немножко маракую в астрономии и вскоре совершенно углубился в чтение; я прочел книгу дважды, прежде чем сообразил, где я и что я. Тем временем стемнело, и пора было идти домой. Но книжка (в связи с новым открытием по части пневматики, тайну которого сообщил мне недавно один мой родственник из Нанта) произвела на меня неизгладимое впечатление, и, блуждая по темным улицам, я размышлял о странных и не всегда понятных рассуждениях автора. Некоторые места особенно поразили мое воображение. Чем больше я раздумывал над ними, тем сильнее они занимали меня. Недостаточность моего образования и, в частности, отсутствие знаний по естественным наукам отнюдь не внушали мне недоверия к моей способности понять прочтенное или к тем смутным сведениям, которые явились результатом чтения, — все это только пуще разжигало мое воображение. Я был настолько безрассуден или настолько рассудителен, что спрашивал себя: точно ли нелепы фантастические идеи, возникающие в причудливых умах, и не обладают ли они в ряде случаев силой, реальностью и другими свойствами, присущими инстинкту или вдохновению?

Я пришел домой поздно и тотчас лег в постель. Но голова моя была слишком взбудоражена, и я целую ночь провел в размышлениях. Поднявшись спозаранку, я поспешил в книжную лавку и купил несколько трактатов по механике и практической астрономии, истратив на них всю имевшуюся у меня скудную наличность. Затем, благополучно вернувшись домой с приобретенными книгами, я стал посвящать чтению каждую свободную минуту и вскоре достиг знаний, которые счел достаточными для того, чтобы привести в исполнение план, внушенный мне дьяволом или моим добрым гением. В то же время я всеми силами старался умаслить трех кредиторов, столь жестоко донимавших меня. В конце концов я преуспел в этом, уплатив половину долга из денег, вырученных от продажи кое-каких домашних вещей, и обещав уплатить остальное, когда приведу в исполнение один проектец, в осуществлении которого они (люди совершенно невежественные) согласились мне помочь.

Уладив таким образом свои дела, я при помощи жены и с соблюдением строжайшей тайны постарался сбыть свое остальное имущество и собрал порядочную сумму денег, занимая по мелочам, где придется, под разными предлогами и (со стыдом должен сознаться) не имея притом никаких надежд возвратить эти долги в будущем. На деньги, добытые таким путем, я помаленьку накупил: очень тонкого кембрикового муслина, кусками по двенадцати ярдов каждый, веревок, каучукового лака, широкую и глубокую плетеную корзину, сделанную по заказу, и разных других материалов, необходимых для сооружения и оснастки воздушного шара огромных размеров. Изготовление шара я поручил жене, дав ей надлежащие указания, и просил окончить работу как можно скорее; сам же тем временем сплел сетку, снабдив ее обручами и крепкими веревками, и приобрел множество инструментов и материалов для опытов в верхних слоях атмосферы. Далее, я перевез ночью в глухой закоулок на восточной окраине Роттердама пять бочек, обитых железными обручами, вместимостью в пятьдесят галлонов каждая, и шестую побольше, полдюжины жестяных труб в десять футов длиной и в три дюйма диаметром, запас особого металлического вещества, или полуметалла, название которого я не могу открыть, и двенадцать бутылей самой обыкновенной кислоты. Газа, получаемого с помощью этих материалов, еще никто, кроме меня, не добывал — или, по крайней мере, он никогда не применялся для подобной цели. Я могу только сообщить, что он является составной частью азота, так долго считавшегося неразложимым, и что плотность его в 37,4 раза меньше плотности водорода. Он не имеет вкуса, но обладает запахом; очищенный — горит зеленоватым пламенем и безусловно смертелен для всякого живого существа. Я мог бы описать его во всех подробностях, но, как уже намекнул выше, право на это открытие принадлежит по справедливости одному нантскому гражданину, который поделился со мною своей тайной на известных условиях. Он же сообщил мне, ничего не зная о моих намерениях, способ изготовления воздушных шаров из кожи одного животного, сквозь которую газ почти не проникает. Я, однако, нашел этот способ слишком дорогим и решил, что в конце концов кембриковый муслин, покрытый слоем каучука, ничуть не хуже. Упоминаю об этом, так как считаю весьма возможным, что мой нантский родственник попытается сделать воздушный шар с помощью нового газа и материала, о котором я говорил выше, — и отнюдь не желаю отнимать у него честь столь замечательного открытия.

На тех местах, где во время наполнения шара должны были находиться бочки поменьше, я выкопал небольшие ямы, так что они образовали круг диаметром в двадцать пять футов. В центре этого круга была вырыта яма поглубже, над которой я намеревался поставить большую бочку. Затем я опустил в каждую из пяти маленьких ям ящик с порохом, по пятидесяти фунтов в каждом, а в большую — бочонок со ста пятьюдесятью фунтами пушечного пороха. Соединив бочонок и ящики подземными проводами и приспособив к одному из ящиков фитиль в четыре фута длиною, я прикрыл его бочкой, так что конец фитиля высовывался из-под нее только на дюйм; потом засыпал остальные ямы и установил над ними бочки в надлежащем положении.

Кроме перечисленных выше приспособлений, я припрятал в своей мастерской аппарат господина Гримма для сгущения атмосферного воздуха. Впрочем, эта машина, чтобы удовлетворить моим целям, потребовала значительных изменений. Но путем упорного труда и неутомимой настойчивости мне удалось преодолеть все эти трудности. Вскоре мой шар был готов. Он вмещал более сорока тысяч кубических футов газа и легко мог поднять меня, мои запасы и сто семьдесят пять фунтов балласта. Шар был покрыт тройным слоем лака, и я убедился, что кембриковый муслин ничуть не уступает шелку, так же прочен, но гораздо дешевле.

Когда все было готово, я взял со своей жены клятву хранить в тайне все мои действия с того дня, когда я в первый раз посетил книжную лавку; затем, обещав вернуться, как только позволят обстоятельства, я отдал ей оставшиеся у меня деньги и распростился с нею. Мне нечего было беспокоиться на ее счет. Моя жена, что называется, ловкая баба и сумеет прожить на свете без моей помощи. Говоря откровенно, мне сдается, что она всегда считала меня лентяем, дармоедом, способным только строить воздушные замки, и была очень рада отделаться от меня. Итак, простившись с ней в одну темную ночь, я захватил с собой в качестве адъютантов трех кредиторов, доставивших мне столько неприятностей, и мы потащили шар, корзину и прочие принадлежности окольным путем к месту отправки, где уже были заготовлены все остальные материалы. Все оказалось в порядке, и я немедленно приступил, к делу.

Было первое апреля. Как я уже сказал, ночь стояла темная, на небе ни звездочки; моросил мелкий дождь, по милости которого мы чувствовали себя весьма скверно. Но пуще всего меня беспокоил шар, который, хотя и был покрыт лаком, однако сильно отяжелел от сырости; да и порох мог подмокнуть. Итак, я попросил моих трех кредиторов приняться за работу и как можно ретивее: толочь лед около большой бочки и размешивать кислоту в остальных. Однако они смертельно надоедали мне вопросами — к чему все эти приготовления, и страшно злились на тяжелую работу, которую я заставил их делать. Какой прок, говорили они, выйдет из того, что они промокнут до костей, принимая участие в таком ужасном колдовстве? Я начинал чувствовать себя очень неловко и работал изо всех сил, так как эти дураки, видимо, действительно вообразили, будто я заключил договор с дьяволом. Я ужасно боялся, что они совсем уйдут от меня. Как бы то ни было, я старался уговорить их, обещая расплатиться полностью, лишь только мы доведем мое предприятие до конца. Без сомнения, они по-своему истолковали эти слова, решив, что я должен получить изрядную сумму чистоганом; а до моей души им, конечно, не было никакого дела, — лишь бы я уплатил долг да прибавил малую толику за услуги.

Через четыре с половиной часа шар был в достаточной степени наполнен. Я привязал корзину и положил в нее мой багаж: зрительную трубку, высотомер с некоторыми важными усовершенствованиями, термометр, электрометр, компас, циркуль, секундные часы, колокольчик, рупор и прочее и прочее; кроме того, тщательно закупоренный пробкой стеклянный шар, из которого был выкачан воздух, аппарат для сгущения воздуха, запас негашеной извести, кусок воска и обильный запас воды и съестных припасов, главным образом пеммикана, который содержит много питательных веществ при сравнительно небольшом объеме. Я захватил также пару голубей и кошку.

Рассвет был близок, и я решил, что пора лететь. Уронив, словно нечаянно, сигару, я воспользовался этим предлогом и, поднимая ее, зажег кончик фитиля, высовывавшийся, как было описано выше, из-под одной бочки меньшего размера. Этот маневр остался совершенно не замеченным моими кредиторами. Затем я вскочил в корзину, одним махом перерезал веревку, прикреплявшую шар к земле, и с удовольствием убедился, что поднимаюсь с головокружительной быстротой, унося с собою сто семьдесят пять фунтов балласта (а мог бы унести вдвое больше). В минуту взлета высотомер показывал тридцать дюймов, а термометр — 19°.

Но едва я поднялся на высоту пятидесяти ярдов, как вдогонку мне взвился с ужаснейшим ревом и свистом такой страшный вихрь огня, песку, горящих обломков, расплавленного металла, растерзанных тел, что сердце мое замерло, и я повалился на дно корзины, дрожа от страха. Мне стало ясно, что я переусердствовал и что главные последствия толчка еще впереди. И точно, не прошло секунды, как вся моя кровь хлынула к вискам, и тотчас раздался взрыв, которого я никогда не забуду. Казалось, рушится самый небосвод. Впоследствии, размышляя над этим приключением, я понял, что причиной столь непомерной силы взрыва было положение моего шара как раз на линии сильнейшего действия этого взрыва. Но в ту минуту я думал только о спасении жизни. Сначала шар съежился, потом завертелся с ужасающей быстротой и, наконец, крутясь и шатаясь, точно пьяный, выбросил меня из корзины, так что я повис на страшной высоте вниз головой на тонкой бечевке фута в три длиною, случайно проскользнувшей в отверстие близ дна корзины и каким-то чудом обмотавшейся вокруг моей левой ноги. Невозможно, решительно невозможно изобразить ужас моего положения. Я задыхался, дрожь, точно при лихорадке, сотрясала каждый нерв, каждый мускул моего тела, я чувствовал, что глаза мои вылезают из орбит, отвратительная тошнота подступала к горлу, — и наконец я лишился чувств.

Долго ли я провисел в таком положении, решительно не знаю. Должно быть, немало времени, ибо, когда я начал приходить в сознание, утро уже наступило, шар несся на чудовищной высоте над безбрежным океаном, и ни признака земли не было видно по всему широкому кругу горизонта. Я, однако, вовсе не испытывал такого отчаяния, как можно было ожидать. В самом деле, было что-то безумное в том спокойствии, с каким я принялся обсуждать свое положение. Я поднес к глазам одну руку, потом другую и удивился, отчего это вены на них налились кровью я ногти так страшно посинели. Затем тщательно исследовал голову, несколько раз тряхнул ею, ощупал очень подробно и наконец убедился, к своему удовольствию, что она отнюдь не больше воздушного шара, как мне сначала представилось. Потом я ощупал карманы брюк и, не найдя в них записной книжки и футлярчика с зубочистками, долго старался объяснить себе, куда они девались, но, не успев в этом, почувствовал невыразимое огорчение. Тут я ощутил крайнюю неловкость в левой лодыжке, и у меня явилось смутное сознание моего положения. Но странное дело — я не был удивлен и не ужаснулся. Напротив, я чувствовал какое-то острое удовольствие при мысли о том, что так ловко выпутаюсь из стоявшей передо мной дилеммы, и ни на секунду не сомневался в том, что не погибну. В течение нескольких минут я предавался глубокому раздумью. Совершенно отчетливо помню, что я поджимал губы, приставлял палец к носу и делал другие жесты и гримасы, как это в обычае у людей, когда они, спокойно сидя в своем кресле, размышляют над запутанными или сугубо важными вопросами. Наконец, собравшись с мыслями, я очень спокойно и осторожно засунул руки за спину и снял с ремня, стягивавшего мои панталоны, большую железную пряжку. На ней было три зубца, несколько заржавевшие и потому с трудом повертывавшиеся вокруг своей оси. Тем не менее мне удалось поставить их под прямым углом к пряжке, и я с удовольствием убедился, что они держатся в этом положении очень прочно. Затем, взяв в зубы пряжку, я постарался развязать галстук, что мне удалось не сразу, но в конце концов удалось. К одному концу галстука я прикрепил пряжку, а другой крепко обвязал вокруг запястья. Затем со страшным усилием мускулов качнулся вперед и забросил ее в корзину, где, как я и ожидал, она застряла в петлях плетения.

Теперь мое тело по отношению к краю корзины образовало угол градусов в сорок пять. Но это вовсе не значит, что оно только на сорок пять градусов отклонялось от вертикальной линии. Напротив, я лежал почти горизонтально, так как, переменив положение, заставил корзину сильно накрениться, и мне по-прежнему угрожала большая опасность. Но если бы, вылетев из корзины, я повис лицом к шару, а не наружу, если бы веревка, за которую я зацепился, перекинулась через край корзины, а не выскользнула в отверстие на дне, мне не удалось бы даже то немногое, что удалось теперь, и мои открытия были бы утрачены для потомства. Итак, я имел все основания благодарить судьбу. Впрочем, в эту минуту я все еще был слишком ошеломлен, чтобы испытывать какие-либо чувства, и с добрые четверть часа провисел совершенно спокойно, в бессмысленно-радостном настроении. Вскоре, однако, это настроение сменилось ужасом и отчаянием. Я понял всю меру своей беспомощности и близости к гибели. Дело в том, что кровь, застоявшаяся так долго в сосудах головы и гортани и доведшая мой мозг почти до бреда, мало-помалу отхлынула, и прояснившееся сознание, раскрыв передо мною весь ужас положения, в котором я очутился, только лишило меня самообладания и мужества. К счастью, этот припадок слабости не был продолжителен. На помощь мне явилось отчаяние: с яростным криком, судорожно извиваясь и раскачиваясь, я стал метаться, как безумный, пока наконец, уцепившись, точно клещами, за край корзины, не перекинулся через него и, весь дрожа, не свалился на дно.

Лишь спустя некоторое время я опомнился настолько, что мог приняться за осмотр воздушного шара. К моей великой радости, он оказался неповрежденным. Все мои запасы уцелели; я не потерял ни провизии, ни балласта. Впрочем, я уложил их так тщательно, что это и не могло случиться. Часы показывали шесть. Я все еще быстро поднимался; высотомер показывал высоту в три и три четверти мили. Как раз подо мною, на океане, виднелся маленький черный предмет — продолговатый, величиной с косточку домино, да и всем видом напоминавший ее. Направив на него зрительную трубку, я убедился, что это девяносточетырехпушечный, тяжело нагруженный английский корабль, — он медленно шел в направлении вест-зюйд-вест. Кроме него, я видел только море, небо и солнце, которое давно уже взошло.

Но пора мне объяснить вашим превосходительствам цель моего путешествия. Ваши превосходительства соблаговолят припомнить, что расстроенные обстоятельства в конце концов заставили меня прийти к мысли о самоубийстве. Это не значит, однако, что жизнь сама по себе мне опротивела, — нет, мне стало только невтерпеж мое бедственное положение. В этом-то состоянии, желая жить и в то же время измученный жизнью, я случайно прочел книжку, которая, в связи с открытием моего нантского родственника, доставила обильную пищу моему воображению. И тут я наконец нашел выход. Я решил исчезнуть с лица земли, оставшись тем не менее в живых; покинуть этот мир, продолжая существовать, — одним словом, я решил во что бы то ни стало добраться до луны. Чтобы не показаться совсем сумасшедшим, я теперь постараюсь изложить, как умею, соображения, в силу которых считал это предприятие — бесспорно трудное и опасное — все же не совсем безнадежным для человека отважного.

Прежде всего, конечно, возник вопрос о расстоянии луны от земли. Известно, что среднее расстояние между центрами этих двух небесных тел равно 59,9643 экваториальных радиусов земного шара, что составляет всего 237 000 миль. Я говорю о среднем расстоянии; но так как орбита луны представляет собой эллипс, эксцентриситет которого достигает в длину не менее 0,05484 большой полуоси самого эллипса, а земля расположена в фокусе последнего, — то, если бы мне удалось встретить луну в перигелии, вышеуказанное расстояние сократилось бы весьма значительно. Но, даже оставив в стороне эту возможность, достаточно вычесть из этого расстояния радиус земли, то есть 4000, и радиус луны, то есть 1080, а всего 5080 миль, и окажется, что средняя длина пути при обыкновенных условиях составит 231920 миль. Расстояние это не представляет собой ничего чрезвычайного. Путешествия на земле сплошь и рядом совершаются со средней скоростью шестьдесят миль в час, и, без сомнения, есть полная возможность увеличить эту скорость. Но даже если ограничиться ею, то, чтобы достичь луны, потребуется не более 161 дня. Однако различные соображения заставляли меня думать, что средняя скорость моего путешествия намного превзойдет шестьдесят миль в час, и так как эти соображения оказали глубокое воздействие на мой ум, то я изложу их подробнее.

Прежде всего остановлюсь на следующем весьма важном пункте. Показания приборов при полетах говорят нам, что на высоте 1000 футов над поверхностью земли мы оставляем под собой около одной тридцатой части всей массы атмосферного воздуха, на высоте 10 600 футов — около трети, а на высоте 18 000 футов, то есть почти на высоте Котопакси[5], под нами остается половина, — по крайней мере, половина весомой массы воздуха, облекающего нашу планету. Вычислено также, что на высоте, не превосходящей одну сотую земного диаметра, то есть не более восьмидесяти миль, атмосфера разрежена до такой степени, что самые чувствительные приборы не могут обнаружить ее присутствия, и жизнь животного организма становится невозможной. Но я знал, что все эти расчеты основаны на опытном изучении свойств воздуха и законов его расширения и сжатия в непосредственном соседстве с землей, причем считается доказанным, что свойства животного организма не могут меняться ни на каком расстоянии от земной поверхности. Между тем выводы, основанные на таких данных, без сомнения проблематичны. Наибольшая высота, на которую когда-либо поднимался человек, достигнута аэронавтами гг. Гей-Люссаком и Био[6], поднявшимися на 25000 футов. Высота очень незначительная, даже в сравнении с упомянутыми восемьюдесятью милями. Стало быть, рассуждал я, тут останется мне немало места для сомнений и полный простор для догадок.

Кроме того, количество весомой атмосферы, которую шар оставляет за собою при подъеме, отнюдь не находится в прямой пропорции к высоте, а (как видно из вышеприведенных данных) в постоянно убывающем ratio[7]. Отсюда ясно, что, на какую бы высоту мы ни поднялись, мы никогда не достигнем такой границы, выше которой вовсе не существует атмосферы. Она должна существовать, рассуждал я, хотя, быть может, в состоянии бесконечного разрежения.

С другой стороны, мне было известно, что есть достаточно оснований допускать существование реальной определенной границы атмосферы, выше которой воздуха безусловно нет. Но одно обстоятельство, упущенное из виду защитниками этой точки зрения, заставляло меня сомневаться в ее справедливости и во всяком случае считать необходимой серьезную проверку. Если сравнить интервалы между регулярными появлениями кометы Энке в ее перигелии, принимая в расчет возмущающее действие притяжения планет, то окажется, что эти интервалы постепенно уменьшаются, то есть главная ось орбиты становится все короче. Так и должно быть, если допустить существование чрезвычайно разреженной эфирной среды, сквозь которую проходит орбита кометы. Ибо сопротивление подобной среды, замедляя движение кометы, очевидно, должно увеличивать ее центростремительную силу, уменьшая центробежную. Иными словами, действие солнечного притяжения постоянно усиливается, и комета с каждым периодом приближается к солнцу. Другого объяснения этому изменению орбиты не придумаешь. Кроме того, замечено, что поперечник кометы быстро уменьшается с приближением к солнцу и столь же быстро принимает прежнюю величину при возвращении кометы в афелий. И разве это кажущееся уменьшение объема кометы нельзя объяснить, вместе с господином Вальцом[8], сгущением вышеупомянутой эфирной среды, плотность которой увеличивается по мере приближения к солнцу? Явление, известное под именем зодиакального света, также заслуживает внимания. Чаще всего оно наблюдается под тропиками и не имеет ничего общего со светом, излучаемым метеорами. Это светлые полосы, тянущиеся от горизонта наискось и вверх, по направлению солнечного экватора. Они, несомненно, имеют связь не только с разреженной атмосферой, простирающейся от солнца по меньшей мере до орбиты Венеры, а по моему мнению, и гораздо дальше[9]. В самом деле, я не могу допустить, чтобы эта среда ограничивалась орбитой кометы или пространством, непосредственно примыкающим к солнцу. Напротив, гораздо легче предположить, что она наполняет всю нашу планетную систему, сгущаясь поблизости от планет и образуя то, что мы называем атмосферными оболочками, которые, быть может, также изменялись под влиянием геологических факторов, то есть смешивались с испарениями, выделявшимися той или другой планетой.

Остановившись на этой точке зрения, я больше не стал колебаться. Предполагая, что всюду на своем пути найду атмосферу, в основных чертах сходную с земной, я надеялся, что мне удастся с помощью остроумного аппарата господина Гримма сгустить ее в достаточной степени, чтобы дышать. Таким образом, главное препятствие для полета на луну устранялось. Я затратил немало труда и изрядную сумму денег на покупку и усовершенствование аппарата и не сомневался, что он успешно выполнит свое назначение, лишь бы путешествие не затянулось. Это соображение заставляет меня вернуться к вопросу о возможной скорости такого путешествия.

http://www.computerra.ru/103917/

[Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 29 июля 2014

Мультитулы традиционно считаются инструментами для мужчин, однако дизайнер Яков Голдберг (Yaacov Goldberg) [создал](http://gizmodo.com/a-multi-function-clip-that-hides-a-toolbox-in-your-hair-1611005617) абсолютно женский вариант многофункциональной заколки под названием Leatherdos. Немного модифицированный зажим для волос сочетает в себе сразу несколько полезных инструментов.


Размеры Leatherdos всего 6х2,4х1,2 см. В широкой части заколки находится шестигранник, который служит отверткой, в наконечнике расположена еще одна плоская отвёртка для мелких шурупов, например, для таких, которые обычно располагаются в очках. Так же Leatherdos можно использовать для резки фруктов, в качестве прищепки, небольшой линейки и как мини-пилу для ниток и нетолстых веревок.


Цена заколки-мультитула -- всего 9 долларов 99 центов. Не так уж и много за аргумент в пользу «слабого» пола.

http://www.computerra.ru/104158/

[Инновации](http://www.computerra.ru/innovations/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 31 июля 2014

Сегодня крупные компании не только развивают ключевые технологии, соревнуются в инновациях, но и пытаются творить будущее в глобальных масштабах. За последние годы представители Google анонсировали несколько долгосрочных инициатив в самых разных сферах. Свободный доступ в интернет для всех (Loon), возобновляемые источники энергии (Mankani), автомобили с автопилотом (SDC) и другие. Пополнением в секретной серии «X» стала программа Baseline, меняющая представление о сборе и анализе медицинских данных. Участники программы [связывают](arstechnica.com/business/2014/07/google-xs-baseline-study-applies-big-data-techniques-to-healthcare/) с ней надежды на реформацию здравоохранения и считают важным шагом навстречу персонализированной медицине.

Как и любой многолетний проект, Google Baseline будет проходить в несколько этапов. На первом из них требуется составить родословную, собрать генетические данные, функциональные и биохимические показатели многих людей для того, чтобы построить идеальный образ здорового человека. Это требуется для получения эталона без поправок на распространённость различных отклонений. Вплоть до сегодняшнего дня понятие нормы в медицине формировалось на основе среднестатистических показателей, которые в целом ухудшаются год от года.


Google Baseline станет первым масштабным проектом компании в здравоохранении (изображение: wired.it).

Техносфера часто играет с людьми дурную шутку. С каждым годом к пользователям предъявляется всё меньше требований, и всё больше людей стремительно утрачивает навыки делать элементарные вещи без помощи своих гаджетов. Из-за пренебрежения техникой безопасности страдает и здоровье – появляются специфические расстройства, а критерии нормы периодически пересматриваются в сторону снижения планки. Вместе с тем, мобильные устройства и носимую электронику можно превратить в электронного доктора или личного тренера, заставив их постоянно работать над улучшением здоровья их владельца.

На базовом уровне для этого требуется не так уж много: достаточно регистрировать основные показатели, а затем сравнивать их с эталоном и друг с другом для оценки динамики. Первый метод подскажет, на что следует обратить внимание в первую очередь, а второй поможет определить особенности реакции на физическую нагрузку, определённую еду и образ жизни в целом.


Презентация платформы Google Fit (фото: androidheadlines.com).

План Google состоит в том, чтобы [собрать](http://www.theverge.com/2014/7/28/5943999/googles-perfect-human-project-isnt-evil-its-business) воедино как можно больше объективных данных о состоянии здоровья людей и подвергнуть их всестороннему анализу. Это поможет выявлять многие нарушения ещё на субклиническом этапе и предотвратить развитие тяжёлых нарушений.

В медицине давно декларируется важность профилактики, но по своей сути вся система здравоохранения работает сейчас постфактум. Сначала у человека появляются первые признаки заболевания, затем он обращается к врачу, проходит диагностику и начинает лечение. Хорошо ещё, если перечисленные этапы будут проходить именно в этой последовательности.

Большинство используемых сегодня в клинической практике биомаркеров и признаков заболеваний обнаруживаются уже на поздних стадиях, поскольку основная масса таких исследований проводится на пациентах с установленным и подтверждённым диагнозом.

Между тем, регулярный мониторинг базовых показателей жизнедеятельности всё шире используется в медицинской практике. Поначалу непрерывный контроль применяли в реанимации и палатах интенсивной терапии, затем появились портативные датчики пульса, оптические сенсоры, определяющие оксигенацию крови, носимые приборы для непрерывной регистрации ЭКГ, портативные глюкометры, электронные термометры и автоматические измерители артериального давления.

Сегодня часть этих задач могут выполнять различные гаджеты для фитнеса, «умная» спортивная одежда с вшитыми датчиками и часы, подключаемые к смартфону по Bluetooth. С их помощью можно отслеживать частоту дыхания и сердечных сокращений, измерять температуру и контролировать общую физическую нагрузку. Список возможностей постоянно расширяется благодаря появлению новых датчиков и более широкому внедрению гибкой электроники. Над этим направлением в Google активно работает группа Х Life Sciences.


Google может собирать данные при помощи фитнес-гаджетов сторонних производителей (фото: slashgear.com).

По данным аналитиков Freedonia Group, через три года индустрия здравоохранения в мире может достигнуть экономических показателей на уровне $10,8 трлн в год. Google только делает в этой сфере первые шаги, но львиная доля представленных на рынке фитнес-гаджетов уже использует ОС Android, так что для корпорации сложилась крайне удачная ситуация. Её позиции укрепляет и тот факт, что осенью прошлого года руководство Google учредило дочернюю компанию Calico, которая занимается исследованиями механизмов старения с целью найти способы увеличить продолжительность и качество жизни людей.

В какой-то момент Apple слегка опередила Google и другие фирмы в планах по использованию смартфонов для контроля состояния здоровья и повышения качества тренировок. iTunes заполнили приложения для учёта спортивных достижений, подсчёта калорий и даже планирования беременности. В июне Apple объявила о партнерстве с Epic – одним из крупнейших агрегаторов электронных медицинских записей в США. С такой поддержкой Apple будет проще разрабатывать уникальные приложения для обработки данных от фитнес-трекеров и собственных датчиков iPhone. Лучшие возможности заботиться о здоровье могут стать именно теми причинами, по которым люди предпочтут одну модель смартфона другой.

Пока Google не может похвастаться доступом к богатой статистике. На первом этапе участие в программе примут всего 175 добровольцев. Они предоставили образцы ДНК, собственных тканей и регулярно сдают на анализ биологические жидкости. В целях повышения приватности все данные деперсонализируются на конечном этапе.

Примечательно, что помимо традиционного набора биологических образцов собираются и слёзы волонтёров. Это требуется для доработки другого проекта – контактных линз с [функцией](http://www.computerra.ru/92010/google-sozdayot-bionicheskie-kontaktnyie-linzyi/) глюкометра. В дальнейшем он станет частью программы Google Baseline. Основная проблема здесь в том, что ирританты и другие раздражители влияют на результат исследования. Поэтому стимуляция слезоточивыми веществами не используется, а как заставляют рыдать добровольцев – большой секрет.


Контактная линза, определяющая уровень глюкозы в слёзной жидкости (фото: tnwcdn.com).

Сейчас работа над проектом Baseline находится преимущественно в ведении доктора Эндрю Конрада (Andrew Conrad). Он известен как молекулярный биолог, разработавший дешевые методы контроля качества донорской крови и выявления в них вируса иммунодефицита человека. Конрад стал работать на Google в марте прошлого года. Сейчас под его руководством трудится целый отдел, в котором он собрал более семидесяти экспертов в различных областях медицины.

«Умение подмечать детали всегда было ключом к решению проблем в любой сложной системе, – говорит доктор Конрад в интервью The Wall Street Journal. – Если мы действительно хотим быть проактивными, то для этого требуется знать, как выглядит идеально работающий организм».

Как [отмечает](online.wsj.com/articles/google-to-collect-data-to-define-healthy-human-1406246214) Эндрю Конрад, реализовать подобный проект раньше не было ни технических, ни экономических возможностей. За последние десять лет стоимость секвенирования генома одного пациента снизилась в сто тысяч раз, а процедура стала выполняться примерно во столько же раз быстрее.


Доктор Конрад в лаборатории Google X Life Sciences (фото: Google).

«Следует понимать, что это не софтверный проект, на который отпущен год или два и требуется чёткое обоснование инвестиций. Раньше нам приходилось аргументировать возможностью лечения рака и другими отдалёнными перспективами. Сейчас мы не делаем таких заявлений».

Сооснователь Google Ларри Пейдж часто говорил, что хочет использовать вычислительные мощности компании для обработки медицинских записей методами анализа «больших данных». Такой подход поможет выявить биомаркеры заболеваний и неявные взаимосвязи. Сделать это прямо сейчас мешают законы, регулирующие доступ к такой информации. Единственный выход обойти их – создать собственную базу, в которую люди добровольно разрешат добавить сведения о состоянии их здоровья.

На это требуется время, которое было упущено в патентных спорах и прочей бюрократии. Наверстать упущенное помогут специалисты из Университета Дьюка и Стэнфордского университета, готовые привлечь к программе тысячи людей. Они возьмут на себя часть задач по сбору данных и контролю соответствия процедуры принятым стандартам медицинских исследований, а также сформируют этический комитет.

В отличие от других проектов Google X, Baseline не будет предлагаться как самостоятельный продукт или услуга. Это научно-практическая инициатива, но её результаты косвенно будут использоваться во всех разработках компании.

Известно, что воздушные шары в первые минуты взлета поднимаются сравнительно медленно. Быстрота подъема всецело зависит от разницы между плотностью атмосферного воздуха и газа, наполняющего шар. Если принять в расчет это обстоятельство, то покажется совершенно невероятным, чтобы скорость восхождения могла увеличиться в верхних слоях атмосферы, плотность которых быстро уменьшается. С другой стороны, я не знаю ни одного отчета о воздушном путешествии, в котором бы сообщалось об уменьшении скорости но мере подъема; а между тем она, несомненно, должна бы была уменьшаться — хотя бы вследствие просачиванья газа сквозь оболочку шара, покрытую обыкновенным лаком, — не говоря о других причинах. Одна эта потеря газа должна бы тормозить ускорение, возникающее в результате удаления шара от центра земли. Имея в виду все эти обстоятельства, я полагал, что если только найду на моем пути среду, о которой упоминал выше, и если эта среда в основных своих свойствах будет представлять собой то самое, что мы называем атмосферным воздухом, то степень ее разрежения не окажет особого влияния — то есть не отразится на быстроте моего взлета, — так как по мере разрежения среды станет соответственно разрежаться и газ внутри шара (для предотвращения разрыва оболочки я могу выпускать его по мере надобности с помощью клапана); в то же время, оставаясь тем, что он есть, газ всегда окажется относительно легче, чем какая бы то ни была смесь азота с кислородом. Таким образом, я имел основание надеяться — даже, собственно говоря, быть почти уверенным, — что ни в какой момент моего взлета мне не придется достигнуть пункта, в котором вес моего огромного шара, заключенного в нем газа, корзины и ее содержимого превзойдет вес вытесняемого ими воздуха. А только это последнее обстоятельство могло бы остановить мое восхождение. Но если даже я и достигну такого пункта, то могу выбросить около трехсот фунтов балласта и других материалов. Тем временем сила тяготения будет непрерывно уменьшаться пропорционально квадратам расстояний, а скорость полета увеличиваться в чудовищной прогрессии, так что в конце концов я попаду в сферу, где земное притяжение уступит место притяжению луны.

Еще одно обстоятельство несколько смущало меня. Замечено, что при подъеме воздушного шара на значительную высоту воздухоплаватель испытывает, помимо затрудненного дыхания, ряд болезненных ощущений, сопровождающихся кровотечением из носа и другими тревожными признаками, которые усиливаются по мере подъема[10]. Это обстоятельство наводило на размышления весьма неприятного свойства. Что, если эти болезненные явления будут все усиливаться и окончатся смертью? Однако я решил, что этого вряд ли следует опасаться. Ведь их причина заключается в постепенном уменьшении обычного атмосферного давления на поверхность тела и в соответственном расширении поверхностных кровяных сосудов — а не в расстройстве органической системы, как при затрудненном дыхании, вызванном тем, что разреженный воздух по своему химическому составу недостаточен для обновления крови в желудочках сердца. Оставив в стороне это недостаточное обновление крови, я не вижу, почему бы жизнь не могла продолжаться даже в вакууме, так как расширение и сжатие груди, называемое обычно дыханием, есть чисто мышечное явление и вовсе не следствие, а причина дыхания. Словом, я рассудил, что когда тело привыкнет к недостаточному атмосферному давлению, болезненные ощущения постепенно уменьшатся, а я пока что уж как-нибудь перетерплю, здоровье у меня железное.

Таким образом, я, с позволения ваших превосходительств, подробно изложил некоторые — хотя далеко не все — соображения, которые легли в основу моего плана путешествия на луну. А теперь возвращусь к описанию результатов моей попытки — с виду столь безрассудной и, во всяком случае, единственной в летописях человечества.

Достигнув уже упомянутой высоты в три и три четверти мили, я выбросил из корзины горсть перьев и убедился, что шар мой продолжает подниматься с достаточной быстротой и, следовательно, пока нет надобности выбрасывать балласт. Я был очень доволен этим обстоятельством, так как хотел сохранить как можно больше тяжести, не зная наверняка, какова степень притяжения луны и плотность лунной атмосферы. Пока я не испытывал никаких болезненных ощущений, дышал вполне свободно и не чувствовал ни малейшей головной боли. Кошка расположилась на моем пальто, которое я снял, и с напускным равнодушием поглядывала на голубей. Голуби, которых я привязал за ноги, чтобы они не улетели, деловито клевали зерна риса, насыпанные на дно корзины. В двадцать минут седьмого высотомер показал высоту в 26400 футов, то есть пять с лишним миль. Простор, открывавшийся подо мною, казался безграничным. На самом деле, с помощью сферической тригонометрии нетрудно вычислить, какую часть земной поверхности я мог охватить взглядом. Ведь выпуклая поверхность сегмента шара относится ко всей его поверхности, как обращенный синус сегмента к диаметру шара. В данном случае обращенный синус — то есть, иными словами, толщина сегмента, находившегося подо мною, почти равнялась расстоянию, на котором я находился от земли, или высоте пункта наблюдения; следовательно, часть земной поверхности, доступная моему взору, выражалась отношением пяти миль к восьми тысячам. Иными словами, я видел одну тысячешестисотую часть всей земной поверхности. Море казалось гладким, как зеркало, хотя в зрительную трубку я мог убедиться, что волнение на нем очень сильное. Корабль давно исчез в восточном направлении. Теперь я по временам испытывал жестокую головную боль, в особенности за ушами, хотя дышал довольно свободно. Кошка и голуби чувствовали себя, по-видимому, как нельзя лучше.

Без двадцати минут семь мой шар попал в слой густых облаков, которые причинили мне немало неприятностей, повредив сгущающий аппарат и промочив меня до костей. Это была, без сомнения, весьма странная встреча: я никак не ожидал, что подобные облака могут быть на такой огромной высоте. Все же я счел за лучшее выбросить два пятифунтовых мешка с балластом, оставив про запас сто шестьдесят пять фунтов. После этого я быстро выбрался из облаков и убедился, что скорость подъема значительно возросла. Спустя несколько секунд после того, как я оставил под собой облако, молния прорезала его с одного конца до другого, и все оно вспыхнуло, точно груда раскаленного угля. Напомню, что это происходило при ясном дневном свете. Никакая фантазия не в силах представить себе великолепие подобного явления; случись оно ночью, оно было бы точной картиной ада. Даже теперь волосы поднялись дыбом на моей голове, когда я смотрел в глубь этих зияющих бездн и мое воображение блуждало среди огненных зал с причудливыми сводами, развалин и пропастей, озаренных багровым, нездешним светом. Я едва избежал опасности. Если бы шар помедлил еще немного внутри облака — иными словами, если бы сырость не заставила меня выбросить два мешка с балластом — последствием могла быть — и была бы, по всей вероятности, — моя гибель. Такие случайности для воздушного шара, может быть, опаснее всего, хотя их обычно не принимают в расчет. Тем временем я оказался уже на достаточной высоте, чтобы считать себя застрахованным от дальнейших приключений в том же роде.

Я продолжал быстро подниматься, и к семи часам высотомер показал высоту не менее девяти с половиной миль. Мне уже становилось трудно дышать, голова мучительно болела, с некоторых пор я чувствовал какую-то влагу на щеках и вскоре убедился, что из ушей у меня течет кровь. Глаза тоже болели; когда я провел по ним рукой, мне показалось, что они вылезли из орбит; все предметы в корзине и самый шар приняли уродливые очертания. Эти болезненные симптомы оказались сильнее, чем я ожидал, и не на шутку встревожили меня. Расстроенный, хорошенько не отдавая себе отчета в том, что делаю, я совершил нечто в высшей степени неблагоразумное: выбросил из корзины три пятифунтовых мешка с балластом. Шар рванулся и перенес меня сразу в столь разреженный слой атмосферы, что результат едва не оказался роковым для меня и моего предприятия. Я внезапно почувствовал припадок удушья, продолжавшийся не менее пяти минут; даже когда он прекратился, я не мог вздохнуть как следует. Кровь струилась у меня из носа, из ушей и даже из глаз. Голуби отчаянно бились, стараясь вырваться на волю; кошка жалобно мяукала и, высунув язык, металась туда и сюда, точно проглотила отраву. Слишком поздно поняв свою ошибку, я пришел в отчаяние. Я ожидал неминуемой и близкой смерти. Физические страдания почти лишили меня способности предпринять что-либо для спасения своей жизни, мозг почти отказывался работать, а головная боль усиливалась с каждой минутой. Чувствуя близость обморока, я хотел было дернуть веревку, соединенную с клапаном, чтобы спуститься на землю, — как вдруг вспомнил о том, что я проделал с кредиторами, и о вероятных последствиях, ожидающих меня в случае возвращения на землю. Это воспоминание остановило меня. Я лег на дно корзины и постарался собраться с мыслями. Это удалось мне настолько, что я решил пустить себе кровь. За неимением ланцета я произвел эту операцию, открыв вену на левой руке с помощью перочинного ножа. Как только потекла кровь, я почувствовал большое облегчение, а когда вышло с полчашки, худшие из болезненных симптомов совершенно исчезли. Все ж я не решился встать и, кое-как забинтовав руку, пролежал еще о четверть часа. Наконец я поднялся; оказалось, что все болезненные ощущения, преследовавшие меня в течение последнего часа, исчезли. Только дыхание было по-прежнему затруднено, и я понял, что вскоре придется прибегнуть к конденсатору. Случайно взглянув на кошку, которая снова улеглась на пальто, я увидел, к своему крайнему изумлению, что во время моего припадка она разрешилась тремя котятами. Этого прибавления пассажиров я отнюдь не ожидал, но был им очень доволен: оно давало мне возможность проверить гипотезу, которая более чем что-либо другое повлияла на мое решение. Я объяснял болезненные явления, испытываемые воздухоплавателем на известной высоте, привычкой к определенному давлению атмосферы около земной поверхности. Если котята будут страдать в такой же степени, как мать, то моя теория, видимо, ошибочна, если же нет — она вполне подтвердится.

К восьми часам я достиг семнадцати миль над поверхностью земли. Очевидно, скорость подъема возрастала, и если бы даже я не выбросил балласта, то заметил бы это ускорение, хотя, конечно, оно не совершилось бы так быстро. Жестокая боль в голове и ушах по временам возвращалась; иногда текла из носа кровь; но, в общем, страдания мои были гораздо незначительнее, чем я ожидал. Только дышать становилось все труднее, и каждый вздох сопровождался мучительными спазмами в груди. Я распаковал аппарат для конденсации воздуха и принялся налаживать его.

С этой высоты на землю открывался великолепный вид. К западу, к северу и к югу, насколько мог охватить глаз, расстилалась бесконечная гладь океана, приобретавшая с каждой минутой все более яркий голубой оттенок. Вдали, на востоке, вырисовывалась Великобритания, все атлантическое побережье Франции и Испании и часть северной окраины Африканского материка. Подробностей, разумеется, не было видно, и самые пышные города точно исчезли с лица земли.

Больше всего удивила меня кажущаяся вогнутость земной поверхности. Я, напротив, ожидал, что по мере подъема она будет представать мне все более выпуклой; но, подумав немного, сообразил, что этого не могло быть. Перпендикуляр, опущенный из пункта моего наблюдения к земной поверхности, представлял бы собой один из катетов прямоугольного треугольника, основание которого простиралось до горизонта, а гипотенуза — от горизонта к моему шару. Но высота, на которой я находился, была ничтожна сравнительно с пространством, которое я мог обозреть. Иными словами, основание и гипотенуза упомянутого треугольника были бы так велики сравнительно с высотою, что могли бы считаться почти параллельными линиями. Поэтому горизонт для аэронавта остается всегда на одном уровне с корзиной. Но точка, находящаяся под ним внизу, кажется отстоящей и действительно отстоит на огромное расстояние — следовательно, ниже горизонта. Отсюда — впечатление вогнутости, которое и останется до тех пор, пока высота не достигнет такого отношения к диаметру видимого пространства, при котором кажущаяся параллельность основания и гипотенузы исчезнет.

Так как голуби все время жестоко страдали, я решил выпустить их. Сначала я отвязал одного — серого крапчатого красавца — и посадил на обруч сетки. Он очень забеспокоился, жалобно поглядывал кругом, хлопал крыльями, ворковал, но не решался вылететь из корзины. Тогда я взял его и отбросил ярдов на пять-шесть от шара. Однако он не полетел вниз, как я ожидал, а изо всех сил устремился обратно к шару, издавая резкие, пронзительные крики. Наконец ему удалось вернуться на старое место, но, едва усевшись на обруч, он уронил головку на грудь и упал мертвым в корзину. Другой был счастливее. Чтобы предупредить его возвращение, я изо всех сил швырнул его вниз и с радостью увидел, что он продолжает спускаться, быстро, легко и свободно взмахивая крыльями. Вскоре он исчез из вида и, не сомневаюсь, благополучно добрался до земли. Кошка, по-видимому, оправившаяся от своего припадка, с аппетитом съела мертвого голубя и улеглась спать. Котята были живы и не обнаруживали пока ни малейших признаков заболевания.

В четверть девятого, испытывая почти невыносимые страдания при каждом затрудненном вздохе, я стал прилаживать к корзине аппарат, составлявший часть конденсатора. Он требует, однако, более подробного описания. Ваши превосходительства благоволят заметить, что целью моею было защитить себя и корзину как бы барьером от разреженного воздуха, который теперь окружал меня, с тем чтобы ввести внутрь корзины нужный для дыхания конденсированный воздух. С этой целью я заготовил плотную, совершенно непроницаемую, но достаточно эластичную каучуковую камеру в виде мешка. В этот мешок поместилась вся моя корзина, то есть он охватывал ее дно и края до верхнего обруча, к которому была прикреплена сетка. Оставалось только стянуть края наверху, над обручем, то есть просунуть эти края между обручем и сеткой. Но если отделить сетку от обруча, чтобы пропустить края мешка, — на чем будет держаться корзина? Я разрешил это затруднение следующим образом: сетка не была наглухо соединена с обручем, а прикреплена посредством петель. Я снял несколько петель, предоставив корзине держаться на остальных, просунул край мешка над обручем и снова пристегнул петли, — не к обручу, разумеется, оттого что он находился под мешком, а к пуговицам на мешке, соответствовавшим петлям и пришитым фута на три ниже края; затем отстегнул еще несколько петель, просунул еще часть мешка и снова пристегнул петли к пуговицам. Таким образом, мне мало-помалу удалось пропустить весь верхний край мешка между обручем и сеткой. Понятно, что обруч опустился в корзину, которая со всем содержимым держалась теперь только на пуговицах. На первый взгляд это грозило опасностью — но лишь на первый взгляд: пуговицы были не только очень прочны сами по себе, но и посажены так тесно, что на каждую приходилась лишь незначительная часть всей тяжести. Если бы корзина с ее содержимым была даже втрое тяжелее, меня это ничуть бы не беспокоило. Я снова приподнял обруч и прикрепил его почти на прежней высоте с помощью трех заранее приготовленных перекладин. Это я сделал для того, чтобы мешок оставался наверху растянутым и нижняя часть сетки не изменила своего положения. Теперь оставалось только закрыть мешок, что я и сделал без труда, собрав складками его верхний край и стянув их туго-натуго при помощи устойчивого вертлюга.

В боковых стенках мешка были сделаны три круглые окошка с толстыми, но прозрачными стеклами, сквозь которые я мог смотреть во все стороны по горизонтали. Такое же окошко находилось внизу и соответствовало небольшому отверстию в дне корзины: сквозь него я мог смотреть вниз. Но вверху нельзя было устроить такое окно, ибо верхний, стянутый, край мешка был собран складками. Впрочем, в этом окне и надобности не было, так как шар все заслонил бы собою.

Под одним из боковых окошек, примерно на расстоянии фута, имелось отверстие дюйма в три диаметром; а в отверстие было вставлено медное кольцо с винтовыми нарезками на внутренней поверхности. В это кольцо ввинчивалась трубка конденсатора, помещавшегося, само собою разумеется, внутри каучуковой камеры. Через эту трубку разреженный воздух втягивался с помощью вакуума, образовавшегося в аппарате, сгущался и проходил в камеру. Повторив эту операцию несколько раз, можно было наполнить камеру воздухом, вполне пригодным для дыхания. Но в столь тесном помещении воздух, разумеется, должен был быстро портиться вследствие частого соприкасания с легкими и становиться не пригодным для дыхания. Тогда его можно было выбрасывать посредством небольшого клапана на дне мешка; будучи более тяжелым, этот воздух быстро опускался вниз, рассеиваясь в более легкой наружной атмосфере. Из опасения создать полный вакуум в камере при выпускании воздуха, очистка последнего никогда не производилась сразу, а лишь постепенно. Клапан открывался секунды на две — на три, потом замыкался, и так — несколько раз, пока конденсатор не заменял вытесненный воздух запасом нового. Ради опыта я положил кошку и котят в корзиночку, которую подвесил снаружи к пуговице, находящейся подле клапана; открывая клапан, я мог кормить кошек по мере надобности. Я сделал это раньше, чем затянул камеру, с помощью одного из упомянутых выше шестов, поддерживавших обруч. Как только камера наполнилась сконденсированным воздухом, шесты и обруч оказались излишними, ибо, расширяясь, внутренняя атмосфера и без них растягивала каучуковый мешок.

Когда я приладил все эти приборы и наполнил камеру, было всего без десяти минут девять. Все это время я жестоко страдал от недостатка воздуха и горько упрекал себя за небрежность, или скорее за безрассудную смелость, побудившую меня отложить до последней минуты столь важное дело. Но, когда наконец все было готово, я тотчас почувствовал благотворные последствия своего изобретения. Я снова дышал легко и свободно, — да и почему бы мне не дышать? К моему удовольствию и удивлению, жестокие страдания, терзавшие меня до сих пор, почти совершенно исчезли. Осталось только ощущение какой-то раздутости или растяжения в запястьях, лодыжках и гортани. Очевидно, мучительные ощущения, вызванные недостаточным атмосферным давлением, давно прекратились, а болезненное состояние, которое я испытывал в течение последних двух часов, происходило только вследствие затрудненного дыхания.

В сорок минут девятого, то есть незадолго до того, как я затянул отверстие мешка, ртуть опустилась до нижнего уровня в высотомере. Я находился на высоте 132000 футов, то есть двадцати пяти миль, и, следовательно, мог обозревать не менее одной триста двадцатой всей земной поверхности. В девять часов я снова потерял из виду землю на востоке, заметив при этом, что шар быстро несется в направлении норд-норд-вест. Расстилавшийся подо мною океан все еще казался вогнутым; впрочем, облака часто скрывали его от меня.

В половине десятого я снова выбросил из корзины горсть перьев. Они не полетели, как я ожидал, но упали, как пуля, — всей кучей, с невероятною быстротою, — и в несколько секунд исчезли из виду. Сначала я не мог объяснить себе это странное явление; мне казалось невероятным, чтобы быстрота подъема так страшно возросла. Но вскоре я сообразил, что разреженная атмосфера уже не могла поддерживать перья, — они действительно упали с огромной быстротой; и поразившее меня явление обусловлено было сочетанием скорости падения перьев со скоростью подъема моего шара.

Часам к десяти мне уже нечего было особенно наблюдать. Все шло исправно; быстрота подъема, как мне казалось, постоянно возрастала, хотя я не мог определить степень этого возрастания. Я не испытывал никаких болезненных ощущений, а настроение духа было бодрее, чем когда-либо после моего вылета из Роттердама! Я коротал время, осматривая инструменты и обновляя воздух в камере. Я решил повторять это через каждые сорок минут — скорее для того, чтобы предохранить свой организм от возможных нарушений его деятельности, чем по действительной необходимости. В то же время я невольно уносился мыслями вперед. Воображение мое блуждало в диких, сказочных областях луны, необузданная фантазия рисовала мне обманчивые чудеса этого призрачного и неустойчивого мира. То мне мерещились дремучие вековые леса, крутые утесы, шумные водопады, низвергавшиеся в бездонные пропасти. То я переносился в пустынные просторы, залитые лучами полуденного солнца, куда ветерок не залетал от века, где воздух точно окаменел и всюду, куда хватает глаз, расстилаются луговины, поросшие маком и стройными лилиями, безмолвными, словно оцепеневшими. То вдруг являлось передо мною озеро, темное, неясное, сливавшееся вдали с грядами облаков. Но не только эти картины рисовались моему воображению. Мне рисовались ужасы, один другого грознее и причудливее, и даже мысль об их возможности потрясала меня до глубины души. Впрочем, я старался не думать о них, справедливо полагая, что действительные и осязаемые опасности моего предприятия должны поглотить все мое внимание.

В пять часов пополудни, обновляя воздух в камере, я заглянул в корзину с кошками. Мать, по-видимому, жестоко страдала, несомненно, вследствие затрудненного дыхания; но котята изумили меня. Я ожидал, что они тоже будут страдать, хотя и в меньшей степени, чем кошка, что подтвердило бы мою теорию насчет нашей привычки к известному атмосферному давлению. Оказалось, однако, — чего я вовсе не ожидал, — что они совершенно здоровы, дышат легко и свободно и не обнаруживают ни малейших признаков какого-либо органического расстройства. Я могу объяснить это явление, только расширив мою теорию и предположив, что крайне разреженная атмосфера не представляет (как я вначале думал) со стороны ее химического состава никакого препятствия для жизни и существо, родившееся в такой среде, будет дышать в ней без всякого труда, а попавши в более плотные слои по соседству с землей, испытает те же мучения, которым я подвергался так недавно. Очень сожалею, что вследствие несчастной случайности я потерял эту кошачью семейку и не мог продолжать свои опыты. Просунув чашку с водой для старой кошки в отверстие мешка, я зацепил рукавом за шнурок, на котором висела корзинка, и сдернул его с пуговицы. Если бы корзинка с кошками каким-нибудь чудом испарилась в воздухе — она не могла бы исчезнуть с моих глаз быстрее, чем сейчас. Не прошло положительно и десятой доли секунды, как она уже скрылась со всеми своими пассажирами. Я пожелал им счастливого пути, но, разумеется, не питал никакой надежды, что кошка или котята останутся в живых, дабы рассказать о своих бедствиях.

В шесть часов значительная часть земли на востоке покрылась густою тенью, которая быстро надвигалась, так что в семь без пяти минут вся видимая поверхность земли погрузилась в ночную тьму. Но долго еще после этого лучи заходящего солнца освещали мой шар; и это обстоятельство, которое, конечно, можно было предвидеть заранее, доставляло мне большую радость. Значит, я и утром увижу восходящее светило гораздо раньше, чем добрые граждане Роттердама, несмотря на более восточное положение этого города, и, таким образом, буду пользоваться все более и более продолжительным днем соответственно с высотой, которой буду достигать. Я решил вести дневник моего путешествия, отмечая дни через каждые двадцать четыре часа и не принимая в расчет ночей.

В десять часов меня стало клонить ко сну, и я решил было улечься, но меня остановило одно обстоятельство, о котором я совершенно забыл, хотя должен был предвидеть его заранее. Если я засну, кто же будет накачивать воздух в камеру? Дышать в ней можно было самое большее час; если продлить этот срок даже на четверть часа, последствия могли быть самые гибельные. Затруднение это очень смутило меня, и хотя мне едва ли поверят, но, несмотря на преодоление стольких опасностей, я готов был отчаяться перед новым, потерял всякую надежду на исполнение моего плана и уже подумывал о спуске. Впрочем, то было лишь минутное колебание. Я рассудил, что человек — верный раб привычек, и многие мелочи повседневной жизни только кажутся ему существенно важными, а на самом деле они сделались такими единственно в результате привычки. Конечно, я не мог обойтись без сна, но что мешало мне приучить себя просыпаться через каждый час в течение всей ночи? Для полного обновления воздуха достаточно было пяти минут. Меня затруднял только способ, каким я буду будить себя в надлежащее время. Правду сказать, я долго ломал себе голову над разрешением этого вопроса. Я слышал, что студенты прибегают к такому приему: взяв в руку медную пулю, держат ее над медным тазиком; и, если студенту случится задремать над книгой, пуля падает, и ее звон о тазик будит его. Но для меня подобный способ вовсе не годился, так как я не намерен был бодрствовать все время, а хотел лишь просыпаться через определенные промежутки времени. Наконец я придумал приспособление, которое при всей своей простоте показалось мне в первую минуту открытием не менее блестящим, чем изобретение телескопа, паровой машины или даже книгопечатания.

Необходимо заметить, что на той высоте, которой я достиг в настоящее время, шар продолжал подниматься без толчков и отклонений, совершенно равномерно, так что корзина не испытывала ни малейшей тряски. Это обстоятельство явилось как нельзя более кстати для моего изобретения. Мой запас воды помещался в бочонках, по пяти галлонов каждый, они были выстроены вдоль стенки корзины. Я отвязал один бочонок и, достав две веревки, натянул их поперек корзины вверху, на расстоянии фута одну от другой, так что они образовали нечто вроде полки. На эту полку я взгромоздил бочонок, положив его горизонтально. Под бочонком, на расстоянии восьми дюймов от веревок и четырех футов от дна корзины, прикрепил другую полку, употребив для этого тонкую дощечку, единственную, имевшуюся у меня в запасе. На дощечку поставил небольшой глиняный кувшинчик. Затем провертел дырку в стенке бочонка над кувшином и заткнул ее втулкой из мягкого дерева. Вдвигая и выдвигая втулку, я наконец установил ее так, чтобы вода, просачиваясь сквозь отверстие, наполняла кувшинчик до краев за шестьдесят минут. Рассчитать это было нетрудно, проследив, какая часть кувшина наполняется в известный промежуток времени. Остальное понятно само собою. Я устроил себе постель на дне корзины так, чтобы голова приходилась под носиком кувшина. Ясно, что по истечении часа вода, наполнив кувшин, должна была выливаться из носика, находившегося несколько ниже его краев. Ясно также, что, орошая лицо мое с высоты четырех футов, вода должна была разбудить меня, хотя бы я заснул мертвым сном.

Было уже одиннадцать часов, когда я покончил с устройством этого будильника. Затем я немедленно улегся спать, вполне положившись на мое изобретение. И мне не пришлось разочароваться в нем. Точно через каждые шестьдесят минут я вставал, разбуженный моим верным хронометром, выливал из кувшина воду обратно в бочонок и, обновив воздух с помощью конденсатора, снова укладывался спать. Эти регулярные перерывы в сне беспокоили меня даже меньше, чем я ожидал. Когда я встал утром, было уже семь часов, и солнце поднялось на несколько градусов над линией горизонта.

3 апреля. Я убедился, что мой шар находится на огромной высоте, так как выпуклость земли была теперь ясно видна. Подо мной, в океане, можно было различить скопление каких-то темных пятен — без сомнения, острова. Небо над головой казалось агатово-черным, звезды блистали; они стали видны с первого же дня моего полета. Далеко по направлению к северу я заметил тонкую белую, ярко блестевшую линию, или полоску, на краю неба, в которой не колеблясь признал южную окраину полярных льдов. Мое любопытство было сильно возбуждено, так как я рассчитывал, что буду лететь гораздо дальше к северу и, может быть, окажусь над самым полюсом, Я пожалел, что огромная высота, на которой я находился, не позволит мне осмотреть его как следует. Но все-таки я мог заметить многое.

В течение дня не случилось ничего особенного. Все мои приборы действовали исправно, и шар поднимался без всяких толчков. Сильный холод заставил меня плотнее закутаться в пальто. Когда земля оделась ночным мраком, я улегся спать, хотя еще много часов спустя вокруг моего шара стоял белый день. Водяные часы добросовестно исполняли свою обязанность, и я спокойно проспал до утра, пробуждаясь лишь для того, чтобы обновить воздух.

4 апреля. Встал здоровым и бодрым и был поражен тем, как странно изменился вид океана. Он утратил свою темно-голубую окраску и казался серовато-белым, притом он ослепительно блестел. Выпуклость океана была видна так четко, что громада воды, находившейся подо мною, точно низвергалась в пучину по краям неба, и я невольно прислушивался, стараясь расслышать грохот этих мощных водопадов. Островов не было видно, потому ли, что они исчезли за горизонтом в юго-восточном направлении, или все растущая высота уже лишала меня возможности видеть их. Последнее предположение казалось мне, однако, более вероятным. Полоса льдов на севере выступала все яснее. Холод не усиливался. Ничего особенного не случилось, и я провел день за чтением книг, которые захватил с собою.

5 апреля. Отмечаю любопытный феномен: солнце взошло, однако вся видимая поверхность земли все еще была погружена в темноту. Но мало-помалу она осветилась, и снова показалась на севере полоса льдов. Теперь она выступала очень ясно и казалась гораздо темнее, чем воды океана. Я, очевидно, приближался к ней, и очень быстро. Мне казалось, что я различаю землю на востоке и на западе, но я не был в этом уверен. Температура умеренная. В течение дня не случилось ничего особенного. Рано лег спать.

6 апреля. Был удивлен, увидев полосу льда на очень близком расстоянии, а также бесконечное ледяное поле, простиравшееся к северу. Если шар сохранит то же направление, то я скоро окажусь над Ледовитым океаном и несомненно увижу полюс. В течение дня я неуклонно приближался ко льдам. К ночи пределы моего горизонта неожиданно и значительно расширились, без сомнения потому, что земля имеет форму сплюснутого сфероида, и я находился теперь над плоскими областями вблизи Полярного круга. Когда наступила ночь, я лег спать, охваченный тревогой, ибо опасался, что предмет моего любопытства, скрытый ночной темнотой, ускользнет от моих наблюдений.

7 апреля. Встал рано и, к своей великой радости, действительно увидел Северный полюс. Не было никакого сомнения, что это именно полюс и он находится прямо подо мною. Но, увы! Я поднялся на такую высоту, что ничего не мог рассмотреть в подробностях. В самом деле, если составить прогрессию моего восхождения на основании чисел, указывавших высоту шара в различные моменты между шестью утра 2 апреля и девятью без двадцати минут утра того же дня (когда высотомер перестал действовать), то теперь, в четыре утра седьмого апреля, шар должен был находиться на высоте не менее 7254 миль над поверхностью океана. (С первого взгляда эта цифра может показаться грандиозной, но, по всей вероятности, она была гораздо ниже действительной.) Во всяком случае, я видел всю площадь, соответствовавшую большому диаметру земли; все северное полушарие лежало подо мною наподобие карты в ортографической проекции, и линия экватора образовывала линию моего горизонта. Итак, ваши превосходительства без труда поймут, что лежавшие подо мною неизведанные области в пределах Полярного круга находились на столь громадном расстоянии и в столь уменьшенном виде, что рассмотреть их подробно было невозможно. Все же мне удалось увидеть кое-что замечательное. К северу от упомянутой линии, которую можно считать крайней границей человеческих открытий в этих областях, расстилалось сплошное, или почти сплошное, поле. Поверхность его, будучи вначале плоской, мало-помалу понижалась, принимая заметно вогнутую форму, и завершалась у самого полюса круглой, резко очерченной впадиной. Последняя казалась гораздо темнее остального полушария и была местами совершенно черного цвета. Диаметр впадины соответствовал углу зрения в шестьдесят пять секунд. Больше ничего нельзя было рассмотреть. К двенадцати часам впадина значительно уменьшилась, а в семь пополудни я потерял ее из вида: шар миновал западную окраину льдов и несся по направлению к экватору.

8 апреля. Видимый диаметр земли заметно уменьшился, окраска совершенно изменилась. Вся доступная наблюдению площадь казалась бледно-желтого цвета различных оттенков, местами блестела так, что больно было смотреть. Кроме того, мне сильно мешала насыщенная испарениями плотная земная атмосфера; я лишь изредка видел самую землю в просветах между облаками. В течение последних сорока восьми часов эта помеха давала себя чувствовать в более или менее сильной степени, а при той высоте, которой теперь достиг шар, груды облаков сблизились в поле зрения еще теснее, и наблюдать землю становилось все затруднительнее. Тем не менее я убедился, что шар летит над областью Великих озер в Северной Америке, стремясь к югу, и я скоро достигну тропиков. Это обстоятельство весьма обрадовало меня, так как сулило успех моему предприятию. В самом деле, направление, в котором я несся до сих пор, крайне тревожило меня, так как, продолжая двигаться в том же направлении, я бы вовсе не попал на луну, орбита которой наклонена к эклиптике под небольшим углом в 5°8'48». Странно, что я так поздно уразумел свою ошибку: мне следовало подняться из какого-нибудь пункта в плоскости лунного эллипса.

9 апреля. Сегодня диаметр земли значительно уменьшился, окраска ее приняла более яркий желтый оттенок. Мой шар держал курс на юг, и в девять утра он достиг северной окраины Мексиканского залива.

10 апреля. Около пяти часов утра меня разбудил оглушительный треск, который я решительно не мог себе объяснить. Он продолжался всего несколько мгновений и не походил ни на один из слышанных мною доселе звуков. Нечего и говорить, что я страшно перепугался; в первую минуту мне почудилось, что шар лопнул. Я осмотрел свои приборы, однако все они оказались в порядке. Большую часть дня я провел в размышлениях об этом странном треске, но не мог никак его объяснить. Лег спать крайне обеспокоенный и взволнованный.

11 апреля. Диаметр земли поразительно уменьшился, и я в первый раз заметил значительное увеличение диаметра луны. Теперь приходилось затрачивать немало труда и времени, чтобы сгустить достаточно воздуха, нужного для дыхания.

12 апреля. Странно изменилось направление шара; и хотя я предвидел это заранее, но все-таки обрадовался несказанно. Достигнув двадцатой параллели южного полушария, шар внезапно повернул под острым углом на восток и весь день летел в этом направлении, оставаясь в плоскости лунного эллипса. Достойно замечания, что следствием этой перемены было довольно заметное колебание корзины, ощущавшееся в течение нескольких часов.

13 апреля. Снова был крайне встревожен громким треском, который так меня напугал десятого. Долго думал об этом явлении, но ничего не мог придумать. Значительное уменьшение диаметра земли: теперь его угловая величина лишь чуть побольше двадцати пяти градусов. Луна находится почти у меня над головой, так что я не могу ее видеть. Шар по-прежнему летит в ее плоскости, переместившись несколько на восток.

http://www.computerra.ru/104125/

[IT-рынок](http://www.computerra.ru/it-market/)

автор: [Михаил Ваннах](/author/mvannakh/) 01 августа 2014

Всего лишь чуть больше года назад во время визита в нашу страну Марин Ле Пен обсуждала с отечественными политиками мечту Шарля де Голля (воевавшего в двух мировых войнах в армиях, союзных России) о «d’une Europe des nations “de Brest à Vladivostok”», единой Европе «от Бреста до Владивостока». ([Marine Le Pen de Brest à Vladivostok](http://www.dreuz.info/2013/06/marine-le-pen-de-brest-a-vladivostok/)) Ну а сегодня кажется, что все это было безмерно давно; не в 2013 году, а в году 1913-м, возлюбленном советской статистикой, и воспринимавшимся теми, кто помнил Российскую империю как последний год нормальной жизни…

Да, политические погоды на дворе нынче стоят совсем другие. И европейские экономические издания скрупулезно подсчитывают, во сколько нашей стране обойдутся уже объявленные экономические санкции. ([Possible losses of Russia from sanctions estimated in 100 billion euro](http://rupaper.com/post/32429)) И цифры тут получаются довольно невеселые. Считают, что убытки отечественной экономики уже в 2014 году, пока война санкций не успела еще развернуться во всю мощь, составят 23 миллиарда евро. Ну а в 2015 году ущерб, причиненный санкциями нашей стране, достигнет 75 миллиардов евро.

Итак, в два ближайших года, Запад намерен лишить российскую экономику почти ста миллиардов евро. Более чем 131 млрд. долларов. Без малого – по штуке баксов с носа каждого гражданина страны, включая древних старух в богоугодных заведениях и младенцев в колыбелях. Для сравнения скажем, что весь бюджет РФ на 2014 год составляет около 14 трлн. рублей, то есть приблизительно четыреста млрд. долларов. То есть – речь идет о в высшей мере серьезном ущербе!

Конечно, войны – в том числе и экономические – чреваты потерями для обеих сторон. Европейский Совет оценивает потери Европы от санкций в этом году в сорок миллиардов евро против наших убытков в двадцать три миллиарда. То есть для того, что бы отнять у русских одну радужную бумажку, европейцам предстоит отказаться от двух своих. Зато в следующем году они надеются, оставшись без одного собственного евро, лишать нас целого евро и пятидесяти евроцентов… Очень рачительно! (Кто сказал, что анекдот про корову у соседа сложен про русских?..)

Ну, некоторые страны уже заволновались. Особенно – Италия. Нет, ну конечно приятно отказать русским в оборонно-техническом сотрудничестве (хотя, по мнению автора этих строк, в качестве санитарной машины отечественная «буханка» подходит лучше иностранных изысков, прежде всего из-за непревзойденной проходимости…). Но ведь русские тоже могут принципиально посыпать макароны из алтайского зерна алтайским же твердым сыром, и запить это – сугубо в качестве антиоксиданта – бокалом не кьянти, а местного каберне… И дамы за обновками могут смотаться не в Рим, а в Таиланд, где за цену pret-a-porter можно пошить на заказ шелковый костюмчик.

А вот немцы, хоть и говорят, что исполнение санкций поставит под угрозу 350 тысяч рабочих мест в ФРГ, но готовы нести их бремя. Как утверждают социологи из YouGov, на прошлой неделе 53% немцев поддерживало введение экономических санкций против России и замораживание российских активов в западных банках ([MAJORITY OF GERMANS NOW BACK SANCTIONS, ASSET FREEZES AGAINST RUSSIA](http://yougov.co.uk/news/2014/07/23/most-germans-now-back-sanctions-asset-freezes-agai/)). С этим мнением согласен и председатель Восточного комитета немецкой экономики Экхард Кордес, готовый отморозить уши назло бабушке. ([German, Dutch firms ready to take hit from Russia sanctions](http://euobserver.com/foreign/125105))


Так представляет себе санкции против России французская La Jeune Politique!

И понятно, что, несмотря на все демократические механизмы и мощные профсоюзы, мнение тех немецких работяг, кто останется без работы, политиков не интересует. Главное, что фирмы готовы безропотно исполнять решения политиков, даже в ущерб своим доходам и зарплатам своих работников… Так что лучше всего, по принципу расчетов worst case, на «худший случай», исходить из того, что санкции эти – читай, экономическая война – всерьез и надолго. Так что давайте порассуждаем – как они могут повлиять на ИТ-экономику нашей страны.

Для этого попытаемся проранжировать угрозы, выстроить их по росту. И на первом месте всякий, кто связан с бизнесом и непосредственно и крайне опосредованно, должен поставить «стоимость денег», то есть повышение до 8% ключевой ставки Центробанка России. («[Банк России повысил ключевую ставку до 8%](http://top.rbc.ru/economics/25/07/2014/938986.shtml)«) Мера эта в высшей степени вынуждена – финансовый регулятор таким образом пытается справится с нарастающей угрозой инфляции. (Кто этим недоволен, пусть вспомнит, как замечательно жили наши соотечественники во времена гиперинфляции девяностых…)

Но рост ставки Центробанка приводит и к ряду негативных явлений. Прежде всего, бизнес лишается источников дешевого или относительно дешевого кредитования. Ну а стоимость кредитов – особенно в условиях уменьшения внешней конкуренции из-за введения санкций – он постарается перенести на потребителя. Правда, у потребителя и без этого возникнут проблемы – он привык к кредитами, а их стоимость подпрыгнет. А с возвратом кредитов и так проблемы! По [словам](http://www.svoboda.org/content/transcript/25453783.html) финансового омбудсмена Павла Медведева из одиннадцати триллионов рублей, взятых россиянами в долг, процентов восемь просрочены…

И просрочены так, что самые экзотические меры приставов, вроде изъятия у кемеровской пенсионерки золотых зубных коронок, или отъем у жительницы Татарстана двух кошек, ситуацию изменить не могут. Если денег нет – их нет. И все! А круги от этого будут расходиться по всем секторам экономики, в то числе и ИТ. Финансы – это старшая масть! Без денег ни предприятиям, ни просто людям не будет дела до самых новых и самых лучших компьютерных систем и даже сверхмодных гаджетов… А санкции ориентированы на то, чтобы уменьшить объем наших финансовых ресурсов!

Но кроме денег, возможности купить что-либо, нужен еще и доступ к рынкам товаров и услуг, на которых это продается. И вот тут-то наметились проблемы. И – довольно неожиданные. Ну, вот вечнозеленая для компьютерной прессы тема свободного софта и софта с открытым кодом. Кажется, что переход на него служит гарантией независимости. Но это не так. Вот известная версия Linux – Red Hat, достаточно распространенная в нашей стране.


Ну а так – весьма специализированная forex.co…

И вот выясняется, что у ее пользователей могут возникнуть проблемы, в том случае, если их занесли в списки санкций. Вот, полюбуйтесь на [письмо](http://filearchive.cnews.ru/img/cnews/2014/07/25/sanctions_letter_to_partner.pdf), будто бы разосланное из российского представительства компании Red Hat ее российским партнерам. (Ни компания, ни российские партнеры [ни подтвердили, ни опровергли](http://biz.cnews.ru/news/top/index.shtml?2014/07/25/580767) подлинность письма…) Но с двадцатью отечественными компаниями, попавшими в американские санкционные списки, предписано приостановить работу. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Так что становится вполне объяснимым, что Центробанк России намерен создавать технологическая платформу национальной системы платежных карт (НСПК) с нуля. («Комиссия ЦБ решила строить национальную систему платежных карт с нуля») Наработки, имевшиеся ранее, будут использоваться только для обеспечения межхостовых соединений. Создание национальной платежной системы, включая эмиссию карт, намерены завершить в 2015 году.

Решение это, принятое Экспертной комиссией при ЦБ РФ, следует считать абсолютно правильным. В складывающемся внешнеполитическом пасьянсе зависимость от сторонних поставщиков и подателей лицензий и франчиз – недопустима! Характерный пример приведен выше, это поведение компании Red Hat (заставляющий сильно задуматься о том, какой извод «линукса» ставить на службе…). И абсолютно правильно ведет себя Минкомсвязи, предлагающее Apple и SAP добровольно раскрыть исходные коды своего программного обеспечения, эксплуатируемого в России. (Минкомсвязи предлагает Apple и SAP раскрыть исходные коды программ)

Но все это – условия необходимые, но не достаточные для безопасности и стабильности отрасли. Раскрытие кода – штука хорошая (Microsoft с 2003 года это практикует), но не защищающая абсолютно ни от чего – опять-таки смотрим на послушливых своим американским властям «красных шляп»… И национальная платежная система – штука крайне необходимая. Только вот маленькое «но» – для ее рентабельного функционирования необходим доступ к дешевым кредитам. А с этим, как мы показали выше в ближайшее время будут проблемы, и значит полностью конкурентоспособной с зарубежными «карточными домиками» она не окажется…

Так что неизбежным является то, что в ближайшее время и ИТ-бизнес, и всю экономику нашей страны ждут нелегкие времена. Считать их летальными оснований нет, переживали и не такое… Но и расслабляться нет ни малейшего смысла. Будет тяжело, особенно тем, кто не умеет за сверкающими улыбками видеть волчий оскал потоков Каина…

http://www.computerra.ru/104206/

[Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 01 августа 2014

Не только чужие дети растут быстро. Это особенно хорошо видно, когда вчерашний малыш больше не умещается на своем, еще вчера таком большом для него велосипеде. Дизайнер Андреас Бехенд (Andreas Bähend) [придумал](http://www.yankodesign.com/2014/07/31/transitional-training-bike/) концепт велосипеда, который будет расти вместе с ребенком и который, к тому же, ребенок будет сам собирать.


Секрет такого велосипеда в раме, которая может быть смонтирована двумя способами – в одном случае получится совсем маленький велосипед, в другом – для ребенка на два-три года постарше. Пользователю останется лишь отрегулировать высоту сиденья и руля.


Помимо удобства и явной экономии родительского бюджета, у изобретения Andreas Bähend предполагается и педагогическая функция: разбирая-собирая свой велосипед вместе со взрослым, он учится понимать его устройство и делать что-то своими руками.

В настоящее время это всего лишь концепт и о его коммерческом будущем пока не сообщается.

http://www.computerra.ru/104228/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 01 августа 2014

Специалист по криптографии и директор немецкой компании Security Research Labs Карстен Нол (Karsten Nohl) [подготовил](https://srlabs.de/badusb/) доклад о нетривиальных методах использования уязвимостей съёмных носителей и других устройств с интерфейсом USB. В проделанной исследовательской работе речь не идёт о банальных файловых вирусах, запускающихся через autorun.inf. Нол описывает ряд новых методик автоматического инфицирования компьютеров с целью получения несанкционированного доступа или незаметного сбора данных. К большинству из них не готовы ни пользователи, ни производители антивирусного программного обеспечения.

Карстен Нол закончил факультет электротехники Университета прикладных наук Хайдельберга. В студенческие годы его знали как хакера группы Chaos, а сегодня он -- известный криптоаналитик и любитель эффектных демонстраций.


Карстен Нол (фото: zdf.de).

В 2007 году Нол вскрыл алгоритм проверки смарт-карт с чипом радиочастотной идентификации Mifare Classic, а год спустя получил докторскую степень в университете Вирджинии, защитив работу об оценке системы RFID и предложив ряд способов повышения её надёжности. Тогда же он вошёл в состав проектной группы deDECTed.org и указал на множество существенных недостатков в представленном рабочей группе протоколе DECT. Сегодня доработанная версия этого стандарта беспроводной связи используется во всех современных радиотелефонах.

Пять лет назад Нол [описал](http://www.cs.virginia.edu/~kn5f/pdf/090815.HAR.A51.Cracking.pdf) способ взлома системы шифрования A5-1, которая до этого годами использовалась для защиты переговоров в сетях GSM и считалась надёжной. Затем он стал легальным аналитиком и расширил сферу интересов. Сейчас он уделяет основное внимание изучению протоколов обмена данными и поиску ошибок в них, приводящих к проблемам с безопасностью.

Когда Нол переключился на автомобильные сигнализации и противоугонные средства, то довольно быстро выявил проблемы с надёжностью у трёх самых популярных схем для электронных иммобилайзеров: DST40 (Texas Instruments), Hitag 2 (NXP Semiconductors) и Megamos (EM Micro).


Карстен Нол на конференции Black Hat 2013 (фото: threatpost.com).

Сталкиваясь везде с недоработками одного и того же типа, Нол сделал важное предположение: чем популярнее система, тем меньше в ней ищут ошибки, обманчиво считая надёжной уже в силу распространённости и опыта её длительной эксплуатации. Для проверки он взял протокол USB и практически сразу попал в точку.

Основная проблема большинства USB-устройств состоит в том, что их прошивка никак не защищена от модификаций. Вдобавок, современные ОС используют механизмы автоматического определения оборудования и предлагают выполнить ряд типовых действий при его обнаружении. Это может быть поиск и установка драйвера, показ содержимого файловой системы или запуск мастера настройки.

Как отмечает Нол, в случае с USB-Flash или внешними жёсткими дисками такую особенность можно использовать для выполнения скрытых атак и внедрения на чужой компьютер любого вредоносного кода. Во всех сценариях используется тот факт, что изменить прошивку сменного носителя можно прямо в среде основной операционной системы, и на такое действие антивирусные программы обычно не реагируют.

Перепрограммированный контроллер USB-Flash выпадает из поля зрения защитных программ. Он может эмулировать клавиатуру и отдавать команды от имени вошедшего в систему пользователя (обычно – администратора) или повысить привилегии до требуемого уровня через другие уязвимости.


Микрокод USB-Flash никак не защищён от перезаписи (фото: Reuters).

Записанные заранее команды могут быть практически любыми: запросы на скачивание и запуск исполняемых файлов, автоматические ответы и имитация действий пользователя, передача собранных данных на удалённый хост… Таким образом можно выполнить загрузку и сборку многокомпонентных троянов, обходящих антивирусный мониторинг, установить утилиты скрытого удалённого администрирования, запустить программы для перепрошивки других устройств и создать самоподдерживающийся очаг инфекции, не выявляемый обычными методами.

Другой вариант атаки состоит в том, что контроллер USB-Flash с модифицированной прошивкой имитирует сетевую карту для изменения настроек DNS и перенаправления трафика пользователя на подконтрольные злоумышленнику или заражённые веб-ресурсы.

Популярность технологии ReadyBoost не очень высока, так как на практике удобнее докупить оперативной памяти или мигрировать на SSD, чем использовать отдельную флэшку для ускорения загрузки ОС. Однако такой вариант всё же встречается. В этом случае в одном USB-порте компьютера или ноутбука всегда находится носитель, изменив прошивку которого можно перехватывать управление ещё до загрузки ОС. Проверка дискового раздела ничего не покажет (том вообще может быть пустым), так как вредоносный код загружается из служебной области памяти и работает с некоторыми отличиями от boot-вирусов.

Резюмируя своё исследование Карстен Нол поясняет, что выявить любое из перечисленных заражений будет исключительно трудно. Для начала потребуется допустить саму мысль о нахождении вредоносного кода за пределами ОЗУ, файловой системы и загрузочных секторов. Современные антивирусы не имеют доступа к прошивке устройств и BIOS/UEFI материнской платы, а ручной анализ их кода под силу единицам.

Демонстрация различных вариантов атаки с использование перепрошитых USB-устройств будет представлена на конференции BlackHat, которая пройдёт в Лас-Вегасе со второго по седьмое августа. Нол поясняет, что пока подготовлены примеры уровня доказательства концепции, проводимые в идеальных условиях с компьютерами известной конфигурации. Создать универсальный механизм заражения, работающий «в дикой среде» и на разном оборудовании гораздо сложнее, но это не должно обнадёживать.

http://www.computerra.ru/104296/

[Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 04 августа 2014

Привычные кнопки для документов, которые используются для крепления различных материалов на доске, подразумевают, что материалы эти прокалываются, а значит – портятся. То же самое происходит и с ногтями человека, впоследствии отдирающего кнопку от доски. Корейские дизайнеры [создали](http://www.yankodesign.com/2014/08/01/easy-tack/) концепт более продуманных кнопок Easy Pin, по словам авторов, лишенный всех недостатков своих предшественников.


Помимо круглой железной основы с острым наконечником, Easy Pin снабжены вторым слоем – прозрачным пластиковым зажимом, а так же небольшой душкой, за которую их удобно брать и вынимать из доски.


Благодаря тому, что бумага вставляется в зажим, ее не нужно прокалывать насквозь (это не портит уголки), прозрачный пластик не закрывает часть изображения или текста и не портит эстетического впечатления. Документы легко менять, не вынимая кнопок из доски (если форматы совпадают) и, наконец, сами кнопки можно легко вынуть без всякого риска для ногтей. Кроме того, зажим позволяет закрепить одной кнопкой сразу несколько листков.

http://www.computerra.ru/104300/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Евгений Золотов](/author/sentinel/) 04 августа 2014

Мечта о звёздах постоянно откладывается. Химия — стараниями Цандера, Королёва, Малины, фон Брауна — выведшая нас за атмосферу и к другим планетам, увы, на большее не способна. Чтобы добраться даже до ближайшей к нам Проксиме Центавра — нищего красного карлика! — потребуются время и объём топлива не просто фантастические, а делающие экспедицию бессмысленной. Иных же технологий, могущих составить конкуренцию химическому двигателю, пока не существует. Или, если быть точным, не существовало до прошлой недели, когда не кто иной, как NASA, опубликовало отчёт, задокументировавший опыты с уникальным ракетным двигателем, способным привести человека к звёздам… без топлива. Беда с этим двигателем одна: подавляющим большинством физиков он признаётся антинаучным.

Вообразите обычную «микроволновку» необычной конструкции: вместо привычного «кирпича», пусть она будет выполнена в форме рупора. Экранирующую сетку со стенок сдирать не надо, за пределы такой «печки», как и прежде, микроволновое излучение просачиваться не должно. Теперь включим питание и отправим устройство за пределы атмосферы и земного тяготения. Что произойдёт?


Забегая вперёд: это EmDrive конструкции Роджера Шаера. В NASA испытывали не его, но принцип действия тот же.

Классическая физика утверждает, что для создания движения необходимо от чего-нибудь оттолкнуться, а уж что это будет — дело десятое: может быть ноги и земля, может быть винт и вода или атмосфера, может быть атомы сгоревшего или ионизированного газа (ионный двигатель, пусть маломощный, уже в космонавтике применяется, вспомните [Deep Space 1](http://ru.wikipedia.org/wiki/Deep_Space_1)). Так что с описанным нами устройством не случится ровным счётом ничего: раз периметр устройства ничто не покидало, суммарный его импульс останется нулевым (см. [Закон сохранения импульса](http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%97%D0%B0%D0%BA%D0%BE%D0%BD_%D1%81%D0%BE%D1%85%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F_%D0%B8%D0%BC%D0%BF%D1%83%D0%BB%D1%8C%D1%81%D0%B0)).

Однако, некоторые исследователи с этим не согласны. Они уверены, что за счёт возникающей внутри нашей «печки» «квантовой несбалансированности» возникнет тяга. Энергия для такого движка, естественно, по-прежнему нужна, это не вечный двигатель, но её можно получить от солнечных батарей (пока до ближайшей звезды недалеко), либо атомного реактора на борту. Зато топливо — в смысле расходное вещество, которое нужно выбрасывать за борт для создания движения — не понадобится. Отсюда и выгоды. Мало того, что максимальная скорость ограничена только скоростью света, мало того, что мощность импульса можно наращивать бесконечно, так ещё и тащить с собой бесполезные тонны рабочего вещества (потребные только затем, чтобы выбросить их потом через дюзы!) не надо — а значит, оно не кончится, а значит, ускорение пойдёт быстрей.

NASA не автор идеи «электромагнитного движка». Её «отцом» считается британский инженер Роджер Шаер, который конструирует прототипы не первый год и даже как-то выбил на свой EmDrive государственный грант (помогло, вероятно, то, что он не настаивает, что законы физики ошибочны, он утверждает, что в чём-то ошибаются сами физики). Глядя на него, при поддержке государства ведут аналогичные эксперименты китайские исследователи. И те и другие зафиксировали в своих опытах тягу в доли грамма, а китайцы вот-вот собирались проводить генеральную проверку на орбите. На этом история обрывалась год назад (см. «[Провал как топливо успеха](http://www.computerra.ru/54082/proval-kak-toplivo-uspeha-pochemu-kitaytsyi-postupayut-pravilno-finansiruya-lzhenauchnyiy-dvigatel/)»), а за прошедшее время к работе подключились американцы. Некто [Гвидо Фетта](http://cannae.com/), изобретатель из США, тоже болеющий темой ЭМ-драйва, убедил NASA испытать свои аппараты. И вот результат.


Это Cannae Drive конструкции Гвидо Фетты. Именно его испытывали в NASA.

28 июля на официальном подсайте NASA [был опубликован](http://ntrs.nasa.gov/search.jsp?R=20140006052), а парой дней позже на конференции по реактивному движению озвучен, отчёт группы сотрудников NASA под названием «Аномальная тяга от радиоволнового тестового устройства, измеренная на чувствительном маятнике». [В полном объёме](http://arc.aiaa.org/doi/abs/10.2514/6.2014-4029), к сожалению, он доступен только за деньги, но конспект есть на упомянутом сайте, а пробелы восполнили западные научные журналисты, читавшие или слышавшие отчёт целиком. Суть: подвесив «микроволновку» на чувствительные весы и включив её, испытатели зафиксировали берущуюся неизвестно откуда тягу — правда, на порядок слабее, чем в британских или китайских опытах, но всё-таки заметную. Видимо, чтобы не быть уволенными сразу, авторы отчёта обошли вниманием причину возникновения тяги (на этот счёт высказаны уже минимум две теории, обе так или иначе связаны с квантовой механикой), сосредоточившись на описании самого двигателя и процесса измерений. И случилось всё это ровно прошлым летом, а сейчас, наконец, результаты опыта обнародованы.

Если вы уже слышали про отчёт NASA, то, конечно, знаете, в чём там загвоздка. Американцы «взвешивали» «печку» не только во включённом состоянии, но и выключенную (они назвали такую «нулевым устройством»). Для чего? Для чистоты опыта, конечно: если вдруг и в таком эксперименте появится тяга, будет понятно, что причина кроется вовсе не в «неизвестных физических свойствах закрытой камеры с микроволновым излучением». И в самом деле, даже выключенный ЭМ-двигатель показал некоторую тягу. И многие журналисты поспешили объявить это свидетельством неработоспособности ЭМ-драйва: мол, как и ожидалось, электромагнитный двигатель никакого импульса не создаёт, всё дело в погрешностях. Но журналисты ошиблись.

Тот факт, что даже выключенный ЭМ-драйв отклонял стрелку весов, говорит лишь, что в процедуре измерений были учтены не все факторы. Вероятно, на весы влияет магнитное поле, возникающее в силовых кабелях, питающих установку — что сотрудники NASA и выяснили, тогда как китайцы и Шаер, возможно, заметить не смогли. Но эти помехи не перекрывают главного результата, без всяких двусмысленностей завершающего отчёт. Цитирую: «устройство … создаёт силу … которую нельзя приписать никакому из известных электромагнитных явлений». Точка.


Проксима Центавра. 4,2 световых года от Земли. 270 тысяч расстояний от Земли до Солнца. Фото: ESA/Hubble.

Можно не верить Шаеру. Можно не доверять китайцам. Но NASA — не самоучка, не любитель, не мастер клонирования чужих решений. Уж там-то понимают, как и что можно и нужно измерять. Ошибка, конечно, не исключена и здесь. В конце концов то же NASA совсем недавно изучало антигравитацию. Но теперь, наконец, идею ЭМ-двигателя перепроверят другие авторитетные исследователи (к чему авторы отчёта и призывают, параллельно собираясь заняться этим самостоятельно) и, вероятно, поставят опыты в космосе. Ведь главный аргумент противников такого движка (не считая противоречия с физикой) состоит во взаимодействии с подвесом: в настоящей невесомости, мол, никакой тяги не будет.

Так с чем мы столкнулись? С заблуждением, ошибкой? Возможно. Но третье по счёту подтверждение и авторитет испытателей даёт право предположить не ошибку, а — дыру в понимании физики. И — прорыв в исследованиях космического пространства. Нет, конечно, такой двигатель можно будет применить и для постройки летающих автомобилей, но те, в конце концов, могут быть построены и другими способами.

А вот в космосе ЭМ-движок незаменим. Станет проще и дешевле корректировать орбиты спутников и орбитальных станций. Полёты даже внутри Солнечной системы станут намного быстрей: на тот же Марс можно будет добраться за несколько недель. И наконец-то мы полетим к звёздам. С приемлемыми перегрузками на разгон и торможение дорога, вероятно, займёт годы. Но хорошо уже то, что такими расчётами можно заняться всерьёз.

http://www.computerra.ru/104370/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 04 августа 2014

По мере того, как беспилотники набирают популярность во всех сферах, правительства разных стран спешат принять целый ряд ограничительных мер, которые затрудняют использование дронов в гражданском секторе уже сегодня. Из-за этого фирмы ищут альтернативные варианты создания флота летающих камер, а новая технология порой оказывается удивительным ремейком старой. На этой неделе авиационная компания DAHC из Флориды переключилась с выпуска мультикоптеров на производство привязных аэростатов, оборудованных современной электроникой.


Аэростаты заменят мультикоптеры там, где требуется длительное наблюдение (фото: droneaviationcorp.com).

Контролировать город с неба удобно, хотя и трудно в наши дни. Традиционная авиация сжигает тонны керосина и ограничена погодными условиями. Самолёты не умеют зависать, а вертолёты – подолгу находится над зоной наблюдения. Мультикоптеры казались новым словом, но лишь до тех пор, пока их применение не стали жёстко ограничивать. В большинстве городов США для запуска крупного беспилотника требуется получить сертификат (COA) от Федерального управления гражданской авиации, а для выполнения полётов на высоте более ста метров – ещё и отдельное разрешение (NOTAM).

После тщетных попыток обойти ограничения FAA для беспилотных летательных аппаратов, в компании решили вернуться к проверенным решениям в классе «легче воздуха». Вариант с дирижаблем, оснащённым собственными двигателями, не подходил из-за его огромных размеров. Тогда в DAHC придумали сделать малый аэростат, способный поднимать в воздух только оборудование для наблюдений и радиосвязи.


Гражданская версия привязного аэростата DAHC (фото: arstechnica.com).

«Мы считаем, что у нас есть явное преимущество, поскольку привязной аэростат удовлетворяет директивам FAA», – комментирует ситуацию главный операционный директор компании Дэн Эрдберг (Dan Erdberg). – «Сейчас вы не можете свободно управлять дронами, и мы пытаемся занять новую нишу».

В текущем варианте аэростат поставляется в небольшой коробке, поэтому он получил название BiB (Blimp in a Box). Система управления им будет устанавливаться на прицепе и в кузове пикапа. После прибытия на место шар подниматься в воздух на высоту до 152 метров (юридическое ограничение FAA) и позволяет выполнять круглосуточное наблюдение за десятками квадратных километров вокруг. В этом оператору помогают обычные камеры и ИК-сенсоры, работающие в условиях низкой освещённости.

Поскольку основной режим работы BiB – стационарный мониторинг, оптимальным решением оказалось перевозить аэростат к месту подъёма на обычной машине. Отказ от собственных двигателей у летательного аппарата помогает ему сохранить скромные габариты и хорошую мобильность. Цена может показаться высокой, но только на первый взгляд. Аэростат способен неделями висеть на одном месте не тратя на это энергию. Затраты на обслуживание получаются минимальными, а надёжность – очень высокой.


Ранняя версия аэростата серии BiB (фото: piczard.com).

Первый аэростат класса BiB для гражданского сектора был изготовлен ещё в 2008 году. Его приобрёл департамент полиции Нэшвилла для апробации новой системы наблюдения, но по признанию официальных лиц, эта идея была преждевременной. Его запускали на пробу всего три или четыре раза и сочли мало перспективным. С тех пор технология была существенно доработана. Для оболочки стали использовать новые материалы и обновили электронику.

Сейчас интерес к аэростатам существенно возрос, и министерство транспорта штата Огайо уже приобрело один экземпляр за $180 тыс. Официальные лица долго не хотели отвечать на вопросы журналистов о целях его применения. Впрочем, сегодня трудно замолчать подобные инициативы, особенно если их результат выглядит как шар многометрового диаметра, который ежедневно наблюдают прямо над головой тысячи людей.

В качестве основных задач новой системы наблюдения указывается ранее оповещение о чрезвычайных ситуациях, анализ и оптимизация дорожного трафика, повышение эффективности противопожарной службы и другие способы улучшения в социальной сфере. Пресловутая антитеррористическая миссия также упоминается, что на деле означает и возможность усилить наблюдение за обычными людьми.


Использование аэростатов наблюдения в полиции США (фото: droneaviationcorp.com).

Как уже неоднократно писало издание Ars Technica, после трагедии «9/11» под колпак попадают абсолютно все пассажиры авиарейсов, а полиция большинства штатов тщательно [собирает](http://arstechnica.com/tech-policy/2014/07/court-allows-use-of-stingray-cell-tracking-device-in-murder-case/) данные о перемещении даже тех граждан, которые ни разу не совершали зарегистрированных правонарушений.

В этой связи интересна также история появления компании DAHC. Она появилась в конце апреля 2014 года, и уже к июню приобрела другого крупного игрока – Lighter Than Air Systems. Это бывшее подразделение фирмы с говорящим названием World Surveillance Group предлагало беспилотные системы наблюдения с воздуха армейским подразделениям, правительственным ведомствам и коммерческим организациям. Ранее её представители так прокомментировали своё отношение к разработке малых аэростатов:

«Мы считаем, что рынок таких летательных аппаратов сейчас на подъёме. Они компактнее и мобильнее, чем классические модели. Аэростаты BiB адаптированы для быстрого развертывания. Они могут транспортироваться в стандартных военных автомобилях и коммерческих фургонах. Обслуживание выполняется всего двумя операторами, а время подготовки занимает лишь несколько минут».


Армейские учения с использованием наблюдательных аэростатов (фото: droneaviationcorp).

Оболочка BiB сделана из современных материалов, обеспечивающих лёгкость, высокую прочность и защиту от намокания. Эти аэростаты позиционируются как всепогодные. Они способны длительно находится в воздухе неподвижно или буксироваться в заданный регион по открытой местности без необходимости стравливать гелий и вновь заполнять их газом.

Профессор права в Университете штата Индиана Фред Кейт (Fred Cate) давно выражает свою озабоченность проникновением военных технологий в гражданский сектор. «Нам пытаются внушить оптимизм по отношению к использованию информационных технологий правоохранительными органами, – пишет Кейт. – Зачастую такой энтузиазм не обоснован. Почти все новинки в конечном счёте использовались с совершенно другими целями – в частности, для усиления навязчивого надзора».

С ним соглашается и аналитик Американского союза гражданских свобод Джей Стэнли (Jay Stanley). «Число технологий наблюдения, которые были профинансированы Департаментом национальной безопасности, просто ошеломляет, – пишет он на страницах сообщества. – Я думаю, что террористы единичны, а программы и технологии, которые разрабатывались для борьбы с ними, в конечном итоге используется против мирных активистов».


Коммерческий вариант аэростата BiB (фото: droneaviationcorp.com).

Сам Дэн Эрдберг отвергает подобные обвинения, ссылаясь на существующий опыт применения и технические преимущества малых аэростатов.

«Свободный полёт дронов опасен, так как они могут упасть в любую минуту и нанести ущерб. Если наблюдение в городах помогает спасти жизни также, как это происходит в зоне боевых действий, то оно того стоит. Мы не продаём аэростаты всем подряд и поставляем их только доверенным союзникам. Они не разрабатывались для мониторинга ваших дворов. В основном их использовали для обеспечения безопасности и связи в зонах бедствия».

С воскрешением аэростатов технологии наблюдения приобрели ещё одно неожиданное воплощение. Станет ли оно выполнять роль «ангела Хранителя» или «ока Саурона» – зависит исключительно от того, кто им управляет.

http://www.computerra.ru/104353/

[Роботы](http://www.computerra.ru/smart-machines/robots/) [Умные машины](http://www.computerra.ru/smart-machines/)

автор: [Михаил Ваннах](/author/mvannakh/) 05 августа 2014

История техники рассказывает нам о регулярно возникающих ситуациях, когда новые технологии, уже возникнув, застывают «на низком старте» перед рывком массового внедрения. Характеризуются такие ситуации разнообразием присутствующих на рынке технических решений, отсутствием устоявшихся стандартов, крайне быстрым моральным старением образцов. Так было с автомобилестроением в самом конце позапрошлого века, с авиацией в Великую войну вековой давности, с персональными компьютерами в восьмидесятые. Ну а теперь такой этап проходит робототехника…

Когда то, что было сначала изящной игрушкой – как эолипил Герона, а потом удивительной, но непрактичной конструкцией – как бегавшая в 1870 году по Парижу паровая тележка Жозефа Кюньо (и ныне сохраняемая рачительными французами в «Conservatoire des Arts-et-Métiers»), превращается в рентабельные машины? В паровозы, связавшие быстрым и удобным сообщением сушу планеты, и принесшие железнодорожным магнатам состояния, долей национальных богатств, превосходящие нынешние барыши ИТ-индустрии?

Да тогда, когда на эту технологию возник массовый и универсальный спрос! Когда появилась возможность производить в огромных масштабах и рентабельно продавать в высшей стемени однородный товар. Рельсы, производящиеся сначала десятками километров, а потом и десятками тысяч километров. Костыли, немыслимые количества которых нужны для крепления рельс к шпалам. Детали стрелок и стандартных чугунных мостов (их в большом количестве бережно сберегли в Великобритании).

По этим путям бегали тоже достаточно однородные паровозы (хоть и разделившиеся на маневровые, пригородные, грузовые и курьерские), таскавшие достаточно однородный парк вагонов (также поделившихся на пассажирские разных классов) и платформ. Все –¬ несмотря на деления ¬на классы – весьма однородно. Одна и та же технология везет и людей – из самых разных классов общества – и самые разнообразные грузы. Именно благодаря тому «чугунка» преобразила лицо континентов (чему не все радовались – географ Любимов из Киевского кадетского корпуса почитал «величайшим злом для русских городов и местной промышленности появление железных дорог», о чем поведал в мемуарах граф Игнатьев…).

Потом точно такой универсализм – способность обрабатывать и хранить числовую, текстовую, звуковую и визуальную информацию, представленные в единой, цифровой форме – позволил компьютерным технологиям преобразовать экономику планеты. Ну а теперь настает этап внедрения робототехники. И какой же робот скорее всего окажется самым распространенным?

Ну, давайте посмотрим, что присутствует на любом предприятии и тяжелой и легкой промышленности, на заводах и сверхвысокотехнологичных, и сверхтрадиционных, и тех, кто производит пищевые товары и лекарства, нужные для того, чтобы люди могли жить, и системы оружия, нужные для того, чтобы люди не слишком баловались? Что было там всегда, до того еще, как пришли первые механические двигатели, и что останется, когда с заводов уйдут последние люди?

Правильно – это грузчики! Прибывающие на завод сырые материалы и всякие там узлы с комплектующим надо разгружать. Ну а готовую продукцию – загружать в упаковки и транспортные средства. Ну и – перемещать внутри самого завода… Так было и так будет. И значит самым первым и самым массовым роботам стоит присмотреться именно к работе грузчиков. Ведь посмотрите на объявления о найме рабочей силы – эта категория тружеников нужна везде и всегда! И близится время, когда она будет заменена роботами.

Самым первым применением роботов будет внедрение их на опасных производствах. Еще в расцвете индустриальной эпохи с ее достаточно изобильной рабочей силой, работы в «горячих», то есть радиоактивных камерах, велись с помощью на редкость остроумно сконструированных чисто-механических манипуляторов, каждый из которых воплотил сразу несколько томов «Механизмов» академика Артоболевского, под наблюдением многоколенных чисто оптических перископов…

Но это касалось лишь «штатных», изначально заложенных проектировщиками операций. Стоило возникнуть нештатным ситуациям – как в Фукусиме – и в радиоактивный ад в высокотехнологической Японии пошли люди… Урок был усвоен – мы множество раз рассказывали о роботах гражданской обороны, над созданием которых трудится DARPA, о роботах флотских пожарных, создаваемых Пентагоном, о планах англичан создать роботы для АЭС. И все они в ближайшее время будут внедрены сначала на особо опасных, а потом – на просто тяжелых и опасных производствах.

Но работы связанные с погрузкой-разгрузкой опасны и сами по себе. Просто опасность эта не реализуется «не оптом, а в розницу», мелкими порциями. Сейчас страшно смотреть на сорокалетних женщин, получивших «путевку в жизнь» аккурат в расцвет «рыночных реформ» и вступивших на путь веселого и высокорентабельного (да-да, высокорентабельного, я не шучу, норма прибыли огромная) «челночного бизнеса». Кто-то возил товар из-за рубежа, кто-то из Москвы в губернию, кто-то из губернии в уезд. Результат – одинаков. Деформированные позвоночники, раздавленные суставы, больные внутренние органы… И поверх этого нелепые татуировки – на память о бойкой молодости.

Причем это так, в результате длительной тяжелой работы. Травмы – растяжения, синяки и переломы – идут отдельно и они неизбежны. А за них придется платить, в диком капитализме работнику своим здоровьем и судьбой, в гражданском обществе – работодателю. И весьма приличными деньгами… Поэтому внедрение роботов-грузчиков может оказаться сугубо рентабельным даже по одним этим причинам! (Такое простое устройство способно сохранить немало здоровья – [видеоссылка](http://www.youtube.com/watch?v=3-9Bjs6EgZg))

А еще человек-грузчик плох тем, что он мал для тяжелых грузов, и крупноват для мелких. С однокилограммовыми дельта-роботами (1-kg payload delta robots) при упаковке мелких и хрупких грузов не могут ныне тягаться даже самые усердные азиатки с самыми тоненькими пальчиками (когда речь идет о том, чтобы паковать мелочь час за часом с конвейерной скоростью).


С однокилограммовым дельта-роботом по скорости не могут спорить даже усердные азиатки…

Ну, вот смотрим дальше на объявления о найме рабочей силы. Мелькает слово «санитарная книжка». Роботы тоже ими обзаводятся. Понятно, что в массовом производстве робот не станет резать ножом для мяса мягкие сыры… Но и роботы-универсалы ныне обзаводятся устройствами дезинфекции, омывающими их рабочие органы раствором перекиси водорода – качество сертифицировано Министерством сельского хозяйства США (USDA) и их же Администрацией по контролю за продуктами и лекарствами (FDA). Поскольку скандалы с пищевыми отравлениями регулярно мелькают в прессе, тема более чем актуальна.

Что всегда было атрибутом тяжелой работы грузчиков? Это – «трудовая песня». Будь то англосаксонская «Sail to haven a black clipper…», или родная «Дубинушка». Они позволяли рабочей артели синхронизировать свои движения и усилия, обеспечивая подъем и перемещения особо тяжелых грузов. Теперь такими «трудовыми песнями» обзаводятся и артели роботов. Они нужны им для работы с грузами с весом более тонны – ведь нагрузить этим более мелкие универсальные машины, выпускаемые большими сериями, оказывается куда рентабельней, чем закупать специализированный сверхтяжелый манипулятор.

Старшие из читателей возможно помнят те времена, когда на предприятиях водились отделы НОТ, научной организации труда. А начинали основатели этого дела – американец Тейлор, россиянин Гастев – с оптимизации простейших операций, вроде работы грузчика… Учили, как правильно засыпать и носить мешки на мельнице. Теперь этому учат роботов – формировать в пространстве оптимальные траектории грузов, засыпать сыпучие материалы наивыгоднейшим путем…

И вот такие универсальные роботы найдут в ближайшее время применение на любом предприятии, что на промышленном, что на торговом. Что обеспечит робототехнике массовый сбыт, и привлечет в отрасль значительные инвестиции. Ну а дальше пойдет эффект раскрутки, spin-off, которой сформирует новый образ планетарной промышленности…

14 апреля. Стремительное уменьшение диаметра земли. Шар, по-видимому, поднялся над линией абсид по направлению к перигелию — то есть, иными словами, стремится прямо к луне, в части ее орбиты, наиболее близкой к земному шару. Сама луна находится над моей головой, то есть недоступна наблюдению. Обновление воздуха в камере потребовало усиленного и продолжительного труда.

15 апреля. На земле нельзя рассмотреть даже самых общих очертаний материков и морей. Около полудня я в третий раз услышал загадочный треск, столь поразивший меня раньше. Теперь он продолжался несколько секунд, постепенно усиливаясь. Оцепенев от ужаса, я ожидал какой-нибудь страшной катастрофы, когда корзину вдруг сильно встряхнуло и мимо моего шара с ревом, свистом и грохотом пронеслась огромная огненная масса. Оправившись от ужаса и изумления, я сообразил, что это должен быть вулканический обломок, выброшенный с небесного тела, к которому я так быстро приближался, и, по всей вероятности, принадлежащий к разряду тех странных камней, которые попадают иногда на нашу землю и называются метеорами.

16 апреля. Сегодня, заглянув в боковые окна камеры, я, к своему великому удовольствию, увидел, что край лунного диска выступает над шаром со всех сторон. Я был очень взволнован, чувствуя, что скоро наступит конец моему опасному путешествию. Действительно, конденсация воздуха требовала таких усилий, что она отнимала у меня все время. Спать почти не приходилось. Я чувствовал мучительную усталость и совсем обессилел. Человеческая природа не способна долго выдерживать такие страдания. Во время короткой ночи мимо меня опять пронесся метеор. Они появлялись все чаще, и это не на шутку стало пугать меня.

17 апреля. Сегодня — достопамятный день моего путешествия. Если припомните, тринадцатого апреля угловая величина земли достигала всего двадцати пяти градусов. Четырнадцатого она очень уменьшилась, пятнадцатого — еще значительнее, а шестнадцатого, ложась спать, я отметил угол в 7°15' Каково же было мое удивление, когда, пробудившись после непродолжительного и тревожного сна утром семнадцатого апреля, я увидел, что поверхность, находившаяся подо мною, вопреки всяким ожиданиям увеличилась и достигла не менее тридцати девяти градусов в угловом диаметре! Меня точно обухом по голове ударили. Безграничный ужас и изумление, которых не передашь никакими словами, поразили, ошеломили, раздавили меня. Колени мои дрожали, зубы выбивали дробь, волосы поднялись дыбом. «Значит, шар лопнул! — мелькнуло в моем уме. — Шар лопнул! Я падаю! Падаю с невероятной, неслыханной быстротой! Судя по тому громадному расстоянию, которое я уже пролетел, не пройдет и десяти минут, как я ударюсь о землю и разобьюсь вдребезги». Наконец ко мне вернулась способность мыслить; я опомнился, подумал, стал сомневаться. Нет, это невероятно. Я не мог так быстро спуститься. К тому же, хотя я, очевидно, приближался к расстилавшейся подо мною поверхности, но вовсе не так быстро, как мне показалось в первую минуту. Эти размышления несколько успокоили меня, и я наконец понял, в чем дело. Если бы испуг и удивление не отбили у меня всякую способность соображать, я бы с первого взгляда заметил, что поверхность, находившаяся подо мною, ничуть не похожа на поверхность моей матери-земли. Последняя находилась теперь наверху, над моей головой, а внизу, под моими ногами, была луна во всем ее великолепии.

Мои растерянность и изумление при таком необычайном повороте дела непонятны мне самому. Этот bouleversement[11] не только был совершенно естествен и необходим, но я заранее знал, что он неизбежно свершится, когда шар достигнет того пункта, где земное притяжение уступит место притяжению луны, — или, точнее, тяготение шара к земле будет слабее его тяготения к луне. Правда, я только что проснулся и не успел еще прийти в себя, когда заметил нечто поразительное; и хотя я мог это предвидеть, но в настоящую минуту вовсе не ожидал. Поворот шара, очевидно, произошел спокойно и постепенно, и если бы я даже проснулся вовремя, то вряд ли мог бы заметить его по какому-нибудь изменению внутри камеры.

Нужно ли говорить, что, опомнившись после первого изумления и ужаса и ясно сообразив, в чем дело, я с жадностью принялся рассматривать поверхность луны. Она расстилалась подо мною, точно карта, и, хотя находилась еще очень далеко, все ее очертания выступали вполне ясно. Полное отсутствие океанов, морей, даже озер и рек — словом, каких бы то ни было водных бассейнов — сразу бросилось мне в глаза, как самая поразительная черта лунной орографии. При всем том, как это ни странно, я мог различить обширные равнины, очевидно, наносного характера, хотя большая часть поверхности была усеяна бесчисленными вулканами конической формы, которые казались скорее насыпными, чем естественными возвышениями. Самый большой не превосходил трех — трех с четвертью миль. Впрочем, карта вулканической области Флегрейских полей даст вашим превосходительствам лучшее представление об этом ландшафте, чем какое-либо описание. Большая часть вулканов действовала, и я мог судить о бешеной силе извержений по обилию принятых мной за метеоры камней, все чаще пролетавших с громом мимо шара.

18 апреля. Объем луны очень увеличился, и быстрота моего спуска стала сильно тревожить меня. Я уже говорил, что мысль о существовании лунной атмосферы, плотность которой соответствует массе луны, играла немаловажную роль в моих соображениях о путешествии на луну, — несмотря на существование противоположных теорий и широко распространенное убеждение, что на нашем спутнике нет никакой атмосферы. Но, независимо от вышеупомянутых соображений относительно кометы Энке и зодиакального света, мое мнение в значительной мере опиралось на некоторые наблюдения г-на Шретера из Лилиенталя. Он наблюдал луну на третий день после новолуния, вскоре после заката солнца, когда темная часть диска была еще незрима, и продолжал следить за ней до тех пор, пока она не стала видима. Оба рога казались удлиненными, и их тонкие бледные кончики были слабо освещены лучами заходящего солнца. Вскоре по наступлении ночи темный диск осветился. Я объясняю это удлинение рогов преломлением солнечных лучей в лунной атмосфере. Высоту этой атмосферы (которая может преломлять достаточное количество лучей, чтобы вызвать в темной части диска свечение вдвое более сильное, чем свет, отражаемый от земли, когда луна отстоит на 32° от точки новолуния) я принимал в 1356 парижских футов; следовательно, максимальную высоту преломления солнечного луча — в 5376 футов. Подтверждение моих взглядов я нашел в восемьдесят втором томе «Философских трудов», где говорится об оккультации спутников Юпитера, причем третий спутник стал неясным за одну или две секунды до исчезновения, а четвертый исчез на некотором расстоянии от диска [Гевелий пишет, что, наблюдая луну на той же высоте, в том же расстоянии от земли и в тот же превосходный телескоп, при совершенно ясном небе, даже когда были видимы звезды шестой и седьмой величины, он, однако, не всегда находил ее одинаково ясной. Наблюдения показывают, что причину этого нельзя искать в нашей атмосфере, в свойствах телескопа или в глазу наблюдателя, а что она коренится в чем-то (в атмосфере?), присущем самой луне.

Кассини часто замечал, что при оккультации Сатурна, Юпитера, неподвижных звезд их круглая форма сменяется овальной в момент сближения с лунным диском, хотя при многих оккультациях этого изменения формы не замечается. Отсюда можно заключить, что, по крайней мере, иногда лучи планет и звезд встречают лунную атмосферу и преломляются в ней.].

От степени сопротивления или, вернее сказать, от поддержки, которую эта предполагаемая атмосфера могла оказать моему шару, зависел всецело и благополучный исход путешествия. Если же я ошибся, то мог ожидать только конца своим приключениям: мне предстояло разлететься на атомы, ударившись о скалистую поверхность луны. Судя по всему, я имел полное основание опасаться подобного конца. Расстояние до луны было сравнительно ничтожно, а обновление воздуха в камере требовало такой же работы, и я не замечал никаких признаков увеличения плотности атмосферы.

19 апреля. Сегодня утром, около девяти часов, когда поверхность луны угрожающе приблизилась и мои опасения дошли до крайних пределов, насос конденсатора, к великой моей радости, показал наконец очевидные признаки изменения плотности атмосферы.

К десяти часам плотность эта значительно возросла. К одиннадцати аппарат требовал лишь ничтожных усилий, а в двенадцать я решился — после некоторого колебания — отвинтить вертлюг; и, убедившись, что ничего вредного для меня не воспоследовало, я развязал гуттаперчевый мешок и отогнул его края. Как и следовало ожидать, непосредственным результатом этого слишком поспешного и рискованного опыта была жесточайшая головная боль и удушье. Но, так как они не угрожали моей жизни, я решился претерпеть их в надежде на облегчение при спуске в более плотные слои атмосферы. Спуск, однако, происходил с невероятной быстротою, и хотя мои расчеты на существование лунной атмосферы, плотность которой соответствовала бы массе спутника, по-видимому, оправдывались, но я, очевидно, ошибся, полагая, что она способна поддержать корзину со всем грузом. А между тем этого надо было ожидать, так как сила тяготения и, следовательно, вес предметов также соответствуют массе небесного тела. Но головокружительная быстрота моего спуска ясно доказывала, что этого на самом деле не было. Почему?.. Единственное объяснение я вижу в тех геологических возмущениях, на которые указывал выше. Во всяком случае, я находился теперь совсем близко от луны и стремился к ней со страшною быстротой. Итак, не теряя ни минуты, я выбросил за борт балласт, бочонки с водой, конденсирующий прибор, каучуковую камеру и, наконец, все, что только было в корзине. Ничто не помогало. Я по-прежнему падал с ужасающей быстротой и находился самое большее в полумиле от поверхности. Оставалось последнее средство: выбросив сюртук и сапоги, я отрезал даже корзину, повис на веревках и, успев только заметить, что вся площадь подо мной, насколько видит глаз, усеяна крошечными домиками, очутился в центре странного, фантастического города, среди толпы уродцев, которые, не говоря ни слова, не издавая ни звука, словно какое-то сборище идиотов, потешно скалили зубы и, подбоченившись, разглядывали меня и мой шар. Я с презрением отвернулся от них, посмотрел, подняв глаза, на землю, так недавно — и, может быть, навсегда, — покинутую мною, и увидел ее в виде большого медного щита, около двух градусов в диаметре, тускло блестевшего высоко над моей головой, причем один край его, в форме серпа, горел ослепительным золотым блеском. Никаких признаков воды или суши не было видно, — я заметил только тусклые, изменчивые пятна да тропический и экваториальный пояс.

Так, с позволения ваших превосходительств, после жестоких страданий, неслыханных опасностей, невероятных приключений, на девятнадцатый день моего отбытия из Роттердама я благополучно завершил свое путешествие, — без сомнения, самое необычайное и самое замечательное из всех путешествий, когда-либо совершенных, предпринятых или задуманных жителями земли. Но рассказ о моих приключениях еще далеко не кончен. Ваши превосходительства сами понимают, что, проведя около пяти лет на спутнике земли, представляющем глубокий интерес не только в силу своих особенностей, но и вследствие своей тесной связи с миром, обитаемом людьми, я мог бы сообщить Астрономическому обществу немало сведений, гораздо более интересных, чем описание моего путешествия, как бы оно ни было удивительно само по себе. И я действительно могу открыть многое и сделал бы это с величайшим удовольствием. Я мог бы рассказать вам о климате луны и о странных колебаниях температуры — невыносимом тропическом зное, который сменяется почти полярным холодом, — о постоянном перемещении влаги вследствие испарения, точно в вакууме, из пунктов, находящихся ближе к солнцу, в пункты, наиболее удаленные от него; об изменчивом поясе текучих вод; о здешнем населении — его обычаях, нравах, политических учреждениях; об особой физической организации здешних обитателей, об их уродливости, отсутствии ушей — придатков, совершенно излишних в этой своеобразной атмосфере; об их способе общения, заменяющем здесь дар слова, которого лишены лунные жители; о таинственной связи между каждым обитателем луны и определенным обитателем земли (подобная же связь существует между орбитами планеты и спутника), благодаря чему жизнь и участь населения одного мира теснейшим образом переплетаются с жизнью и участью населения другого; а главное — главное, ваши превосходительства, — об ужасных и отвратительных тайнах, существующих на той стороне луны, которая, вследствие удивительного совпадения периодов вращения спутника вокруг собственной оси и обращения его вокруг земли, недоступна и, к счастью, никогда не станет доступной для земных телескопов. Все это — и многое, многое еще — я охотно изложил бы в подобном сообщении. Но скажу прямо, я требую за это вознаграждения. Я жажду вернуться к родному очагу, к семье. И в награду за дальнейшие сообщения — принимая во внимание, какой свет я могу пролить на многие отрасли физического и метафизического знания, — я желал бы выхлопотать себе через посредство вашего почтенного общества прощение за убийство трех кредиторов при моем отбытии из Роттердама. Такова цель настоящего письма. Податель его — один из жителей луны, которому я растолковал все, что нужно, — к услугам ваших превосходительств; он сообщит мне о прощении, буде его можно получить.

Примите и проч. Ваших превосходительств покорнейший слуга ,

Ганс Пфааль».

Окончив чтение этого необычайного послания, профессор Рубадуб, говорят, даже трубку выронил, так он был изумлен, а мингер Супербус ван Ундердук снял очки, протер их, положил в карман и от удивления настолько забыл о собственном достоинстве, что, стоя на одной ноге, завертелся волчком. Разумеется, прощение будет выхлопотано, — об этом и толковать нечего. Так, по крайней мере, поклялся в самых энергических выражениях профессор Рубадуб. То же подумал и блистательный ван Ундердук, когда, опомнившись наконец, взял под руку своего ученого собрата и направился домой, чтобы обсудить на досуге, как лучше взяться за дело. Однако, дойдя до двери бургомистрова дома, профессор решился заметить, что в прощении едва ли окажется нужда, так как посланец с луны исчез, без сомнения испугавшись суровой и дикой наружности роттердамских граждан, — а кто, кроме обитателя луны, отважится на такое путешествие? Бургомистр признал справедливость этого замечания, чем дело и кончилось. Но не кончились толки и сплетни. Письмо было напечатано и вызвало немало обсуждений и споров. Нашлись умники, не побоявшиеся выставить самих себя в смешном виде, утверждая, будто все это происшествие сплошная выдумка. Но эти господа называют выдумкой все, что превосходит их понимание. Я, со своей стороны, решительно не вижу, на чем они основывают такое обвинение.

Вот их доказательства.

Во-первых: в городе Роттердаме есть такие-то шутники (имярек), которые имеют зуб против таких-то бургомистров и астрономов (имярек).

Во-вторых: некий уродливый карлик-фокусник с начисто отрезанными за какую-то проделку ушами недавно исчез из соседнего города Брюгге и не возвращался в течение нескольких дней.

В-третьих: газеты, которые всюду были налеплены на шар, — это голландские газеты, и, стало быть, выходили не на луне. Они были очень, очень грязные, и типограф Глюк готов поклясться, что не кто иной, как он сам, печатал их в Роттердаме.

В-четвертых: пьяницу Ганса Пфааля с тремя бездельниками, будто бы его кредиторами, видели два-три дня тому назад в кабаке, в предместье Роттердама: они были при деньгах и только что вернулись из поездки за море.

И наконец: согласно общепринятому (по крайней мере, ему бы следовало быть общепринятым) мнению, Астрономическое общество в городе Роттердаме, подобно всем другим обществам во всех других частях света, оставляя в стороне общества и астрономов вообще, ничуть не лучше, не выше, не умнее, чем ему следует быть.

Примечание. Строго говоря, наш беглый очерк представляет очень мало общего с знаменитым «Рассказом о Луне» мистера Локка, но, так как оба рассказа являются выдумкой (хотя один написан в шутливом, другой в сугубо серьезном тоне), оба трактуют об одном и том же предмете, мало того — в обоих правдоподобие достигается с помощью чисто научных подробностей, — то автор «Ганса Пфааля» считает необходимым заметить в целях самозащиты, что его «jeu d'esprit»[12] была напечатана в «Саутерн литерери мессенджер» за три недели до появления рассказа мистера Локка в «Нью-Йорк Сан». Тем не менее некоторые нью-йоркские газеты, усмотрев между обоими рассказами сходство, которого, быть может, на деле не существует, решили, что они принадлежат перу одного и того же автора.

Так как читателей, обманутых «Рассказом о Луне», гораздо больше, чем сознавшихся в своем легковерии, то мы считаем нелишним остановиться на этом рассказе, — то есть отметить те его особенности, которые должны бы были устранить возможность подобного легковерия, ибо выдают истинный характер этого произведения. В самом деле, несмотря на богатую фантазию и бесспорное остроумие автора, произведение его сильно хромает в смысле убедительности, ибо он недостаточно уделяет внимания фактам и аналогиям. Если публика могла хоть на минуту поверить ему, то это лишь доказывает ее глубокое невежество по части астрономии.

Расстояние луны от земли в круглых цифрах составляет 240 000 миль. Чтобы узнать, насколько сократится это расстояние благодаря телескопу, нужно разделить его на цифру, выражающую степень увеличительной силы последнего. Телескоп, фигурирующий в рассказе мистера Локка, увеличивает в 42 000 раз. Разделив на это число 240 000 (расстояние до Луны), получаем пять и пять седьмых мили. На таком расстоянии невозможно рассмотреть каких-либо животных, а тем более всякие мелочи, о которых упоминается в рассказе. У мистера Локка сэр Джон Гершель видит на луне цветы (из семейства маковых и др.), даже различает форму и цвет глаз маленьких птичек. А незадолго перед тем сам автор говорит, что в его телескоп нельзя разглядеть предметы менее восемнадцати дюймов в диаметре. Но и это преувеличение: для таких предметов требуется гораздо более сильный объектив. Заметим мимоходом, что гигантский телескоп мистера Локка изготовлен в мастерской гг. Гартлей и Грант в Домбартоне; но гг. Гартлей и Грант прекратили свою деятельность за много лет до появления этой сказки.

На странице 13 отдельного издания, упоминая о «волосяной вуали» на глазах буйвола, автор говорит: «Проницательный ум доктора Гершеля усмотрел в этой вуали созданную самим провидением защиту глаз животного от резких перемен света и мрака, которым периодически подвергаются все обитатели Луны, живущие на стороне, обращенной к нам». Однако подобное замечание отнюдь не свидетельствует о «проницательности» доктора. У обитателей, о которых идет речь, никогда не бывает темноты, следовательно, не подвергаются они и упомянутым резким световым переменам. В отсутствие солнца они получают свет от земли, равный по яркости свету четырнадцати лун.

Топография луны у мистера Локка, даже там, где он старается согласовать ее с картой луны Блента, расходится не только с нею и со всеми остальными картами, но и с собой. Относительно стран света у него царит жестокая путаница; автор, по-видимому, не знает, что на лунной карте они расположены иначе, чем на земле: восток приходится налево, и т. д.

Мистер Локк, быть может, сбитый с толку неясными названиями «Маге Nubium», «Mare Tranquillitatis», «Mare Fecunditatis»[13], которыми прежние астрономы окрестили темные лунные пятна, очень обстоятельно описывает океаны и другие обширные водные бассейны на луне; между тем отсутствие подобных бассейнов доказано. Граница между светом и тенью на убывающем или растущем серпе, пересекая темные пятна, образует ломаную зубчатую линию; будь эти пятна морями, она, очевидно, была бы ровною.

Описание крыльев человека — летучей мыши на стр. 21 — буквально копия с описания крыльев летающих островитян Питера Уилкинса. Уже одно это обстоятельство должно было бы возбудить сомнение.

На стр. 23 читаем: «Какое чудовищное влияние должен был оказывать наш земной шар, в тринадцать раз превосходящий размеры своего спутника, на природу последнего, когда, зарождаясь в недрах времени, оба были игралищем химических сил!» Это отлично сказано, конечно; но ни один астроном не сделал бы подобного замечания, особенно в научном журнале, так как земля не в тринадцать, а в сорок девять раз больше луны. То же можно сказать и о заключительных страницах, где ученый корреспондент распространяется насчет некоторых недавних открытий, сделанных в связи с Сатурном, и дает подробное ученическое описание этой планеты — и это для «Эдинбургского научного журнала»!

Есть одно обстоятельство, которое особенно выдает автора. Допустим, что изобретен телескоп, с помощью которого можно увидеть животных на луне, — что прежде всего бросится в глаза наблюдателю, находящемуся на земле? Без сомнения, не форма, не рост, не другие особенности, а странное положение лунных жителей. Ему покажется, что они ходят вверх ногами, как мухи на потолке. Невымышленный наблюдатель едва ли удержался бы от восклицания при виде столь странного положения живых существ (хотя бы и предвидел его заранее), наблюдатель вымышленный не только не отметил этого обстоятельства, но говорит о форме всего тела, хотя мог видеть только форму головы!

Заметим в заключение, что величина и особенно сила человека — летучей мыши (например, способность летать в разреженной атмосфере, если, впрочем, на луне есть какая-нибудь атмосфера) противоречат всякой вероятности. Вряд ли нужно прибавлять, что все соображения, приписываемые Брюстеру и Гершелю в начале статьи — «передача искусственного света о помощью предмета, находящегося в фокусе поля зрения», и проч. и проч., — относятся к разряду высказываний, именуемых в просторечии чепухой.

Существует предел для оптического изучения звезд — предел, о котором достаточно упомянуть, чтобы понять его значение. Если бы все зависело от силы оптических стекол, человеческая изобретательность несомненно справилась бы в конце концов с этой задачей, и у нас были бы чечевицы каких угодно размеров. К несчастию, по мере возрастания увеличительной силы стекол, вследствие рассеяния лучей уменьшается сила света, испускаемого объектом. Этой беде мы не в силах помочь, так как видим объект только благодаря исходящему от него свету — его собственному или отраженному. «Искусственный» свет, о котором толкует мистер Л., мог бы иметь значение лишь в том случае, если бы был направлен не на «объект, находящийся в поле зрения», а на действительный изучаемый объект — то есть на луну. Нетрудно вычислить, что если свет, исходящий от небесного тела, достигнет такой степени рассеяния, при которой окажется не сильнее естественного света всей массы звезд в ясную, безлунную ночь, то это тело станет недоступным для изучения.

Телескоп лорда Росса, недавно построенный в Англии, имеет зеркало с отражающей поверхностью в 4071 квадратный дюйм; телескоп Гершеля — только в 1811 дюймов. Труба телескопа лорда Росса имеет 6 футов в диаметре, толщина ее на краях — 5 и 1/2. в центре — 5 дюймов. Фокусное расстояние — 50 футов. Вес — 3 тонны.

Недавно мне случилось прочесть любопытную и довольно остроумную книжку, на титуле которой значится:

«L'Homme dans la lune, ou le Voyage Chimerique fait au Monde de la Lune, nouvellement decouvert par Dominique Gonzales, Advanturier Espagnol, autremet dit le Courier volant. Mis en notre langue par J.B.D.A. Paris, chez Francois Piot, pres la Fontaine de Saint Benoist. Et chez J. Goignard, au premier pilier de la grand' salle du Palais, proche les Consultations, MDCXLVIII», p. 176[14].

Автор говорит, что перевел книжку с английского подлинника некоего мистера Д'Ависсона (Дэвидсон?), хотя выражается крайне неопределенно.

«J'en ai eu, — говорит он, — l'original de Monsieur D'Avisson, medecin des mieux versez qui soient aujourd'huy dans la conoissance des Belles Lettres, et sur tout de la Philosophie Naturelle. Je lui ai cette obligation entre les autres, de m'auoir non seulment mis en main ce Livre en anglois, mais encore ie Manuscrit du Sieur Thomas D'Anan, gentilhomrne Eccossois, recommandable pour sa vertu, sur la version duquel j'advoue j'ay tire le plan de la mienne».[15]

После разнообразных приключений во вкусе Жиль Блаза, рассказ о которых занимает первые тридцать страниц, автор попадает на остров Святой Елены, где возмутившийся экипаж оставляет его вдвоем с служителем-негром. Ради успешнейшего добывания пищи они разошлись и поселились в разных концах острова. Потом им вздумалось общаться Друг с другом с помощью птиц, дрессированных на манер почтовых голубей. Мало-помалу птицы выучились переносить тяжести, вес которых постепенно увеличивался. Наконец автору пришло в голову воспользоваться соединенными силами целой стаи птиц и подняться самому. Для этого он построил машину, которая подробно описана и изображена в книжке. На рисунке мы видим сеньора Гонзалеса, в кружевных брыжах и огромном парике, верхом на каком-то подобии метлы, уносимого стаей диких лебедей (ganzas), к хвостам которых привязана машина.

Главное приключение сеньора обусловлено очень важным фактом, о котором читатель узнает только в конце книги. Дело в том, что пернатые, которых он приручил, оказываются уроженцами не острова Святой Елены, а луны. С незапамятных времен они ежегодно прилетают на землю; но в надлежащее время, конечно, возвращаются обратно. Таким образом, автор, рассчитывавший на непродолжительное путешествие, поднимается прямо в небо и в самое короткое время достигает луны. Тут он находит среди прочих курьезов — население, которое вполне счастливо. Обитатели луны не знают законов; умирают без страданий; ростом они от десяти до тридцати футов; живут пять тысяч лет. У них есть император, по имени Ирдонозур; они могут подпрыгивать на высоту шестидесяти футов и, выйдя, таким образом, из сферы притяжения, летать с помощью особых крыльев.

Не могу не привести здесь образчик философствований автора:

«Теперь я расскажу вам, — говорит сеньор Гонзалес, — о природе тех мест, где я находился. Облака скопились под моими ногами, то есть между мною и землей. Что касается звезд, то они все время казались одинаковыми, так как здесь вовсе не было ночи; они не блестели, а слабо мерцали, точно на рассвете. Немногие из них были видимы и казались вдесятеро больше (приблизительно), чем когда смотришь на них с земли. Луна, которой недоставало двух дней до полнолуния, казалась громадной величины.

Не следует забывать, что я видел звезды только с той стороны земли, которая обращена к луне, и что чем ближе они были к ней, тем казались больше. Замечу также, что и в тихую погоду, и в бурю я всегда находился между землей и луной. Это подтверждалось двумя обстоятельствами: во-первых, лебеди поднимались все время по прямой линии; во-вторых, всякий раз, когда они останавливались отдохнуть, мы все Же двигались вокруг земного шара. Я разделяю мнение Коперника, согласно которому земля вращается с востока на запад не вокруг полюсов Равноденствия, называемых в просторечии полюсами мира, а вокруг полюсов зодиака. Об этом вопросе я намерен поговорить более подробно впоследствии, когда освежу в памяти сведения из астрологии, которую изучал в молодые годы, будучи в Саламанке, но с тех пор успел позабыть».

Несмотря на грубые ошибки, книжка заслуживает внимания как простодушный образчик наивных астрономических понятий того времени. Между прочим, автор полагает, что «притягательная сила» земли действует лишь на незначительное расстояние от ее поверхности, и вот почему он «все же двигался вокруг земного шара» и т.д.

Есть и другие «путешествия на луну», но их уровень не выше этой книжки. Книга Бержерака не заслуживает внимания. В третьем томе «Америкен куотерли ревью» помещен обстоятельный критический разбор одного из таких «путешествий», — разбор, свидетельствующий столько же о нелепости книжки, сколько и о глубоком невежестве критика. Я не помню заглавия, но способ путешествия еще глупее, чем полет нашего приятеля сеньора Гонзалеса. Путешественник случайно находит в земле неведомый металл, притяжение которого к луне сильнее, чем к земле, делает из него ящик и улетает на луну. «Бегство Томаса О'Рука» — не лишенный остроумия jeu d'esprit; книжка эта переведена на немецкий язык. Герой рассказа Томас, — лесничий одного ирландского пэра, эксцентричные выходки которого послужили поводом для рассказа, — улетает на спине орла с Хангри Хилл, высокой горы, расположенной в конце Бантри Бей.

Все упомянутые брошюры преследуют сатирическую цель; тема — сравнение наших обычаев с обычаями жителей луны. Ни в одной из них не сделано попытки придать с помощью научных подробностей правдоподобный характер самому путешествию. Авторы делают вид, что они люди вполне осведомленные в области астрономии. Своеобразие «Ганса Пфааля» заключается в попытке достигнуть этого правдоподобия, пользуясь научными принципами в той мере, в какой это допускает фантастический характер самой темы.

Примечания
[1] - Эпиграф взят из главы о странствующем нищем Томе из Бедлама в книге английского писателя Исаака Дизраэли «Достопримечательности литературы» (1791-1793, 1823). В первой публикации рассказа эпиграф отсутствовал.

[2] - Из всего дальнейшего описания следует, что По имеет в виду 1 апреля - день обмана.

[3] - твердой земле (лат.)

[4] - Энке Иоганн Франц (1791-1865) - немецкий астроном, основал Берлинскую обсерваторию, исследовал и определил движение периодической кометы, названной его именем. О комете Энке По пишет в «Эврике» .

[5] - Котопакси - действующий вулкан в Андах Южной Америки в 50 км от Кито.

[6] - Гей-Люссак Жозеф Луи (1778-1850) - французский химик и физик. 2 августа 1804 г. (вместе с Ж. Био) и 16 сентября 1804 г. осуществил полеты на воздушном шаре с научной целью. Во время второго полета достиг высоты 7016 м.

Био Жан Батист (1775-1862) - французский физик и астроном. В 1804 г. вместе с Гей-Люссаком совершил полет на аэростате с целью изучения свойств воздуха на различных высотах.

[7] - здесь: порядке (лат.)

[8] - Вальц Жан (1787-1867) - французский астроном, директор обсерватории в Марселе.

[9] - Этот зодиакальный свет, по всей вероятности, то же самое, что древние называли «огненными столбами»: Emicant Trabes quos docos vocant.. См.: Плиний, II, 26.

[10] - После опубликования отчета Ганса Пфааля я узнал, что известный аэронавт мистер Грин и другие позднейшие воздухоплаватели опровергают мнение Гумбольдта об этом предмете и говорят об уменьшении болезненных явлений, — вполне согласно с изложенной здесь теорией.

[11] - переворот (франц.)

[12] - Игра ума (франц.)

[13] - Облачное Море, Море Спокойствия, Море Изобилия (лат.)

[14] - «Человек на луне, или же Химерическое путешествие в Лунный мир, незадолго перед тем открытый Домиником Гонзалесом, испанским авантюристом, иначе именуемым Летучим Вестником. Переведено на наш язык Ж. Б. Д. А. Продается в Париже, у Франсуа Пио, возле фонтана Сен-Бенуа, и у Ж. Гуаньяра, возле первой колонны в большой дворцовой зале, близ Консультаций, MDCXLVIII», 176 стр.

[15] - Оригинал я получил от господина Д'Ависсона, врача, одного из наиболее сведущих в области изящной словесности, особливо же в натурфилософии. Среди прочего я обязан ему тем, что он не только дал мне сию аглицкую книгу, но также и рукопись господина Томаса Д'Анана, шотландского дворянина, за свою доблесть достойного хвалы, из коей я, должен признаться, заимствовал и план собственного моего повествования.

http://www.computerra.ru/104393/

[Колонка](http://www.computerra.ru/columnists/)

автор: [Василий Щепетнёв](/author/vasiliysk/) 05 августа 2014

Желая утвердиться в патриотическом образе мыслей и уяснить завтрашнее направление литературы, даже и с практической целью, последний месяц я опять читал приключенческие романы сороковых, пятидесятых и начала шестидесятых годов. Читал вдумчиво, рядом с книгою пристроил блокнот, куда и заносил посетившие меня мысли, а более – междометия. Перелистав блокнот, ничего не понял («Sic!», «Архиточно!!!» и т.п.), но ведь делал же я эти пометки, значит, так было нужно. Перечитал вдругорядь. И сложилась в голове моей картина если не прекрасная, то цельная и непротиворечивая. Разбираюсь в текущей ситуации теперь много лучше, чем в мае месяце.

Кем я был в мае? Слепым котёнком, прекраснодушным мечтателем, в сущности же – гнилым интеллигентом. Но теперь я с гнильцой поборюсь, видит небо – поборюсь!
Тогда меня, помнится, расстроило заявление одного человека. Талантливого, и, одновременно, чрезвычайно практичного. Он призывал бойкотировать продукты сопредельных государств. Не сколько из политических расчётов, сколько из практических соображений. А соображения таковы: не любят там нас, самых справедливых людей на свете, несущих окружающим народам мир, свободу и процветание. Не любят, и потому хорошо ещё, если только плюют в сметану или творог. А могут и стекла толченого в масло подмешать, и гвозди в мармелад подсыпать, и просто яду капнуть в вино или горилку.

Поначалу-то я сомневался. Думал, гиперболизирует человек. То есть преувеличивает. А теперь думаю иначе. Очень может быть, что в масле стекло, а в горилке яд. Где гарантия? Нет гарантии. Вспомнились чешские события две тысячи двенадцатого года, когда отравленный алкоголь сгубил не одну наивную душу. Тоже, наверное, думали, что не может быть. Не в Чехии.

Но отказаться от продуктов, произведенных в сопредельных странах – только четверть дела. Сколько скрытых ненавистников пробралось на нашу землю, завернувшись в шкуры овечек, которые-де отбились от стада и очень, очень устали? Пробрались, устроились, и теперь планируют очередные чёрные дела.

Вот от страха я и начал читать старые книжки. То есть они только годом издания старые, а написаны будто сегодня, или даже завтра. Враги, кругом враги! Заокеанские империалисты и их европейские прихвостни живут единственной мыслью: как бы им навредить нашей Родине, какую бы каверзу подстроить. И, естественно, засылают к нам шпионов всех сортов: неуловимого «Призрака», таинственного «Двадцатого», жестокого «Лиса», коварного «Алхимика», подлого «Сову» – всех не счесть. Проникнув в Москву, Саратов или вовсе в Заволжск Полесский, шпион начинает вербовать подручных из числа коренных граждан. Тут самая низость и таится. Со шпиона какой спрос? Вражина есть вражина, за ушко да на вилы, вот и весь разговор. Но вот наши, казалось бы, люди, с кем ходишь по одним улицам и дышишь одним воздухом, почему они так легко записываются во враги? Нельзя ли выработать алгоритм, позволяющий упреждать перерождение нашего простого человека в пособника врага? Для этого, разумеется, следует изучить предателя на всём его неприглядном пути.

В раннем детстве он мало чем отличаются от остальных детей. Разве что жадностью. Своих игрушек никому не даёт, бережёт, предпочитает же играть игрушками чужими, ещё и заиграть норовит. В школе завидует хорошистам и отличникам, списывает у них, но при малейшей возможности на них же и доносит, порой облыжно: мол, Петя нарисовал морду на классной доске и сказал, что это директор. Частенько и сам ходит в хорошистах, до отличников всё же не дотягивает. После школы идёт не туда, куда нужно стране, а выбирает специальность, которая должна кормить, и кормить вкусно. Не всегда, правда, удаётся: и конкурс большой, и проходной балл высокий, а порой и получит диплом, да начальство развернуться не даёт. У начальство свои виды на вкусные места.

В общем, звёзд с неба не хватает, руки коротки, а жить красиво хочет.

Это положительный герой, увлечённый созидательным трудом, в еде неприхотлив, «у Ивана вдруг закружилась голова, и он вспомнил, что со вчерашнего утра ничего не ел», а будущий предатель любит поужинать где-нибудь в «Праге», «Пекине» или «Метрополе», да не один, а в компании. Котлеты по-киевски, венский шницель, грузинское вино, армянский коньяк, турецкий кофе…

И одежду покупает не в универмагах, а в комиссионных магазинах, предпочитая далёкое заграничье ближнему, а ближнее – отечественным плащам и пиджакам. Если на столе будут водка и коньяк, водка и ром, водка и кальвадос, выбор будет не в пользу водки. Прельщают звучные названия. Правдами и неправдами старается добыть билетик на кинофестивальный фильм, причем не польский, а французский или американский. В квартире, пусть это будет даже однокомнатная «хрущёвка», на стену вешает репродукцию Дали, выменянную по случаю за четверть самогона у художника-отщепенца. На столике у него журналы «Англия» и «Америка». В углу – приемник «Фестиваль», по которому он слушает «Голос Америки», «Би-Би-Си» и прочих шведов, а от «Ленинского университета миллионов» или «Сельского часа» нос воротит. Стрижется не за сорок копеек, как остальные, а в салоне, где, помимо кассы, нужно мастеру дать три рубля.

Такая вот красивая жизнь. Одна проблема: вечно не хватает денег. Действительно, три рубля туда, пять сюда, двадцать пять ещё куда-то. А на хлебные должности сажают других. Почему? Почему он, а не я, думает будущий предатель, глядя, как его начальником становится желторотый студент-заочник, племянник директора. Вместо того чтобы прямо поднять вопрос на профсоюзном собрании, будущий предатель задаёт его приятелям в ресторане. Тут-то он и попадает в шпионские сети. Шпион сочувствует, мол, да, не ценят у нас таланты, не могут пошить нормальные джинсы, не способны наладить выпуск жевательной резинки, кока-колы и пластинок-сорокопяток с горячими синглами. А вот в Америке он бы развернулся. Стал бы сначала менеджером, потом старшим менеджером, затем младшим партнером, а там, глядишь, и старшим. И всё время пил бы кока-колу, курил «Мальборо» и жевал «Ригли». Вот, кстати, у его знакомой есть лишняя пачка «Мальборо», не желаете ли получить? Как раз оказия удобная, передать ей книгу, а она вас сигаретами и отблагодарит.

И носит человек книги, свёртки, записки, а потом раз – и уже в пособниках. В книге меж строк была секретная инструкция особой вредности, в свёртке – бесшумные ядовитые патроны к шпионскому пистолету, а записка содержала код сейфа, что стоял в подвале гостиницы «Столичная» и хранил списки немецкой агентуры. Шпион ставил любителя красивой жизни перед выбором: добровольно продолжить сотрудничество или же пенять на себя. Пенять на себя любитель красивой жизни очевидно не желал, и подписывал обязательство работать на иностранную разведку. Взамен он получал номерной счёт в номерном банке, куда ему перечисляли валюту, за маленькие поручения – мало, за большие – много. Впрочем, насчет валюты приходилось верить на слово.

Предатель, руководствуясь наставлениями шпиона, с виду становился образцовым гражданином: из торгово-закупочного учреждения переходил на номерной завод, вместо «Праги» обедал в заводской столовой, одевался по моде фабрики «Большевичка», не пропускал ни одного субботника, и только дома расслаблялся – курил «Мальборо» по сигаретке за вечер, пил виски «Черный мул», не больше рюмки за тот же вечер, и тихонько слушал «События и размышления», мечтая, как купит дом в Майами и будет жить шикарно и беззаботно. Или устроится аналитиком «Голоса Америки» и будет анализировать и размышлять для всего мира.

На службе тем временем дела налаживались, предатель пользовался доверием начальства, и спустя пять лет был допущен в синий цех, где шли работы по созданию Машины Всеобщего Счастья. В этом и крылся главный замысел шпиона – испортить машину, переменив плюс на минус, чтобы нашу страну заполонили горести и беды, вражда и подозрительность, болезни и нищета. На всё был согласен предатель, но в решающие момент дворник Силантий, он же майор Иванов, решительно пресёк попытки предателя изменить существующий строй путем смены полюсов батарейки.

Мне кажется, что романы подобного рода вновь будут востребованы, и востребованы широко. Но, имея перед глазами замечательные примеры, их можно лепить, как пельмени. Конечно, придётся немножко изменить форму. Перелицевать. Осовременить обстановку. А, может, и не придётся. «Мальборо» уже спряталось под прилавок, за ним уйдут и «кока-кола» с виски. Здоровые силы общества переходят на квас. В кепке с американским орлом на улицу лучше не выходить. Заграницу постепенно закроют, первые и вторые шаги сделаны.

Никогда не разговаривайте с незнакомцами в ресторанах!

http://www.computerra.ru/104470/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Евгений Золотов](/author/sentinel/) 06 августа 2014

Новости последних дней создают полное впечатление, что мы попали в фильм ужасов — в добротный ужастик, где страшный вирус вызывает глобальную эпидемию. Вот только это не кино, всё в самом деле, взаправду: изоляторы для заболевших, карантинные зоны, покрывающие почти уже целые страны, сотни смертей. И «счётчик», продолжающий наматывать человеческие жизни. Главное же отличие от голливудских фантазий — печальное, если не сказать сильнее: в фильмах зараза науке неизвестна, мы же сейчас точно знаем, что убивает людей, и даже вроде бы умеем с этим бороться. Так почему тогда эпидемия вообще случилась и почему она угрожает не только беднейшим странам Африки, но и Новому, и Старому Свету?

Зараза, о которой идёт речь, именуется [вирусом Эбола](https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D0%B8%D1%80%D1%83%D1%81_%D0%AD%D0%B1%D0%BE%D0%BB%D0%B0), по названию реки в Заире, где впервые и была выделена в середине 70-х. Как и «чума XX века», Эбола «подарен» человеку обезьянами, стоящими к нам ближе всего на эволюционной лестнице (шимпанзе, горилла и некоторые другие). Передаётся он воздушно-капельным путём, так что достаточно поговорить с больным, чтобы заразиться самому — не говоря уже о совместном проживании под общей крышей, половом контакте, уходе за человеком с явными симптомами и т.п. Вот откуда «космические» наряды на фотографиях из заражённых зон: перчатки, маска, очки, максимально закрывающий тело халат — всё, чтобы прикрыть слизистые оболочки от возможного попадания физиологических жидкостей, исторгаемых больными.


Строго говоря, Эбола — не один вирус, а целое семейство с общими проявлениями. Инкубационный период длится от пары суток до трёх недель, после чего у инфицированного развивается повышенная температура, ломота, рвота, а заканчивается болезнь кровоточащими слизистыми, диареей, обезвоживанием, отказом печени, почек и других органов, почти гарантированной смертью. Летальность поистине военная: от наиболее массовых штаммов гибнут 90% заразившихся (не случайно Эбола считается хорошим кандидатом для биологического оружия). Впрочем, это если не лечить и не соблюдать гигиену.

Дело в том, что Эбола — классическая палка о двух концах. С одной стороны, это болячка, бояться которой цивилизованному миру кажется чуть ли не глупым. Вирус действует открыто (симптомы явные и заразиться можно только от человека, у которого они уже проявились) и сравнительно плохо приспособлен к жизни вне организма жертвы (высушенный, сохраняется лишь несколько суток). Кроме того, он происходит из труднодоступных лесных районов Африки, так что даже для городов африканского континента до последнего времени чувствительной угрозы не представлял — не говоря уже о Европе или Америке. Достаточно соблюдать гигиену, правильно хоронить погибших, и дело в шляпе.

Но именно поэтому эффективного лечения от вируса Эбола и не существует. Вакцину, теоретически, можно было бы разработать, но в точном соответствии с диагнозом, поставленным Биллом Гейтсом (вспомните проповедуемую им [каталитическую филантропию](http://www.computerra.ru/67731/bill-gates/)), вакцины от Эбола нет не потому что она невозможна, а потому, что фармацевтическим гигантам невыгодно разрабатывать и производить продукт для нищего африканского рынка. Одно время деньги вроде бы выделяли Соединённые Штаты, но и они бросили затею, не доведя до конца. А обычные лекарства против Эбола бесполезны: вся терапия сводится к попыткам не дать больному умереть от обезвоживания и подавлению побочных инфекций. Повезёт — выживешь, не повезёт — ну что ж!


Теперь цивилизация пожинает плоды эгоизма. По данным Всемирной Организации Здравоохранения (ВОЗ) от текущей вспышки Эбола погибли уже около тысячи человек, смертность среди заболевших от 55% до 75%. Инфекционными очагами выступают беднейшие страны запада Африки: Сьерра-Леоне, Либерия, Гвинея, а в последние дни и Нигерия. Эпидемия 2014 года уже стала тяжелейшей за всю задокументированную историю этого заболевания (число погибших в текущем году — одного порядка с суммарным количеством жертв за период с 1976 года) и впервые появилась реальная опасность расползания Эбола по планете.

Лазеек предостаточно. Несмотря на все меры предосторожности, несколько западных врачей (из числа добровольцев, работающих в эпидемических очагах на африканском континенте) уже заразились. Спецрейсами их доставили или планируют доставить на родину. Карантинные требования при этом настолько суровы, что за один авиаспецрейс перевозится всего один Э-пациент, но, разумеется, стопроцентной гарантии, что вирус не подхватит кто-либо из обслуживающего персонала, нет и здесь. Представьте теперь, насколько б_о_льшую опасность представляют для окружающего мира туристы, мигранты, да просто сотрудники всевозможных компаний, организаций и служб, по роду деятельности вынужденные бывать в вышеупомянутых странах!

И это подводит к ответу на вопрос, почему такую простую вроде бы болячку не удалось хотя бы удержать в границах первоначальных очагов. Вирус Эбола может быть и не родня коварному гриппу, но он давит массой, числом, распространяется быстрее, чем мы в состоянии его контролировать (это почти дословная формулировка ВОЗ). В отличие от прошлых вспышек, нынешняя началась в городах, что сразу сильно увеличило круг людей, рискующих заболеть и заболевших. Поток пациентов в свою очередь быстро превысил возможности муниципальной медицины: банально перестало хватать больничных коек (которых там и без того мало), и врачей, занятых больными и координирующих работу на местах. А безграмотность населения, подозревающего врачей в умышленном разносе заразы и хоронящего погибших почти буквально в канаве за углом, дополнительно подстегнула эпидемию.


Дальше — больше. Как быстро подсчитали журналисты, в пределах одного авиаперелёта от эпидемических очагов находятся почти три десятка стран, включая почти всю Западную Европу, Ближний Восток, Соединённые Штаты. Они — первые кандидаты для расползающейся инфекции. Именно так, самолётом, Эбола проник, например, в Лагос, де-факто столицу Нигерии и второй по величине город Африки (7 млн человек): одного из пассажиров начало рвать прямо в полёте, а после приземления людей на борту просто отпустили, не потрудившись подвергнуть карантину (на данный момент минимум восемь из них, обратившихся к врачу с симптомами, достоверно заболели). ВОЗ сегодня собирает экстренное совещание и утверждает, что если не принять срочные меры, последствия могут быть катастрофическими. Организация уже выделила 100 млн долларов и несколько сотен человек для борьбы с эпидемией, но всё говорит о том, что стандартной профилактики более недостаточно. Эбола продолжает давить массой. Среднесуточная смертность растёт, самые оптимистичные прогнозы обещают ещё минимум три месяца эпидемии.

Та же ВОЗ пока не намерена закрывать границы, но эта мысль уже звучит в средствах массовых информации Запада. А наиболее пострадавшие страны уже решились на самые суровые меры: Сьерра-Леоне и Либерия закрывают школы, инициировали принудительный предполётный осмотр авиапассажиров на предмет симптомов, силами армии и полиции изолируют эпидемические очаги. Одновременно в странах, принимающих рейсы с запада Африки, организуются карантинные центры (минимум один раз он уже понадобился: в Саудовской Аравии изолировали подозрительного пассажира), но… но представьте, чем обернётся попытка поместить на три недели в карантин каждого, прилетевшего с запада африканского континента! В результате британские таблоиды смакуют «готовность» отечественной медицины принять поток заболевших (на всю Англию 2 койкоместа для Эбола-пациентов), в американской прессе царит настроение, близкое к паническому, а страны Африки уже скатились в панику: врачи бросают клиники, потому что не имея надлежащей защиты, не желают заражаться сами.

России пока везёт, случаев заболевания вирусом Эбола не выявлено. Но ведь и «чуму XX века» к нам завёз дипломат. Сегодня всё намного проще: границы открыты, проконтролировать каждого туриста вряд ли удастся. Что-то будем делать мы?

http://www.computerra.ru/104494/

[Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 06 августа 2014

Испанский дизайнер-энтузиаст Мартин Азуа (Martín Azúa) [разработал](http://www.martinazua.com/product/basic-house-ii/) концепт «нематериального» дома, который легко помещается в карман. Помимо идеи отказа от привычных форм существования в обществе потребления, Basic House несет и практическую пользу.


Характеристики Basic House незатейливы – «дом» имеет форму куба и создан из металлизированного полиэстера. Материал имеет две стороны – серебристую и золотистую – несущие разные функции. В сложенном состоянии Basic House имеет размеры небольшой брошюры, а расправляется дом под воздействием солнечного тепла или тепла человеческого тела в течение пяти минут. Получаемое помещение рассчитано на четырёх человек.


Снаружи Basic House отражает солнечное тепло, не позволяя поверхности карманного дома сильно нагреваться, а изнутри, дом хорошо сохраняет тепло, не давая людям находящимся внутри замерзнуть.


Мартин Азуа предлагает использовать свое изобретение в качестве временного укрытия людям, пострадавшим от катастроф, а так же в качестве переносной палатки для выездов на природу или просто прогулок в парке.

Существо таинственное и обреченное несчастью, взволнованное блеском своего воображения, ты погибло в пламени собственной твоей юности! Память моя может еще вызвать твой образ, ты еще раз являешься передо мною, не таким, увы! каким ты находишься в мрачной и холодной юдоли смерти, но каким ты было, каким ты должно было быть, проматывая жизнь великолепных грёз в городе смутных видений, в любимой Венеции, в этом морском рае, обширные окна которого созерцают с горьким и глубоким чувством таинства безмолвных вод. Да, повторяю, таково должно было ты быть. Конечно, существует другой мир, кроме того, в котором мы живем, другие мысли, кроме тех, какие наполняют толпу, другие мечты, кроме грёз софистов. Кто осмелится осуждать твое поведение? Кто осмелится порицать твои мечтательные часы или называть расточительностью жизни эти безумства, где ты расточало избыток твоей неукротимой энергии?

В Венеции, в галерее, называемой Ponte di Sospiri (Мост Вздохов), встретил я в третий или четвертый раз особу, о которой я говорил. У меня осталось только смутное воспоминание о подробностях этой встречи… но я их помню! Как мог бы я их забыть? Глубокая темнота, Мост Вздохов, красота женщин, гений поэзии, видневшийся вблизи узкого канала – все это живет в моей памяти.

Ночь была необыкновенно мрачная. Высокие часы на площади пробили пятый час итальянской ночи. Площадь Кампанилле была пустынна и безмолвна; огни в старом герцогском дворце угасали. Я возвращался домой по Большому Каналу; в ту минуту, когда моя гондола поравнялась с каналом Сан-Марка, женский голос вдруг раздался в ночной тишине, нарушив ее диким, истерическим, продолжительным криком. Испуганный этим зловещим криком, я вскочил, мой гондольер выронил свое единственное весло и потерял его безвозвратно в воде. Не будучи в состоянии управлять нашей гондолой, мы должны были предоставить себя течению, направляющемуся из маленького канала в большой. Подобно огромному орлу с эбеновыми перьями, гондола медленно подвигалась к Мосту Вздохов, когда факелы, сверкнув в окнах и на крыльце герцогского дворца, вдруг преобразовали темноту в багровый свет, почти сверхъестественный.

Ребенок, выскользнув из рук матери, упал из верхнего окна высокого здания в мрачный, глубокий канал. Вероломные волны тихо закрылись над жертвой. Много уже сильных пловцов боролись с потоком, напрасно отыскивая на поверхности сокровище, которое должно было отыскаться на дне бездны. На широкой черной мраморной лестнице, ведущей во дворец, на нескольких ступенях, возвышавшихся над водой, стояла женщина, о которой помнят еще все те, кто ее видел в то время. Это была маркиза Афродита, обожаемая Венецией, самое веселое из сумасбродных детей Адриатики, самая прелестная из всех там, где все восхитительны, молодая жена старого и хитрого Ментони, мать прелестного ребенка (ее первой и единственной надежды), который, погребенный под этой мутной водой, с тоскою вспоминает о нежных материнских ласках и истощает свою слабую жизнь в напрасных усилиях, призывая обожаемое имя.

Она стояла отдельно среди групп, образовавшихся у входа во дворец. Ее маленькие голые ножки отражались в зеркале черного мрамора крыльца. Волосы, полурасплетенные на ночь после какого-нибудь бала, в которых сверкали брильянты, обрамливали ее классическую головку черными локонами, похожими на отблески гиацинта. Блуза, белая как снег и легкая как газ, прикрывала ее нежное тело; ни малейшее дуновение ветра не оживляло тяжелой атмосферы этой знойной летней ночи, не волновало складок прозрачной одежды, падавшей вокруг нее, как мраморная драпировка вокруг античной Ниобеи. Однако – странное дело! – большие блестящие глаза маркизы не опускались на могилу, поглотившую ее драгоценнейшую надежду: они устремлены были совсем по другому направлению. Башня старой республики – самый замечательный монумент в Венеции, я с этим согласен; но каким образом благородная дама может так упорно смотреть на него, когда в нескольких шагах от нее ее ребенок захлебывается волной? Что может она видеть среди мрака в архитектуре, в древних карнизах, покрытых плющом, которые удивляли ее уже тысячу раз? Ба! разве мы не знаем, что в такую минуту человеческий глаз, подобно разбитому зеркалу, размножает образы горести и усматривает во многих отдаленных местах причину настоящего бедствия?

Десятью ступенями выше маркизы, виднеется старый сатир Ментони. В бальном туалете, он держит в руках гитару, из которой время от времени извлекает несколько звуков и, кажется, ужасно скучает, изредка отдавая приказания людям, старающимся спасти его сына.

Я еще не опомнился от удивления и все стоял в своей гондоле; в глазах взволнованных групп я должен был походить на привидение, когда бледный и неподвижный я проезжал мимо них.

Все покушения были напрасны. Самые энергические пловцы прекратили свои усилия и предались мрачному унынию. Оставалось весьма мало надежды спасти ребенка… (а кто спасет мать?…) Но вдруг из мрака этого углубления, находившегося прямо против окон маркизы и смежного с старой республиканской темницей, человек, завернувшийся в плащ и явившийся на минуту при блеске факелов на головокружительном краю спуска, бросился очертя голову в канал. Через несколько минут он поднялся на мраморные ступени дворца Ментони и положил к ногам маркизы ее ребенка, еще живого; тогда плащ незнакомца, весь омоченный водою, упал также к ее ногам и обнаружил глазам удивленных зрителей грациозную фигуру очень молодого человека, имя которого, однако, было знаменито во многих европейских странах.

Он не произнес ни слова. Но маркиза? Она схватила своего ребенка, прижала его к груди, осыпала его ласками? Нет! Горничная приняла драгоценную ношу и унесла во дворец, а мать не обратила на нее внимания. Взгляните на маркизу. Посмотрите, как дрожат ее губы, ее восхитительные губы; слезы навертываются на ее глазах, на этих глазах, которые, как акант Плиния, «нежны и почти прозрачны». Да, это настоящие слезы. Потом женщина задрожала с головы до ног: статуя, наконец, оживилась. Бледность этого мраморного лица, воздымание этой мраморной груди, даже белизна этих мраморных ножек оживилась вдруг невольной краской. Легкий трепет пробежал по ее нежному телу, подобно прекрасным серебристым лилиям, которых волнует посреди травы нежный ветерок неаполитанского климата.

Отчего благородная дама так покраснела? Этот вопрос должен остаться без ответа. Может быть, она, приметила, что в поспешности своего материнского ужаса, она забыла, выбегая из будуара, надеть на свои крошечные ножки туфли и набросить на свои венецианские плеча долженствовавшую скрывать их драпировку. Какая другая причина, могла вызвать эту краску, этот умоляющий, испуганный взгляд, необыкновенный трепет воздымавшейся груди, судорожное пожатие руки, которая между тем, как старый Ментони небрежно возвращался во дворец, встретилась нечаянно с рукою незнакомца? Каким образом иначе объяснить тихий шепот – слова едва долетели до меня – непонятное восклицание, вырвавшееся у благородной дамы вместо благодарности спасителю ее ребенка?

– Ты победил, – прошептала она (если только шум воды не помешал мне хорошо расслушать), – ты победил! Через час после восхода солнца я приду на свиданье. Жди меня!

Шум утих. Последние огни угасли в окнах герцогского дворца. Незнакомец, которого я узнал, оставался один на крыльце. С непонятным волнением он трепетал, осматриваясь вокруг и отыскивая гондолу. Я не мог не предложить ему своей, и он принял мое предложение. Мой гондольер достал себе другое весло у пристани гондол. Мы поехали к дому молодого человека, который скоро возвратил все свое хладнокровие и заговорил с дружеством о наших прежних отношениях.

Есть предметы, о которых я люблю распространяться, которые люблю описывать подробно. Наружность незнакомца – пусть мне позволят обозначить таким образом человека, жизнь которого была так мало известна – один из этих предметов.

Рост его быль несколько ниже среднего, хотя в некоторые минуты страсти этот рост как будто подымался выше и противоречил действительности. Стройная, я почти скажу, миловидная симметрия его наружности показывала более то проворство, которому он дал доказательство, нежели геркулесовскую силу, которую он без усилий обнаруживал в более опасных обстоятельствах.

С губами и подбородком полубога, с большими, странными, дикими глазами, сверкавшими влажным блеском и цвет которых переходил от серого к черному, он имел черты правильности столь же классической, как и в бюсте императора Коммода. Однако это была одна из тех физиономий, которые каждому случалось встречать в какую-нибудь эпоху своей жизни, чтобы не видать их более никогда; она не имела никакого стереотипного или преобладающего выражения, которое могло бы напечатлеть ее в памяти – словом, это было одно из тех лиц, которые забываются тотчас же после того, как их увидишь, с смутным и постоянным желанием увидеть их опять. Не то, чтобы каждая быстрая страсть не обозначалась ясно, как в зеркале, на этих чертах, только живое зеркало так же было бессильно, как и другие зеркала, сохранить малейший след исчезнувшей страсти.

Расставаясь со мною в этот вечер, он просил меня с настойчивостью, несколько меня удивившей, приехать к нему на другой день очень рано. Вскоре после восхода солнца я отправился в его палаццо – обширное здание, мрачное, но фантастически великолепное, как все возвышающиеся на Большом Канале поблизости Риальто. Меня повели по широкой лестнице, выложенной мозаикой, в комнату, беспримерное великолепие которой ослепило меня, как только я переступил за порог.

Я знал, что хозяин мой богат. Молва говорила об его богатстве в таких выражениях, которые я всегда называл преувеличенными. Но едва я бросил взгляд вокруг себя, как спрашивал себя мысленно, каким образом частный человек, как бы ни был он богат, мог собрать все эти чудеса, окружавшие меня.

Хотя солнце, как я сказал, уже взошло, но зала, в которую ввели меня, была еще блистательно освещена. Это обстоятельство, в соединении с утомлением, напечатленным на лице моего друга, заставило меня подумать, что он совсем не ложился спать. Архитектура, и украшения залы, очевидно, доказывали желание восхитить, ослепить зрителя. Тут было мало внимания для того, что называется у художников совокупностью. Не старались также придать комнате какой-нибудь местный колорит. Глаза переходили от одного предмета к другому, не останавливаясь ни на одном: ни на странных фигурах греческих живописцев, ни на произведениях итальянских скульпторов хорошей эпохи, ни на размашистых эскизах еще неискусного Египта. Со всех сторон богатая драпировка трепетала, от вибраций нежной и печальной музыки и невозможно было угадать, откуда она происходила. Меня теснила смесь благоухания, распространявшегося из курильниц странной и сложной формы, откуда поднималось синее или зеленое пламя.

Лучи восходящего солнца разливались на эту сцену сквозь окно из одного малинового стекла. Наконец, отражаемый в тысяче местах занавесами, падавшими с карнизов, как водопад из растопленного серебра, солнечный свет причудливо смешивался с светом искусственным и обливал богатый ковер из золотого сукна, блиставший как водяная скатерть.

– А! а! а! – Сказал хозяин, который, встретив меня с громким смехом, бесцеремонно бросился на козетку. – Я вижу, – продолжал он, приметив, что неприличие его приема оскорбило меня, – я вижу, что моя комната, мои статуи, мои картины, оригинальность моих идей относительно архитектуры и мёблировки, я вижу, как все это вас удивляет. Вы упоены – это настоящее слово, не правда ли? – стольким великолепием. Простите меня (тут его тон понизился несколькими нотами и дышал самой свежей дружбой), извините мою веселость. Но у вас был такой изумленный вид! Притом, есть вещи до того нелепые, что над ними нельзя не смеяться, если не хочешь умереть. Сэр Томас Морус – славный человек! – умер смеясь. В "Нелепостях" Равизиуса Текстора[1] есть довольно длинный список оригиналов, имевших такой же чудный конец. Знаете ли вы, однако, – продолжал он задумчиво, – что в Спарте – ныне она называется Палеохори – открыли на западной стороне цитадели, между целым хаосом едва приметных развалин, нечто вроде пьедестала, на котором виднеются буквы lasm, которые неоспоримо представляют окончание слова ghelasma, смеяться? А в Спарте были тысячи храмов и тысячи жертвенников, посвященных тысяче различных божеств. Не странно ли, что жертвенник Смеху один пережил всех? Но сегодня, – продолжал он с странной переменой тона и обращения, – я напрасно забавляюсь на вас счет, потому что вы имеете полное право восхищаться. Европа ничего не сумеет произвести равного моей парадной зале. Мои другие комнаты ни в чем не похожи на эту, они представляют просто nec plus ultra модного безвкусия. Это получше моды, как вы думаете? Однако, достаточно было бы показать эту залу, чтобы она наделала шума, по крайней мере для тех, кто счел бы за нужное подражать мне ценою всего своего имущества. Но я остерегся совершать подобную профанацию, с одним исключением: вы единственный человек, кроме моего камердинера, который быль впущен сюда.

Я поклонился, чтобы поблагодарить его. Ослепительное великолепие залы, музыка, благоухание, неожиданная эксцентричность приема и обращения моего хозяина слишком поразили меня, чтобы я мог выразить словами, как я ценю исключения, которые я мог принять за комплимент.

– Вот, – продолжал он, вставая, взяв меня под руку и прохаживаясь со мною по зале, – вот картины всех времен, начиная от греков до Чимабуе и от Чимабуе до нас. Многие из этих картин – вы это видите – были выбраны без внимания к мнению тех, кто называется знатоками. Однако все составляют приличное украшение для такой залы. Тут находится также несколько образцовых произведений неизвестных гениев. Вот эскизы художников, знаменитых в свое время, имена которых проницательность академиков предоставила забвению и мне. Что вы скажете, – продолжал он, вдруг обернувшись, – об этой Мадонне della Pietа??
– Это Гвидо! – вскричал я со всем энтузиазмом, к какому я был способен, внимательно рассмотрев эту картину красоты несравненной. – Настоящий Гвидо! Где вы могли ее достать? Эта Мадонна в живописи все равно, что Венера в скульптуре!
– Ах, да! – возразил он задумчивым тоном. – Венера! прелестная Венера, Венера Медичи, не правда ли? Венера с маленькой головой и золотистыми волосами? Часть левой руки (тут он понизил голос до такой степени, что я с трудом мог его расслышать) и вся правая рука реставрированы, и на мои глаза кокетливая поза этой правой руки представляет квинтэссенцию аффектации… Говорите мне о Канове! Его Аполлон просто копия, в этом не может быть никакого сомнения… Какой я слепой! я не могу знать, в чем состоит столь превозносимое вдохновение этого произведения. Я не могу – пожалейте обо мне – не предпочитать Антиноя… Кажется, Сократ сказал, что скульптор находит в куске мрамора уже готовую свою статую. В таком случае Микель Анджело не выказал слишком большую оригинальность в этом двустишии:

«Non ha l’ottimo artista alcun concetto
Che un marmo solo in e no circonscriva.»[2]

Заметили, или, во всяком случае, должны были заметить, что каждый умеет отличить обращение дворянина от обращения простолюдина, не будучи в состоянии определить, в чем состоит эта разница. Допустив, что это замечание могло примениться во всей силе к обращению моего хозяина, я узнал в это достопамятное утро, что оно еще более было применимо к его нравственному темпераменту и к его характеру. Я не сумею лучше определить некоторую особенность его ума – которая как будто совершенно отделяла его от других людей – как назвав ее привычкой к глубокому и продолжительному размышлению, которое сопровождало самые ничтожные его поступки, преследовало его даже среди самого веселого разговора, примешивалось к его проблескам веселости, как ехидны, выползающие изгибами из глаз масок, скалящих зубы, в карнизах храмов Персеполиса.

Однако, несмотря на полушутливый, полуторжественный тон, которым он продолжал говорить о том и о другом, я не мог не заметить несколько раз в его жестах и осанке какого-то нервного трепета, какой-то тревожной раздражительности, которые показались мне очень странными и сначала даже несколько раз очень меня пугали. Он беспрестанно останавливался посреди фразы, первые слова которой он забывал, как будто прислушивался с глубоким вниманием, словно ожидая другого гостя или услышав шум, который мог существовать только в его воображении.

Я воспользовался одною из таких минут задумчивости или рассеянности, чтобы бросить глаза на первую национальную трагедию Италии Orfeo поэта и ученого Полициано, чудное произведение которого валялось на диване; мне попалось место, подчеркнутое карандашом. Это место, находящееся в конце третьего акта, не могут прочесть ни один мужчина, не испытав нового душевного ощущения, и ни одна женщина, не вздохнув, хотя оно запятнано безнравственностью. Вся страница еще была влажна от недавних слез, а на белом листке, оставленном в книге, были написаны английские стихи, почерк которых так мало походил на довольно странные каракули моего хозяина, что я с трудом его узнал.

«Ты была для меня, моя любовь, все, о чем мое сердце могло мечтать – зеленым островом посреди моря, источником и жертвенником, убранным цветами и очарованными плодами, и каждый цветок был мой.

Ах, мечта, слишком прекрасна, чтобы продолжаться! Звездная надежда, поднявшаяся только для того, чтобы тотчас скрыться. Голос будущего кричит мне: Вперед – Но на всем прошедшем, мрачном заливе, дух мой упорно парит безмолвный, неизменный, смущенный!

Потому что, увы! увы! для меня дневной свет помрачился! Никогда, никогда, никогда – так говорит море с прибрежным песком – дерево, разбитое громом, не зацветет опять никогда! Никогда, раненый орел не полетит!

Отныне все часы мои посвящены мечтам, и все мои ночные сновидения уносят меня к стране, где сияют твои черные глаза, где мелькают твои маленькие ножки в каком-нибудь легком танце на берегу итальянского ручья.

Увы! да будет проклят день, когда они увезли тебя за море, далеко от любви, к знатному старому супругу и на преступное изголовье! далеко от меня и вашего туманного климата, где плачет серебристая ива!»

Эти стихи были написаны по-английски – обстоятельство нисколько не удивившее меня: хотя я думал до сих пор, что хозяин мой не знал этого языка, но мне слишком хорошо было известно, как обширны были его познания и какое странное удовольствие находил он скрывать их для того, чтобы удивлялись другие подобному открытию. Признаюсь, однако, что число, выставленное на этих стихах, несколько смутило меня. Слово Лондон, начертанное внизу страницы, было вычеркнуто так старательно, что мне долго приходилось разбирать буквы. Я сказал, что я несколько удивился; в самом деле, зная, что маркиза Афродита жила, в Англии до своего замужества, мне пришло в голову однажды спросить у моего хозяина, не встречал ли он ее в Лондоне, и он отвечал мне, что никогда не бывал в этой столице. Я прибавлю мимоходом, что я также слышал, но не верил столь невероятному слуху, что хозяин мой не только родился, но даже и воспитывался в Англии.

– Есть другая картина, которую вы еще не видали, – сказал он мне, наконец, по-видимому, не примечая моей нескромности.

При этих словах, он отдернул занавес и открыл портрет во весь рост маркизы Афродиты. Никогда человеческое искусство не передавало лучше сверхъестественную красоту. Грациозное видение, явившееся мне в прошлую ночь на крыльце герцогского дворца, снова явилось передо мною. Но в выражении этого лица, сиявшего улыбкой, виднелась та неопределенная грусть, которая бывает неразлучной спутницей идеальной красоты. Правая рука была скрещена на груди, а левая указывала на вазу странной формы. Маленькая ножка едва касалась земли, а за нею почти невидимо в блестящей атмосфере, как будто обвивавшей и идеализировавшей ее красоту, парили два крылышка таких нежных и таких легких, какие только можно вообразить. Налюбовавшись этим портретом, я снова взглянул на лицо моего хозяина и слова Чапмана в его Bussy d’Amboise чуть не сорвались с моих губ:

«Он стоял как римская статуя! Он не тронется с места прежде, чем смерть не преобразит его в мрамор!»

– Выпьем! – вскричал он, обернувшись к столу из массивного серебра богатого чекана, где виднелись еще кубки странного цвета и две этрусские вазы странной формы, похожие на те, какие художник изобразил на первом плане портрета маркизы Афродиты, и наполненные, как мне показалось, иоганнисбергским вином. – Еще рано, но все-таки выпьем!… Да, еще очень рано! повторил он задумчиво, между тем как херувим, вооруженный золотым молотком, возвещал первый час после восхода солнца. – Все равно! предложим возлияние этому важному солнцу, блеск которого эти лампы и эти курильницы так желают смягчить!

Пригласив меня осушить кубок в честь восходящего светила, он несколько раз наполнял кубок для себя и каждый раз опоражнивал его залпом.

– Мечтать! – продолжал он, приближаясь к свету с одною из прекрасных этрусских ваз, о которых я говорил. – Мечты были занятием моей жизни. Я выстроил себе, как вы видите, гнездышко благоприятное для мечтаний. В центре Венеции мог ли я устроить себе более способное для того место? Правда, что я окружил себя хаосом архитектурных украшений. Целомудренность ионийского искусства оскорблена допотопными украшениями, а египетские сфинксы покоятся на золотом ковре. Однако только робкие умы могут видеть разладицу в подобных сближениях. Местные условия и в особенности так называемое единство – это привидения, пугающие человека и удаляющие его от созерцания великолепного. Было время, когда я сам подчинялся влиянию этих условий, но это безумство из безумств далеко от меня ныне. Тем лучше! Подобно этим арабесковым курильницам, ум мой изгибается в пламени и великолепие картины, находящейся у меня перед глазами, приготовляет мне более чудные видения той страны истинных мечтаний, которую скоро узнаю я…

При этих словах, он вдруг замолчал, склонил голову на, грудь и как будто прислушивался к шуму, которого я не слыхал. Наконец, выпрямившись и подняв глаза, он повторил стихи епископа Чичестерского:

«Жди меня там! Я непременно соединюсь с тобою в глубине этой впадистой долины…»

Потом через минуту, побежденный, без сомнения, силою вина, выпитого им, он упал на диван. Быстрые шаги раздались на лестнице, и кто-то сильно постучался в дверь. Я поспешил туда, чтобы не допустить потревожить моего хозяина, когда паж маркизы Афродиты бросился в залу, крича прерывающимся голосом:

– Моя госпожа… моя любезная госпожа… отравилась! Она отравилась! О, моя прекрасная, моя добрая госпожа!

Я побежал в волнении к дивану, чтобы разбудить спящего и сообщить ему роковое известие. Но члены его окостенели, губы были сини… смерть оледенила глаза, недавно столь блестящие…

С ужасом шатаясь, отступил я к серебряному столу; рука моя встретила почерневший разбитый кубок, и я понял тогда всю ужасную истину…
Комментарии

Название в оригинале: The Assignation, 1834.

Публикация: Собрание иностранных романов, повестей и рассказов в переводе на русский язык. 1861, № 5. С. 106-118.

Переводчик неизвестен.

Примечания
[1] - Мало известный писатель XVI-го столетия. (Прим. перев.)

[2] - "Нет у лучшего художника такого замысла, которого бы не скрывал в себе сам мрамор".

http://www.computerra.ru/104512/

[Инновации](http://www.computerra.ru/innovations/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 06 августа 2014

Исследователи из Университета штата Вашингтон в Сиэтле [разработали](http://www.washington.edu/news/2014/08/04/no-power-wi-fi-connectivity-could-fuel-internet-of-things-reality/) новый способ связи по Wi-Fi для маломощной электроники. Он требует на порядки меньше энергии, поэтому использующие его устройства могут даже не иметь собственного аккумулятора или подключения к электросети.

Для связи по технологии Wi-Fi Backscatter достаточно десятка микроватт, которые практически всегда можно просто «поймать на антенну», – то есть, получить методом радиоволновой передачи энергии, преобразуя в электрический ток излучение от телерадиовышек, станций сотовых операторов и собственно точек доступа Wi-Fi. Такой подход к беспроводной связи открывает множество перспектив и позволяет подключить к «интернету вещей» практически что угодно.


Беспроводная связь по методу обратного рассеивания (фото: Bryce Kellogg).

Всевозможных гаджетов, датчиков, «умной» одежды и даже обуви с каждым годом появляется всё больше. Производителям всегда хотелось подключать её к интернету напрямую, но обычный приёмопередатчик Wi-Fi потребляет десятки и сотни милливатт. Разместить аккумулятор для него в миниатюрном устройстве не всегда возможно, а ёмкость ионисторов пока недостаточно высока. С автономными датчиками есть и другая проблема: они устанавливаются в труднодоступных местах и требуют регулярной замены (либо зарядки) их батарей.

Сейчас для загрузки данных в сеть с тех же «умных часов» и фитнес-гаджетов приходится использовать костыли из Bluetooth LE, а потом уже отправлять их со смартфона по Wi-Fi или 3G. Это увеличивает время автономной работы носимых устройств, но оно всё равно измеряется максимум днями.

Команда разработчиков из Университета штата Вашингтон в Сиэтле реализовала совершенно другой подход. Для связи не генерируется новый радиосигнал, а модулируется любой имеющийся на выбранном канале. В случае почти вездесущего Wi-Fi он принимается не только сами устройством, но и расположенным рядом с ним модулятором, питающимся от радиоволн. Модулятор передаёт данные за счёт того, что избирательно отражает принятый сигнал. Для целевого устройства это выглядит как колебания уровня мощности Wi-Fi неизвестной сети, в которых и закодирована передаваемая информация.


Слева направо: точка доступа Wi-Fi, модулятор (питается от энергии радиоволн) и осцилограф для измерения колебаний уровня сигнала Wi-Fi (фото: washington.edu).

«Возможно, вы подумали, что вряд ли такое маленькое устройство с ничтожным энергопотреблением способно обеспечить радиосвязь. Однако дело в том, что радиосигнал достаточно выбирать. Если вы ищете какой-то конкретный паттерн, то легко можете обнаружить его среди множества уже существующих отражений Wi-Fi в окружающем пространстве», – поясняет соавтор исследования, доцент кафедры электрооборудования и машиностроения Джошуа Смит (Joshua Smith).

Год назад эта группа уже [представляла](http://www.computerra.ru/79348/ambient-backscattering/) ранний прототип технологии связи по методу обратного рассеивания. Пара устройств размером с кредитку успешно обменивалась данными друг с другом, избирательно отражая сигнал от телевышки и даже мигала светодиодами, получая для этого энергию от неё же.

«Если мы ожидаем развития «интернета вещей», то должны обеспечить потенциальную возможность подключения к нему миллиардов устройств без проводов и батарей, – пишет в комментариях к исследованию доцент кафедры компьютерных наук и техники Шиам Голлакота (Shyam Gollakota). – Теперь у нас есть способ использовать Wi-Fi для коммутации маломощных устройств, затрачивая на порядки меньше энергии, чем при обычной связи».

Ещё одним преимуществом такого подхода является тот факт, что метод обратного рассеивания обладает максимальной электромагнитной совместимостью. Это оборудование не генерирует собственные радиоволны, а лишь избирательно отражает уже существующие.

Результаты работы [опубликованы](http://iotwifi.cs.washington.edu/files/wifiBackscatter.pdf) в отчёте и будут представлены на ежегодной конференции по телекоммуникациям, которая пройдёт в Чикаго в августе этого года. Также авторы исследования планируют основать частную компанию для продвижения технологии связи по методу обратного рассеивания.

http://www.computerra.ru/104479/

[Колонка](http://www.computerra.ru/columnists/)

автор: [Михаил Ваннах](/author/mvannakh/) 07 августа 2014

Чем интенсивней и быстрей развиваются технологии, тем сложнее становится окружающий нас мир. Тем менее подходит для его понимания сформированный сотнями тысяч лет эволюции «здравый смысл», Common Sense, возлюбленный англосаксонскими, и, особенно, шотландскими, философами. Тем больше приходится уповать на математические методы (сколько у нас там, пятая часть выпускников школ не смогла сдать математику, так что понадобилось опускать планку ЕГЭ…). И поэтому особую ценность представляют попытки рассказать если и не о самих математических методах, то о полученных ими результатах, методами искусства.

Одна из самых интересных попыток такого рода была предпринята на закате СССР. И принадлежит она режиссеру абсолютно культовому, но до обидного мало снявшему. Речь идет о Татьяне Лиозновой, создавшей возлюбленную прекрасной половиной населения нашей страны мелодраму «Три тополя на Плющихе» и повсеместно обожаемые «Семнадцать мгновений весны», введшей в коллективное бессознательное архетип штурмбанфюрера СС фон Штирлица, aka полковник Максим Максимович Исаев.

Ну а к теме исследования операций Татьяна Лиознова обратилась в своей последней работе, выступив там и автором сценария. Это был фильм «Конец света с последующим симпозиумом». В основу его легла пьеса американского драматурга Артура Ли Копита (Arthur Lee Kopit) End of the World with Symposium to Follow, написанная в 1984 году и целых четыре недели (что довольно много для этой сверхконкурентной среды!) продержавшаяся на Бродвее.

Фильм Лиозновой превосходен, несмотря на низкую бюджетность (съемки в Вашингтоне и Нью-Йорке, где разворачивается действие сюжета, велись тамошними собкорами международной редакции советского телевидения – о посылке «киноэкспедиций», как это делалось при съемках фильмов об основоположниках марксизма, речи не шло). Талантливый режиссер собрала там плеяду талантливых актеров, как известных всей стране и горячо любимых (Джигарханян, Румянцева, Басилашвили, Табаков, Весник, Виторган), так и тех, чьим звездам предстояло «взойти» в девяностые.

Артур Копит, за чью пьесу взялась Лиознова, драматург в высшей степени профессиональный, крепкий бродвейский автор (дважды выходил со своими пьесами в финал Пулитцеровской премии, трижды номинировался на специализированную бродвейскую премию Tony Award), хоть и не поднимавшийся до высот Теннеси Уильямса с его «Трамвай «Желание»» и «Кошка на раскаленной крыше». И говоря о научных проблемах – а тематика исследования операций, operation research,присутствует в пьесе изначально – он облек их образами привычного и хорошо известного театрального быта, добавив лишь немного фантазии…


Блистательное трио главных героев.

Обычный околотеатральный мир. Сидящий без денег (на три месяца просрочена закладная за дом – сейчас осознать ужас этого куда проще, чем в СССР середины восьмидесятых…) драматург Майкл Трент (Вадим Андреев). Его литературный агент Одри Вуд (Надежда Румянцева), «списанный» с легендарной бродвейской литагента Одри Вест (Audrey West). И вот к Тренту обращается миллиардер (что было в те годы куда весомей, чем ныне) Фил Вест (Армен Джигарханян), заказывает пьесу на тему, с которой Трент не глядя соглашается, и вручает аванс в пять тысяч долларов (что было много весомей, чем ныне…).

Ну а дальше закручивается сюжет. Одри Вуд начинает плести привычную сеть интриг – с таким козырем в колоде, как миллиардер, вдруг заинтересовавшийся Мельпоменой, она заинтересовывает проектом режиссера и директора одного из бродвейских театров, изумительно сыгранных Табаковым и Весником. Все как всегда – привычное вращение колесиков сценической машинерии, смазанных если и не самими деньгами, но их запахом ну, или звоном, следуя методике Ходжи Насреддина)…

А вот драматург Трент пребывает в ужасе. Дело в том, что тема, за которую он взялся не глядя, ни больше ни меньше, как предстоящий конец света. Ничуть не мистическое светопреставление – самая что ни на есть обыденная ядерная война. Принимающая в соответствии с геополитическими реалиями середины восьмидесятых, глобальный характер. И миллиардер Вест надеется театральной постановкой – пьеса для которой заказана Тренту – предотвратить ее.

И вот дальше начинается самое интересное. Драматург начинает изучать проблему. Перед ним проходят те, кто, говоря нынешним жаргоном, «находится в теме» ядерной войны – военные, политики… Бесподобен эпизод, где двое молодых ученых, совместно готовя ужин (одна из первых однополых пар на отечественном экране, а то и самая первая…), рассказывают Тренту о парадоксах, выявляющихся при моделировании ядерного конфликта…

Когда американский любительский театр Rainbow Theater в 1989 году возобновлял постановку пьесы Копита, что удостоилось рецензии в «Нью-Йорк Таймс» ([THEATER; Arthur Kopit's »End of the World…»](http://www.nytimes.com/1989/11/05/nyregion/theater-arthur-kopit-s-end-of-the-world.html)), режиссер пошел более наглядным путем – Трент, постоянно курящий сигареты, был представлен в традициях «крутого детектива» (harsh boiled), этаким Филиппом Марло. Лиознова этого соблазна избежала (хотя запретный ныне табак на экране присутствует…), сосредоточившись на приключениях мысли (ведь и Штирлиц больше думал, чем стрелял…).

Трудно сказать, помогло ли ей в этом то, что она училась изначально в МАИ, и сняла в 1963 году реквием погибшим летчикам-испытателям «Им покоряется небо». Но математическая суть проблемы генезиса ядерной войны была передана в фильме безукоризненно ясно и предельно точно. Так, что фильм оказался интереснейшей антитезой ленте Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или как я перестал бояться и полюбил атомную бомбу».

У Кубрика, как известно, глобальная война возникала из абсолютно нерациональных мотивов. Сходил с ума командующий авиабазы, отдавались приказы на ядерный удар по СССР, что приводило в действие Машину Судного Дня. А в фильме Лиозновой показано, как абсолютно рациональные мотивы и действия людей, никто из которых не желает войны, приводят к тому, что вероятность таковой повышается и повышается… Причем поскольку это математика, засекретить складывающуюся ситуацию невозможно…

И это не выдумка сценариста. Это реальные парадоксы исследования операций – operations research, OR – результат применения математических методов для обоснования решений во всех областях целенаправленной человеческой деятельности. Дисциплина эта родилась во время Второй мировой войны, когда математические методы начали применяться к легко формализуемым задачам: как построить строй морского конвоя, чтобы снизить риск потерь от атак подводных лодок и авиации противника, по каким маршрутам направить колонны машин с грузами…

Потом все эти методы все больше и больше применялись в мирной жизни – и линейное программирование, приложенное к логистическим задачам, и движения роботов-грузчиков ныне оптимизируются так, чтобы они успешно решали, по какой траектории переместить груз. Но первоначальное военное планирование никуда не делось. И все операции с ядерным оружием – его создание, развертывание, применение – осуществляются на основе серьезного математического моделирования каждой операции.

И в результате ситуация в сфере стратегических вооружений оказывается подчиненным неумолимым законам этой науки, и возможность вмешательства в эти процессы человека оказывается минимальной. И это влечет целый ряд парадоксов, представленных в фильме. Скажем, рост количества ядерных боеголовок и их носителей, не повышает, а снижает риск возникновения конфликта. (История подтверждает это – Карибский кризис имел место когда ядерного оружия было относительно мало…) Почему – да потому, что цена игры, ущерб, в результате ответного удара, оказывается все менее приемлемым…

А вот сокращение числа боеголовок может привести повышении риска войны – появляется соблазн обезоружить противника перевентивным ударом, который ВСЕГДА выгоден для того, кто стреляет первым. Или возникает соблазн применить тактическое ядерное оружие, поскольку риск перерастания войны во всеобщую на ранних этапах будет казаться меньшим… Причем все это обосновывается сугубо рационально. И желание избежать ядерной войны – серьезное, не на уровне митингов-демонстраций, а на уровне формул – приводит к росту ядерных вооружений и росту вероятности ее случайного начала. (Ну а ядерное разоружение приводит к риску закономерного начала ядерной войны…)

Всё! Не надо никаких безумцев. Одна сухая математика неуклонно порождает риск всеобщего уничтожения. Да, есть и назван путь избежать ядерного конфликт – надо просто сдаться… Или ждать, пока накопление вероятности войны превысит некую величину. Лиознова сумела блестяще показать работу исследования операций методами искусства – не пожалейте четырех часов, посмотрите фильм. Он всего лишь однажды был показан на отечественном телевидении в 1987 году – непонятно почему…


Так развлекались донецкие рекламщики в 2008 году, когда нынешние события и в страшном сне привидится не могли…

Ну а для более серьезного знакомства с проблемой отошлем к книге академика Кокошина и генерала Ларионова «Предотвращение войны: доктрины, концепции, перспективы», М., 1990, математика в ней общедоступна. Тематика же –стала вдруг опять очень актуальной. Там, на странице 56, говорилось о необходимости недопущения любой войны в Европе, имеющей шанс скатиться в ядерную благодаря тому, что в 1985 году там работало 144 АЭС с 189 энергоблоками. Ну а сегодня гражданская война полыхает в Украине, на территории которой работает 15 энергоблоков… Так что все зависит уже не от людей, а от накопления вероятностей, что и показала в старом фильме Лиознова.

http://www.computerra.ru/104562/

[Инновации](http://www.computerra.ru/innovations/) [Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 07 августа 2014

Обычная визитная карточка может рассказать о своем владельце не так уж много: имя, адрес электронной почты, номер мобильного телефона и адрес сайта. А вот компания intelliPaper разработала необычный формат визиток, отвечающих стандартам цифровой эпохи. Карточки swivelCard со встроенным USB-накопителем открывают огромное количество возможностей для использования.


SwivelCard изготавливается из толстого картона и снабжена перфорацией – так она может трансформироваться, чтобы открыть доступ к встроенному коннектору USB и получить возможность считать небольшой файл. А если на компьютере включен автозапуск с флеш-карты, визитку можно запрограммировать на открытие любой ссылки, содержащей веб-сайт, папку в Dropbox, онлайн-презентацию и многое другое.


Компания производитель предвидит широкий спектр возможного использования своего изобретения: на визитки можно будет записывать свои порфолио, презентации, резюме. Кроме того, при сотрудничестве, информация может постоянно обновляться, например, раздав визитки гостям на свадьбе, молодоженам останется лишь скинуть впоследствии на указанные адреса фотографии важного события.


В настоящий момент проект SwivelCard [собирает](https://www.kickstarter.com/projects/812365891/swivelcard-smart-business-cards) деньги на площадке Kickstarter и, несмотря на то, что акция продлится еще 34 дня, необходимая сумма для запуска производства визиток уже получена. Минимальный комплект карточек из 10 штук будет стоить 29 долларов.

…и весь народ
От изумления разинул рот.
Сатиры епископа Холла.[1]

Я знаменит, то есть был знаменит, но я ни автор «Писем Юниуса»[2], ни Железная Маска[3], ибо зовут меня, насколько мне известно, Робертом Джонсом, а родился я где-то в городе Бели-Берде[4].

Первым действием, предпринятым мною в жизни, было то, что я обеими руками схватил себя за нос. Матушка моя, увидав это, назвала меня гением, а отец разрыдался от радости и подарил мне трактат о носологии. Его я изучил в совершенстве прежде, чем надел первые панталоны.

К тому времени я начал приобретать научный опыт и скоро постиг, что когда у человека достаточно выдающийся нос, то он разнюхает дорогу к славе. Но я не обращал внимания ни на одну теорию. Каждое утро я дергал себя за нос разок-другой и пропускал рюмочек пять-шесть.

Когда я достиг совершеннолетия, отец мой как-то пригласил меня зайти к нему в кабинет.

— Сын мой, — спросил он, когда мы уселись, — какова главная цель твоего существования?
— Батюшка, — отвечал я, — она заключается в изучении носологии.
— Роберт, — осведомился он, — а что такое носология?
— Сэр, — пояснил я, — это наука о носах.
— И можешь ли ты сказать мне, — вопросил он, — что такое нос?
— Нос, батюшка, — начал я, весьма польщенный, — пытались многообразно охарактеризовать около тысячи исследователей. — (Тут я вытащил часы). — Сейчас полдень или около того, так что к полуночи мы успеем пройтись по всем. Итак, начнем: — Нос, по Бартолину[5], — та выпуклость, тот нарост, та шишка, то…
— Полно, полно, Роберт! — перебил достойный старый джентльмен. — Я потрясен обширностью твоих познаний… Я прямо-таки… Ей-богу… — (Тут он закрыл глаза и положил руку на сердце.) — Поди сюда! — (Тут он взял меня за плечо). — Твое образование отныне можно считать законченным; пора тебе самому о себе позаботиться — и лучше всего тебе держать нос по ветру — вот так-так-так — (Тут он спустил меня с лестницы и вышвырнул на улицу.) — так что пошел вон из моего дома, и бог да благословит тебя!

Чувствуя в себе божественный afflatus[6], я счел этот случай скорее счастливым. Я решил руководствоваться отчим советом. Я вознамерился держать нос по ветру. И я разок-другой дернул себя за нос и написал брошюру о носологии.

Брошюра произвела в Бели-Берде фурор.

— Чудесный гений! — сказали в «Ежеквартальном».
— Непревзойденный физиолог! — сказали в «Вестминстерском».
— Умный малый! — сказали в «Иностранном».
— Отличный писатель! — сказали в «Эдинбургском».
— Глубокий мыслитель! — сказали в «Дублинском».
— Великий человек! — сказал «Бентли».
— Высокий дух! — сказал «Фрейзер».
— Он наш! — сказал «Блэквуд»[7].
— Кто он? — спросила миссис Bas-Bleu[8].
— Что он? — спросила старшая мисс Bas-Bleu.
— Где он? — спросила младшая мисс Bas-Bleu.

Но я не обратил на них ни малейшего внимания, а взял и зашел в мастерскую некоего живописца.

Герцогиня Шут-Дери позировала для портрета; маркиз Имя-Рек держал герцогинина пуделя; граф Как-Бишь-Его вертел в руках ее нюхательный флакон; а его королевское высочество Эй-не-Трожь облокачивался о спинку ее кресла.

Я подошел к живописцу и задрал нос.

— Ах, какая красота! — вздохнула ее светлость.
— Ах, боже мой! — прошепелявил маркиз.
— Ах, ужас! — простонал граф.
— Ах, мерзость! — буркнул его королевское высочество.
— Сколько вы за него возьмете? — спросил живописец.
— За его нос! — вскричала ее светлость.
— Тысячу фунтов, — сказал я, садясь.
— Тысячу фунтов? — задумчиво осведомился живописец.
— Тысячу фунтов, — сказал я.
— Какая красота! — зачарованно сказал он.
— Тысячу фунтов! — сказал я.
— И вы гарантируете? — спросил он, поворачивая мой нос к свету.
— Гарантирую, — сказал я и как следует высморкался.
— И он совершенно оригинален? — осведомился живописец, почтительно касаясь его.
— Пф! — сказал я и скривил его набок.
— И его ни разу не воспроизводили? — справился живописец, рассматривая его в микроскоп.
— Ни разу, — сказал я и задрал его.
— Восхитительно! — закричал живописец, потеряв всякую осторожность от красоты этого маневра.
— Тысячу фунтов, — сказал я.
— Тысячу фунтов? — спросил он.
— Именно, — сказал я.
— Тысячу фунтов? — спросил он.
— Совершенно верно, — сказал я.
— Вы их получите, — сказал он. — Что за virtu[9]! — и он немедленно выписал мне чек и зарисовал мой нос. Я снял квартиру на Джермин-стрит и послал ее величеству девяносто девятое издание «Носологии» с портретом носа. Этот несчастный шалопай, принц Уэльский, пригласил меня на ужин.

Мы все знаменитости и recherches[10].

Присутствовал новейший исследователь Платона. Он цитировал Порфирия[11], Ямвлиха[12], Плотина[13], Прокла[14], Гиерокла[15], Максима Тирского[16] и Сириана[17].

Присутствовал сторонник самоусовершенствования. Он цитировал Гюрго[18], Прайса[19], Пристли[20], Кондорсе, де Сталь[21] и «Честолюбивого ученого, страдающего недугом».

Присутствовал сэр Позитив Парадокс Он отметил, что все дураки — философы, а все философы — дураки.

Присутствовал Эсгетикус Этикс. Он говорил об огне, единстве и атомах, о раздвоении и прибытии души[22]; о родстве и расхождении; о примитивном разуме и гомеомерии[23].

Присутствовал Теологос Теологи. Он говорил о Евсевии и Арии[24]; о ереси и Никейском соборе[25]; о пюзеизме[26] и пресуществлении[27]; о гомузии и гомуйозии[28].

Присутствовал мосье Фрикассе из Роше де Канкаля. Он упомянул мюритон с красным языком; цветную капусту с соусом veloute; телятину a la St. Menehoult; маринад a la St. Florentin и апельсиновое желе en mosaiques[29].

Присутствовал Бибулус О'Бражник. Он вспомнил латур и маркбруннен; муссо и шамбертен; рошбур и сен-жорж; обрион, леонвиль и медок; барак и преньяк; грав и сен-пере. Он качал головой при упоминании о клодвужо[30] и мог с закрытыми глазами отличить херес от амонтильядо.

Присутствовал синьор Тинтонтинтино из Флоренции. Он трактовал о Чимабуэ, Арпино[31], Карпаччо[32] и Агостино[33]; о мрачности Караваджо, о приятности Альбано[34], о колорите Тициана, о женщинах Рубенса и об озорстве Яна Стеена[35].

Присутствовал президент Бели-Бердского университета. Он держался того мнения, что луну во Фракии называли Бендидой[36], в Египте — Бубастидой[37], в Риме — Дианой, а в Греции — Артемидой.

Присутствовал паша из Стамбула. Он не мог не думать, что у ангелов обличье лошадей, петухов и быков, что у кого-то в шестой небесной сфере семьдесят тысяч голов, и что земля покоится на голубой корове, у которой неисчислимое множество зеленых рогов.

Присутствовал Дельфинус Полиглот. Он сообщил нам, куда девались не дошедшие до нас восемьдесят три трагедии Эсхила[38]; пятьдесят четыре ораторских опыта Исея[39]; триста девяносто одна речь Лисия[40]; сто восемьдесят трактатов Феофраста[41]; восьмая книга Аполлония[42] о сечениях конуса; гимны и дифирамбы Пиндара[43]; и тридцать пять трагедий Гомера Младшего[44].

Присутствовал Майкл Мак-Минерал. Он осведомил нас о внутренних огнях и третичных образованиях; о веществах газообразных, жидких и твердых; о кварцах и мергелях; о сланце и турмалине; о гипсе и траппе; о тальке и кальции; о цинковой обманке и роговой обманке; о слюде и шифере; о цианите и лепидолите; о гематите и тремолите; об антимонии и халцедоне; о марганце и о чем вам угодно.

Присутствовал я. Я говорил о себе; о себе, о себе, о себе; о носологии, о моей брошюре и о себе. Я задрал мой нос, и я говорил о себе.

— Поразительно умен! — сказал принц.
— Великолепен! — сказали его гости; и на следующее утро ее светлость герцогиня Шут-Дери нанесла мне визит.
— Ты пойдешь к Элмаку[45], красавчик? — спросила она, похлопывая меня под подбородком.
— Даю честное слово, — сказал я.
— Вместе с носом? — спросила она.
— Клянусь честью, — отвечал я.
— Так вот тебе, жизненочек, моя визитная карточка. Могу я сказать, что ты хочешь туда пойти?
— Всем сердцем, дорогая герцогиня.
— фи, нет! — но всем ли носом?
— Без остатка, любовь моя, — сказал я; после чего дернул носом раз-другой и очутился у Элмака.

Там была такая давка, что стояла невыносимая духота.

— Он идет! — сказал кто-то на лестнице.
— Он идет! — сказал кто-то выше.
— Он идет! — сказал кто-то еще выше.
— Он пришел! — воскликнула герцогиня. — Пришел, голубчик мой! — и крепко схватив меня за обе руки, троекратно поцеловала в нос. Это произвело немедленную сенсацию.
— Diavolo![46] — вскричал граф Козерогутти.
— Dios guarda![47] — пробормотал дон Стилетто.
— Mille tonnerres![48] — возопил принц де Ля Гуш.
— Tausend Teufel![49] — проворчал курфюрст Крофошатцский. Этого нельзя было снести. Я разгневался. Я резко повернулся к курфюрсту.
— Милсдарь, — сказал я ему, — вы скотина.
— Милсдарь, — ответил он после паузы, — Donner und Blitzen![50] Большего нельзя было и желать. Мы обменялись визитными карточками. На другое утро, под Чок-Фарм, я отстрелил ему нос — и поехал по друзьям.
— Bete![51] — сказал один.
— Дурак! — сказал второй.
— Болван! — сказал третий.
— Осел! — сказал четвертый.
— Кретин! — сказал пятый.
— Идиот! — сказал шестой.
— Убирайся! — сказал седьмой.

Я был убит подобным приемом и поехал к отцу.

— Батюшка, спросил я, — какова главная цель моего существования?
— Сын мой, — ответствовал он, — это все еще занятия носологией; но, попав в нос курфюрсту, ты перестарался и допустил перелет. У тебя превосходный нос, это так — но у курфюрста Крофошатцского теперь вообще никакого нет. Ты проклят, а он стал героем дня. Согласен, что в Бели-Берде слава прямо пропорциональна величине носа, но — боже! — никто не посмеет состязаться со знаменитостью, у которой носа вообще нет.

Примечания
[1] - Холл, Джозеф (1574—1656) — английский епископ, автор «Сатир» (1597). Цитата взята из книги II, гл. 3.

[2] - «Письма Юниуса» — анонимные сатирические письма, печатавшиеся в лондонском журнале «Паблик адвертайзер» в 1769—1772 гг. и резко критиковавшие английское правительство. Авторство их окончательно не установлено.

[3] - Железная Маска — таинственный узник времен французского короля Людовика XIV, никогда не снимавший маски с лица и умерший в Бастилии в 1703 г. Имя его было неизвестно. Согласно одной из версий, это был брат короля Людовика XIV.

[4] - Бели-Берда — в английском тексте Fum-Fudge — одно из сатирических названий Англии.

[5] - Бартолин, Томас (1616—1680) — датский анатом.

[6] - вдохновение (лат.)

[7] - «Ежеквартальном», «Вестминстерском», «Иностранном», «Эдинбургском», «Дублинском», «Бентли», «Фрейзер», «Блэквуд» — названия крупнейших британских журналов: «Ежеквартальное обозрение» (основано в 1809 г.), «Вестминстерское обозрение» (1824), «Иностранное ежеквартальное обозрение» (1827), «Эдинбургское обозрение» (1802), «Дублинское обозрение» (1836), «Бентли миселени» (1837), «Фрейзере мэгезин» (1830), «Блэквудс мэгезин» (1817). В первом издании этого рассказа упоминались только «Ежеквартальное обозрение», «Эдинбургское обозрение», «Блэквудс мэгезин» и «Нью мансли» (1821).

[8] - Синий чулок (франц.)

[9] - произведение искусства, редкость (ит.)

[10] - изысканные люди (франц.)

[11] - Порфирий Финикийский (233-ок. 304) — древнегреческий философ-неоплатоник, автор более 70 трактатов, из которых до нас дошла только часть.

[12] - Ямвлих (ок. 280 — ок. 330) — сирийский философ-неоплатоник. До нас дошло пять трактатов из его «Свода пифагорейских учений».

[13] - Плотин (204—270) — древнегреческий философ, представитель неоплатонизма. Трактаты Плотина известны под общим названием «Эннеады».

[14] - Ямвлих (410—485) — древнегреческий философ-мистик, представитель позднего неоплатонизма (афинская школа), автор многих трактатов и комментариев к сочинениям Платона.

[15] - Гиерокл из Александрии (V в.) — философ-неоплатоник александрийской школы, известный своими комментариями к неопифагорейскому сочинению «Золотые стихи».

[16] - Максим Тирский (II в.) — древнегреческий философ-неоплатоник. Английский перевод его сочинений появился в 1804 г.

[17] - Сириан из Александрии (ум. ок. 438) — древнегреческий философ-неоплатоник, учитель Прокла. До нас дошел его комментарий к «Метафизике» Аристотеля.

[18] - Гюрго, Анн Робер Жак (1727—1781) — французский политический деятель и экономист. Основное произведение Тюрго «Размышления о создании и распределении богатств» (1769—1770) представляет собой развитие идей физиократов, признававших землю и земледелие единственным источником богатства.

[19] - Прайс, Ричард (1723—1791) — английский философ-моралист и экономист.

[20] - Пристли, Джозеф (1733—1804) — английский естествоиспытатель и философ-материалист.

[21] - де Сталь, Анна Луиза Жермен (1766—1817) — французская писательница.

[22] - Прибытие души — теологическое учение о том, что душа Иисуса Христа существовала до сотворения мира. В расширительном смысле эта доктрина прилагается к людям вообще.

[23] - Гомеомерия — учение древнегреческого философа Анаксагора (ок. 500—428 до н.э.) о том, что тела образуются путем сочетания качественно определенных и бесконечно делимых частиц — геомерий.

[24] - Арий (IV в.) — александрийский историк церкви, имя которого дало название одной из ранних ересей — арианству, отрицавшему догмат о единой сущности троицы.

[25] - Никейский собор — церковный собор, созванный римским императором Константином в г. Никее в 325 г. для борьбы с ересями. Осудил арианство и выработал в целях укрепления единства империи и церкви официальный «символ веры».

[26] - Пюзеизм — учение английского теолога Эдварда Бувери Пюзи (1800—1882) и его последователей, известное также под названием Оксфордское движение, или Католическое возрождение в английской церкви, и опиравшееся на трактаты английских священников XVII в. Имя Пюзи приобрело известность уже после 1835 г., когда впервые был опубликован этот рассказ, и в первой его редакции оно отсутствовало.

[27] - Пресуществление — учение о триединстве бога. Утверждено официальной церковью на Никейском соборе.

[28] - Гомузия и гомуйозия — две точки зрения на Иисуса Христа среди теологов IV в. Согласно первой, Христа отождествляли с богом-отцом, защитники второй считали, что Христос лишь подобен богу-отцу.

[29] - Французские названия различных блюд.

[30] - Латур… клодвужо — сорта французских вин.

[31] - Арпино — Джузеппе Чеэари (ок. 1568—1640), итальянский художник, прозванный «кавалер д'Арпино».

[32] - Карпаччо, Витторио (ок. 1465-ок. 1522) — итальянский художник.

[33] - Агостино (XIV в.) — итальянский скульптор.

[34] - Альбано, Франческо (1578—1660) — итальянский художник.

[35] - Стеен, Ян (1626—1679) — голландский художник.

[36] - Бендида — фракийская богиня войны и охоты, культ которой сходен с культом древнегреческой богини-охотницы Артемиды, позже ставшей богиней луны (у римлян — Диана).

[37] - Бубастида — египетская богиня, изображавшаяся с головой кошки. Древние греки отождествляли ее со своей Артемидой.

[38] - …восемьдесят три трагедии Эсхила — античные ученые насчитывали в наследии Эсхила 90 драматических произведений. До нас дошло семь его пьес.

[39] - Исей (ок. 420 — ок. 350 до н.э.) — древнегреческий оратор. До нас дошло 12 его речей и известны названия еще 42 речей.

[40] - Лисий (459 — ок. 380 до н э.) — древнегреческий оратор. До нас дошло 34 речи. Всего Лисию приписывалось 425 речей.

[41] - Феофраст (372—287 до н.э.) — древнегреческий философ и естествоиспытатель. Ему приписывают 227 сочинений.

[42] - Аполлоний Пергамский (ок. 262-ок. 205 до н.э.) — древнегреческий математик. Его главное сочинение о конических сечениях. До нас дошло семь его книг и восемь считаются утраченными.

[43] - Пиндар (522 — ок. 422 до н.э.) — древнегреческий поэт. Из многочисленных произведений Пиндара сохранилось 45 од и более 300 фрагментов разного содержания.

[44] - Гомер Младший (III в. до н.э.) — древнегреческий поэт и грамматик, автор большого числа произведений, которые до нас не дошли.

[45] - Элмак — лондонский аристократический клуб, существовавший с 1764 г.

[46] - Дьявол! (ит.)

[47] - Боже сохрани! (исп.)

[48] - Тысяча громов! (франц.)

[49] - Тысяча чертей! (нем.)

[50] - Гром и молния! (нем.)

[51] - Дурак! (франц.)

http://www.computerra.ru/104316/

[Терралаб](http://www.computerra.ru/terralab/)

05 августа 2014


Рейтинг лидеров рынка автомобильных видеорегистраторов по итогам 2013 года

По данным аналитиков SmartMarketing, в 2013 году продажи видеорегистраторов на отечественном рынке выросли на 30% – примерно до 2,14 миллиона единиц. Согласно этому исследованию, среди ТОП-10 лидеров сегмента регистраторов – российский бренд AdvoCam с двумя главными отличительными особенностями. Во-первых, бренд занимается исключительно регистраторами, а владеющая им компания «Видеомакс» 17 лет к ряду разрабатывает и выпускает лишь профессиональные системы видеонаблюдения. Во-вторых, модели разрабатываются и проходят тестирование на собственном заводе «Видеомакса» в городе Александров Владимирской области.

В то время как другие бренды нередко выпускают дешевые низкокачественные модели, AdvoCam предлагает регистраторы среднего и верхнего ценового диапазона. AdvoCam использует OEM-подход, доверяя партнерам из Азии лишь финальную конвейерную сборку устройств, да и то по схемам российских разработчиков. При этом итоговый контроль качества продукции все равно осуществляется на заводе в России. К слову, принцип OEM также применяется крупнейшими производителями электроники вроде Apple или Sony.


На складе хранится не только продукция AdvoCam, но и профессиональные видеорегистраторы компании «БайтЭрг». Следует уточнить, что «Видеомакс» входит в группу компаний «Меттэм», которые «объединяет идея внедрения инновационных технологий в массовое производство». В этой же группе состоит и «БайтЭрг», чьи антивандальные камеры установлены в 15 000 московских автобусов и троллейбусов.


В центре исследований и разработки трудятся специалисты, благодаря которым на коробках с гаджетами AdvoCam красуется надпись «Задумано в России. Произведено в Китае».


Вокруг царит рабочий беспорядок, среди которого можно увидеть, например, как замеряются рабочие параметры опытной модели регистратора. На столе – инженерная схема американского процессора Ambarella.


Разработчики используют 3D-принтер Flashforge Creator, распечатывать пробные детали на нем гораздо выгоднее, чем отливать с использованием традиционных пресс-форм. Принтер стоит 45 000 рублей, в то время как изготовление пресс-формы для одной лишь детали кронштейна, распечатанной за 20 минут, обошлось бы в сумму от 100 000 рублей.

Тут же находятся специальные камеры для тестирования регистраторов при различных температурных режимах. Три модели AdvoCam пробыли в камере при температуре минус 35 градусов Цельсия около часа и без проблем продолжили работу.


Китайским устройствам такое и не снилось – они обычно вообще не тестируются на устойчивость к холоду, а устанавливаемые линзы из пластика могут треснуть из-за перепада температур.


AdvoCam же устанавливает лишь стеклянную оптику, лишенную подобного недостатка. Для проверки моделей на устойчивость к отечественным дорожным условиям с непрерывными ухабами предусмотрен вибростенд.

В нашем присутствии в «холодильнике» успешно побывала флагманская модель AdvoCam-FD8 Profi-GPS RED, снимающая в Super Full HD-разрешении и укомплектованная системой предупреждения о смене полосы движения (LDWS). Также этот регистратор умеет информировать водителя о комплексах контроля скорости, включая «Стрелку-СТ». Модель стоит 7 090 рублей; для понимания: до прошлого года система LDWS была доступна в качестве опции только в автомобилях премиум-класса ценой от 30 тысяч долларов.



Любопытно, что AdvoCam-FD8 Profi-GPS RED занимает первое место в рейтинге «Самые желанные» в категории «Регистраторы» среди посетителей «Яндекс.Маркета».

При настройке цветопередачи, фокуса и прочих оптических характеристик применяются разнообразные таблицы калибровки камер.


На заводе есть резервные площади, которые используется при крупных заказах и наиболее высокой степени загрузки производства. К слову, по местным меркам маленькими заказами считаются партии до 10 000 комплексов видеонаблюдения.


Весь персонал в сборочных цехах – женщины. Они лучше мужчин справляются с кропотливой монотонной работой, требующей большой внимательности и сосредоточенности.


Мужчины же на предприятии трудятся в основном в отделах разработки или стоят у станков.


Несмотря на то, что в Китае заказывают сборку устройств «на продажу», пробные партии объемом в нескольких тысяч единиц собираются именно в Александрове. Так до старта массового производства выявляются и устраняются различные недоработки, что в конечном счете позволяет снизить процент брака последующего крупносерийного производства.


Профессиональные устройства собирают тут же, рядом. В этих моделях сразу бросаются в глаза массивные в сравнении с «бытовыми» регистраторами металлические держатели для установки объектива на плату, аккурат над CMOS-сенсором.


Металл не дает объективу перекашиваться, когда во время съемки происходит нагрев платы. А еще такие держатели, которых нет в дешевых китайских регистраторах, исключают проблемы от перепада температур. К тому же, объектив не перекашивается при нагреве инженерной платы в процессе съемки. К слову, металлические держатели применяются и в автомобильных регистраторах AdvoCam.


Незначительный брак в изделиях, если таковой находится, исправляют сразу. Например, с помощью приборов для распайки и извлечения матриц. Все ножки матрицы с хирургической точностью одновременно отсоединяются от конструкции. Если такую операцию произвести неаккуратно, то модуль будет поврежден, в дальнейшем использовать его по назначению не удастся. Если же всё сделано правильно, то матрица без проблем эксплуатируется дальше. Рабочий случай – когда матрица не подходит по размерам к выбранному корпусу. Сенсор отсоединяется, а после укорачивания ножек ставится назад.


Так выглядит подготовка БайтЭрг МВК-09 – профессиональной системы видеонаблюдения для общественного транспорта. Следующая операция – термоусадка проводов.


Наступает финал: модель получает регистрационный номер. Затем следует проверка, после чего производится упаковка.


Вот, к примеру, модель, используемая для уличного наблюдения. Корпус удароустойчивый, на верхней грани есть внешние колесики для регулировки фокуса. Так можно вручную настроить камеру, адаптировать ее к особенностям снимаемого сектора. Стоит заметить, что подобные настройки есть не во всех устройствах. В том же БайтЭрг МВК-09 фокус выставлен по умолчанию, поменять его не получится.


Американский печатный станок Winon WN 123A предназначен для «изготовления шильдиков» по технологии тампонной печати. Собственно, использованием такого станка и ограничивается участие многих российских брендов в создании продаваемых ими регистраторов: берём готовое из Китая, ставим свою нашлепку и продаем, как собственный продукт. Как видим, к AdvoCam это совершенно не относится: здесь наклейка шильдика – одна из множества выполняемых операций.


За производство деталей отвечает несколько десятков станков, их суммарная стоимость составляет порядка $70 тысяч. Один только приведенный абзацем ранее Winon WN 123A оценивается в $7 500.


Детали, произведенные на заводе, красятся тут же – порошковым методом. Профиль предприятия не ограничивается регистраторами и системами видеонаблюдения. Например, на фото – детали домофонных систем, эту продукцию мы каждый день видим на дверях своих подъездов.


Покрашенное изделие подвергается обжигу в специальной печи. В зависимости от типа краски, температура варьируется от 40 до 200 градусов Цельсия, а длительность процедуры составляет минимум 20 минут.


На столе – коробки с готовой продукцией. Здесь уже упоминавшийся топовый AdvoCam-FD8 Profi-GPS RED, а рядом – бюджетный AdvoCam-FD Black-GPS. Регистратор AdvoCam-FD Black-GPS стоит лишь 4 590 рублей (3 590 рублей за версию без GPS и G-сенсора), но качество съемки не уступает более дорогим моделям. Разработчики сэкономили на комплектной карте памяти, ИК-подсветке, а также установили относительно более дешевый процессор Novatek 96650. Цена продукта Novatek на 20% ниже, чем у «раскрученного» американского Ambarella, а качество съемки – не хуже.


К слову, на коробках видны наклейки с изображением Виктора Травина, президента коллегии правовой защиты автомобилистов. Дело в том, что к каждому регистратору прилагается инструкция от Травина о том, как нужно использовать видео в случае аварии. Полная версия инструкции доступна на [сайте AdvoCam](http://advocam.ru/videoregastrator-solominka.html).


В 2013 году пользователи сделали через «Яндекс» полтора миллиона поисковых запросов со словом «видеорегистратор». В этом году произошло снижение до одного миллиона запросов. . Несмотря на общее падение интереса обывателей, интерес к регистраторам AdvoCam, напротив, растет – это можно наглядно видеть на диаграмме со статистикой. Если в мае 2012 года было зафиксировано примерно 6,3 тысячи запросов, то в 2014 году – уже втрое больше, около 25 тысяч.


Напомним, что AdvoCam продолжает помогать автомобилистам отстаивать юридические права. В каждой коробке с регистратором – инструкция от Виктора Травина, президента коллегии правовой защиты автомобилистов, о том, как нужно использовать видео в случае аварии. С полной версией инструкции можно ознакомиться на [сайте AdvoCam](http://advocam.ru/videoregastrator-solominka.html).

Если я пойду и долиною тени…
Псалом Давида[1]

Вы, читающие, находитесь еще в числе живых; но я, пишущий, к этому времени давно уйду в край теней. Ибо воистину странное свершится и странное откроется, прежде чем люди увидят написанное здесь. А увидев, иные не поверят, иные усумнятся, и все же немногие найдут пищу для долгих размышлений в письменах, врезанных здесь железным стилосом.

Тот год был годом ужаса и чувств, более сильных, нежели ужас, для коих на земле нет наименования. Ибо много было явлено чудес и знамений, и повсюду, над морем и над сушею, распростерлись черные крыла Чумы[2]. И все же тем, кто постиг движения светил, не было неведомо, что небеса предвещают зло; и мне, греку Ойносу[3], в числе прочих, было ясно, что настало завершение того семьсот девяносто четвертого года, когда с восхождением Овна планета Юпитер сочетается с багряным кольцом ужасного Сатурна. Особенное состояние небес, если я не ошибаюсь, сказалось не только на вещественной сфере земли, но и на душах, мыслях и воображении человечества.

Над бутылями красного хиосского вина, окруженные стенами роскошного зала, в смутном городе Птолемаиде[4], сидели мы ночью, всемером. И в наш покой вел только один вход: через высокую медную дверь; и она, вычеканенная искуснейшим мастером Коринносом, была заперта изнутри. Черные завесы угрюмой комнаты отгораживали от нас Луну, зловещие звезды и безлюдные улицы — но предвещанье и память Зла они не могли отгородить. Вокруг нас находилось многое — и материальное и духовное, — что я не могу точно описать: тяжесть в атмосфере… ощущение удушья…. тревога и, прежде всего, то ужасное состояние, которое испытывают нервные люди, когда чувства бодрствуют и живут, а силы разума почиют сном. Мертвый груз давил на нас. Он опускался на наши тела, на убранство зала, на кубки, из которых мы пили; и все склонялось и никло — все, кроме языков пламени в семи железных светильниках, освещавших наше пиршество. Вздымаясь высокими, стройными полосами света, они горели, бледные и недвижные; и в зеркале, образованном их сиянием на поверхности круглого эбенового стола, за которым мы сидели, каждый видел бледность своего лица и непокойный блеск в опущенных глазах сотрапезников. И все же мы смеялись и веселились присущим нам образом, то есть истерично; и пели песни Анакреона, то есть безумствовали; и жадно пили, хотя багряное вино напоминало нам кровь. Ибо в нашем покое находился еще один обитатель — юный Зоил[5]. Мертвый, лежал он простертый, завернутый в саван — гений и демон сборища. Увы! Он не участвовал— в нашем веселье, разве что его облик, искаженный чумою, и его глаза, в которых смерть погасила моровое пламя лишь наполовину, казалось, выражали то любопытство к нашему веселью, какое, быть может, умершие способны выразить к веселью обреченных смерти. Но хотя я, Ойнос, чувствовал, что глаза почившего остановились на мне, все же я заставил себя не замечать гнева в их выражении и, пристально вперив мой взор в глубину эбенового зеркала, громко и звучно пел песни теосца. Но понемногу песни мои прервались, а их отголоски, перекатываясь в черных, как смоль, завесах покоя, стали тихи, неразличимы и, наконец, заглохли. И внезапно из черных завес, заглушивших напевы, возникла темная, зыбкая тень — подобную тень низкая луна могла бы отбросить от человеческой фигуры — но то не была тень человека или бога или какого-либо ведомого нам существа. И, зыблясь меж завес покоя, она в конце концов застыла на меди дверей. Но тень была неясна, бесформенна и неопределенна, не тень человека и не тень бога — ни бога Греции, ни бога Халдеи, ни какого-либо египетского бога. И тень застыла на меди дверей, под дверным сводом, и не двинулась, не проронила ни слова, но стала недвижно на месте, и дверь, на которой застыла тень, была, если правильно помню, прямо против ног юного Зоила, облаченного в саван. Но мы семеро, увидев тень выходящего из черных завес, не посмели взглянуть на нее в упор, но опустили глаза и долго смотрели в глубину эбенового зеркала. И наконец я, Ойнос, промолвив несколько тихих слов, вопросил тень об ее обиталище и прозвании. И тень отвечала: «Я — Тень, и обиталище мое вблизи от птолемаидских катакомб, рядом со смутными равнинами Элизиума, сопредельными мерзостному Харонову проливу[6]». И тогда мы семеро в ужасе вскочили с мест и стояли, дрожа и трепеща, ибо звуки ее голоса были не звуками голоса какого-либо одного существа, но звуками голосов бесчисленных существ, и, переливаясь из слога в слог, сумрачно поразили наш слух отлично памятные и знакомые нам голоса многих тысяч ушедших друзей.

Примечания
[1] - Библия, Псалом Давида, XXII, 4

[2] - В рассказе получили отражение впечатления писателя от эпидемии холеры в Балтиморе летом 1835 г.

[3] - ...греку Ойносу... - Условное имя, по-гречески «Ойнос» означает «вино».

[4] - Птолемаида - древнее название города Акка в Палестине.

[5] - Зоил - древнегреческий философ (IV в. до н.э.) , получил известность как ниспровергатель авторитетов.

[6] - ...Харонову проливу. - Харон (греч. миф.) - перевозчик душ умерших через воды подземного царства.

Ну, уж коли ваши пассадо и монтанты[1] таковы, то мне их не надобно.
Нед Ноулз[2]

Барон Ритцнер фон Юнг происходил из знатного венгерского рода, все представители которого (по крайней мере, насколько проникают в глубь веков некоторые летописи) в той или иной степени отличались каким-либо талантом — а большинство из них талантом к тому виду grotesquerie[3], живые, хотя и не самые яркие примеры коей дал Тик[4], состоявший с ними в родстве. Знакомство мое с бароном Ритцнером началось в великолепном замке Юнг, куда цепь забавных приключений, не подлежащих обнародованию, забросила меня в летние месяцы 18— года. Там Ритцнер обратил на меня внимание, а я, с некоторым трудом, постиг отчасти склад его ума. Впоследствии, по мере того, как дружба наша, позволявшая это понимание, становилась все теснее, росло и понимание; и когда, после трехлетней разлуки, мы встретились в Г-не[5], я знал все, что следовало знать о характере барона Ритцнера фон Юнга.

Помню гул любопытства, вызванный его появлением в университетских стенах вечером двадцать пятого июня. Помню еще яснее, что, хотя с первого взгляда все провозгласили его «самым замечательным человеком на свете», никто не предпринял ни малейшей попытки обосновать подобное мнение. Его уникальность представлялась столь неопровержимою, что попытка определить, в чем же она состоит, казалась дерзкою. Но, покамест оставляя это в стороне, замечу лишь, что не успел он вступить в пределы университета, как начал оказывать на привычки, манеры, характеры, кошельки и склонности всех его окружающих влияние совершенно беспредельное и деспотическое и в то же время совершенно неопределенное и никак не объяснимое. Поэтому его недолгое пребывание образует в анналах университета целую эру, и все категории лиц, имеющих к университету прямое или косвенное отношение, называют ее «весьма экстраординарным временем владычества барона Ритцнера фон Юнга».

По прибытии в Г-н он пришел ко мне домой. Тогда он был неопределенного возраста, то есть не давал никакой возможности догадаться о своем возрасте. Ему могли дать пятнадцать или пятьдесят, а было ему двадцать один год семь месяцев. Он отнюдь не был красавцем — скорее наоборот. Контуры его лица отличались угловатостью и резкостью: вздернутый нос; высокий и очень чистый лоб; глаза большие, остекленелые; взор тяжелый, ничего не выражающий. По его слегка выпяченным губам можно было догадаться о большем. Верхняя так покоилась на нижней, что невозможно было вообразить какое-либо сочетание черт, даже самое сложное, способное производить столь полное и неповторимое впечатление безграничной гордости, достоинства и покоя.

Несомненно, из вышеуказанного можно вывести, что барон относился к тем диковинным людям, встречающимся время от времени, которые делают науку мистификации предметом своих изучений и делом всей своей жизни. Особое направление ума инстинктивно обратило его к этой науке, а его наружность неимоверно облегчила ему претворение в действие его замыслов. Я непререкаемо убежден, что в прославленную пору, столь причудливо называемую временем владычества барона Ритцнера фон Юнга, ни один г-нский студент не мог хоть сколько-нибудь проникнуть в тайну его характера. Я и вправду держусь того мнения, что никто в университете, исключая меня, ни разу и не помыслил, будто он способен шутить словом или делом — скорее в этом заподозрили бы старого бульдога, сторожившего садовые ворота, призрак Гераклита[6], или парик отставного профессора богословия. Так было, даже когда делалось очевидно, что самые дикие и непростительные выходки, шутовские бесчинства и плутни если не прямо исходили от него, то, во всяком случае, совершались при его посредничестве или потворстве. С позволения сказать, изящество его мистификаций состояло в его виртуозной способности (обусловленной почти инстинктивным постижением человеческой природы, а также беспримерным самообладанием) неизменно представлять учиняемые им проделки совершающимися отчасти вопреки, отчасти же благодаря его похвальным усилиям предотвратить их ради того, дабы Alma Mater[7] сохраняла в неприкосновенности свое благоприличие и достоинство. Острое, глубокое и крайнее огорчение при всякой неудаче столь достохвальных тщаний пронизывало каждую черточку его облика, не оставляя в сердцах даже самых недоверчивых из его однокашников никакого места для сомнений в искренности. Не менее того заслуживала внимания ловкость, с какою он умудрялся перемещать внимание с творца на творение — со своей персоны на те нелепые затеи, которые он измышлял. Я ни разу более не видывал, чтобы заправский мистификатор избежал естественного следствия своих маневров — всеобщего несерьезного отношения к собственной персоне. Постоянно пребывая в атмосфере причуд, друг мой казался человеком самых строгих правил; и даже домашние его ни на мгновение не думали о бароне Ритцнере фон Юнге иначе, как о человеке чопорном и надменном.

Во время его г-нских дней воистину казалось, что над университетом, точно инкуб[8], распростерся демон dolce far niente[9]. Во всяком случае, тогда ничего не делали — только ели, пили да веселились. Квартиры многих студентов превратились в прямые кабаки, и не было среди них кабака более знаменитого или чаще посещаемого, нежели тот, что держал барон. Наши кутежи у него были многочисленны, буйны, длительны и неизменно изобиловали событиями.

Как-то раз мы затянули веселье почти до рассвета и выпили необычайно много. Помимо барона и меня, сборище состояло из семи или восьми человек, по большей части богатых молодых людей с весьма высокопоставленной родней, гордых своей знатностью и распираемых повышенным чувством чести. Они держались самых ультранемецких воззрений относительно дуэльного кодекса. Эти донкихотские понятия укрепились после знакомства с некоторыми недавними парижскими изданиями да после трех-четырех отчаянных и фатальных поединков в Г-не; так что беседа почти все время вертелась вокруг захватившей всех злобы дня. Барон, в начале вечера необыкновенно молчаливый и рассеянный, наконец, видимо, стряхнул с себя апатию, возглавил разговор и начал рассуждать о выгоде и особливо о красоте принятого кодекса дуэльных правил с жаром, красноречием, убедительностью и восторгом, что возбудило пылкий энтузиазм всех присутствующих и потрясло даже меня, отлично знавшего, что в душе барон презирал именно то, что превозносил, в особенности же фанфаронство дуэльных традиций он презирал глубочайшим образом, чего оно и заслуживает.

Оглядываясь при паузе в речи барона (о которой мои читатели могут составить смутное представление, когда я скажу, что она походила на страстную, певучую, монотонную, но музыкальную проповедническую манеру Колриджа[10]), я заметил на лице одного из присутствующих признаки даже большей заинтересованности, нежели у всех остальных. Господин этот, которого назову Германном, был во всех смыслах оригинал — кроме, быть может, единственной частности, а именно той, что он был отменный дурак. Однако ему удалось приобрести в некоем узком университетском кругу репутацию глубокого мыслителя-метафизика и, кажется, к тому же наделенного даром логического мышления. Как дуэлянт он весьма прославился, даже в Г-не. Не припомню, сколько именно жертв пало от его руки, но их насчитывалось много. Он был несомненно смелый человек. Но особенно он гордился доскональным знанием дуэльного кодекса и своей утонченностью в вопросах чести. Это было его коньком. Ритцнера, вечно поглощенного поисками нелепого, его увлечение давно уж вызывало на мистификацию. Этого, однако, я тогда не знал, хотя и понял, что друг мой готовит какую-то проделку, наметив себе жертвой Германна.

Пока Ритцнер продолжал рассуждения или, скорее, монолог, я заметил, что взволнованность Германна все возрастает. Наконец он заговорил, возражая против какой-то частности, на которой Ритцнер настаивал, и приводя свои доводы с мельчайшими подробностями. На это барон пространно отвечал (все еще держась преувеличенно патетического тона) и заключил свои слова, на мой взгляд, весьма бестактно, едкой и невежливой насмешкой. Тут Германн закусил удила. Это я мог понять по тщательной продуманности возражений. Отчетливо помню его последние слова. «Ваши мнения, барон фон Юнг, позвольте мне заметить, хотя и верны в целом, но во многих частностях деликатного свойства они дискредитируют и вас, и университет, к которому вы принадлежите. В некоторых частностях они недостойны даже серьезного опровержения. Я бы сказал больше, милостивый государь, ежели бы не боялся вас обидеть (тут говорящий ласково улыбнулся), я сказал бы, милостивый государь, что мнения ваши — не те, каких мы вправе ждать от благородного человека». Германн договорил эту двусмысленную фразу, и все взоры направились на барона. Он побледнел, затем густо покраснел; затем уронил носовой платок, и, пока он за ним нагибался, я, единственный за столом, успел заметить его лицо. Оно озарилось выражением присущей Ритцнеру насмешливости, выражением, которое он позволял себе обнаруживать лишь наедине со мною, переставая притворяться. Миг — и он выпрямился, став лицом к Германну; и столь полной и мгновенной перемены выражения я дотоле не видывал. Казалось, он задыхается от ярости, он побледнел, как мертвец. Какое-то время он молчал, как бы сдерживаясь. Наконец, когда это ему, как видно, удалось, он схватил стоявший рядом графин и проговорил, крепко сжав его: «Слова, кои вы, мингеер Германн, сочли приличным употребить, обращаясь ко мне, вызывают протест по столь многим причинам, что у меня нет ни терпения, ни времени, дабы причины эти оговорить. Однако то, что мои мнения — не те, каких мы вправе ждать от благородного человека — фраза настолько оскорбительная, что мне остается лишь одно. Все же меня вынуждает к известной корректности и присутствие посторонних и то, что в настоящий момент вы мой гость. Поэтому вы извините меня, ежели, исходя из этих соображений, я слегка отклонюсь от правил, принятых среди благородных людей в случае личного оскорбления. Вы простите меня, ежели я попрошу вас немного напрячь воображение и на единый миг счесть отражение вашей особы вон в том зеркале настоящим мингеером Германном. В этом случае не возникнет решительно никаких затруднений. Я швырну этим графином в вашу фигуру, отраженную вон в том зеркале, и так выражу по духу, если не строго по букве, насколько я возмущен вашим оскорблением, а от необходимости применять к вашей особе физическое воздействие я буду избавлен».

С этими словами он швырнул полный графин в зеркало, висевшее прямо напротив Германка, попав в его отражение с большою точностью и, конечно, разбив стекло вдребезги. Все сразу встали с мест и, не считая меня и Ритцнера, откланялись. Когда Германн вышел, барон шепнул мне, чтобы я последовал за ним и предложил свои услуги. Я согласился, не зная толком, что подумать о столь нелепом происшествии.

Дуэлянт принял мое предложение с присущим ему чопорным и сверхутонченным видом и, взяв меня под руку, повел к себе. Я едва не расхохотался ему в лицо, когда он стал с глубочайшей серьезностью рассуждать о том, что он называл «утонченно необычным характером» полученного им оскорбления. После утомительных разглагольствований в свойственном ему стиле, он достал с полок несколько заплесневелых книг о правилах дуэли и долгое время занимал меня их содержанием, читая вслух и увлеченно комментируя прочитанное. Припоминаю некоторые заглавия: «Ордонанс Филиппа Красивого[11] о единоборствах», «Театр чести», сочинение Фавина[12] и трактат Д'Одигье[13] «О разрешении поединков». Весьма напыщенно он продемонстрировал мне «Мемуары о дуэлях» Брайтона[14], изданные в 1666 году в Кельне, — драгоценный и уникальный том, напечатанный эльзевиром[15] на веленевой бумаге, с большими полями, переплетенный Деромом[16]. Затем он с таинственным и умудренным видом попросил моего сугубого внимания к толстой книге в восьмую листа, написанной на варварской латыни неким Эделеном[17], французом, и снабженной курьезным заглавием «Duelli Lex scripta, et non; aliterque»[18]. Оттуда он огласил мне один из самых забавных пассажей на свете, главу относительно «Injuriae per applicationem, per constructionem, et per se»[19], около половины которой, как он меня заверил, было в точности применимо к его «утонченно необычному» случаю, хотя я не мог понять ни слова из того, что услышал, хоть убейте. Дочитав главу, он закрыл книгу и осведомился, что, по-моему, надлежит предпринять. Я ответил, что целиком вверяюсь его тонкому чутью и выполню все им предлагаемое. Ответ мой, видимо, ему польстил, и он сел за письмо барону. Вот оно.

«Милостивый государь, — друг мой, г-н П., передаст Вам эту записку. Почитаю необходимым просить Вас при первой возможности дать мне объяснения о происшедшем у Вас сегодня вечером. Ежели на мою просьбу Вы ответите отказом, г-н П. будет рад обеспечить, вкупе с любым из Ваших друзей, коего Вы соблаговолите назвать, возможность для нашей встречи.

Примите уверения в совершеннейшем к Вам почтении.
Имею честь пребыть Вашим покорнейшим слугою,
Иоганн Германн».

«Барону Ритцнеру фон Юнгу, 18 августа 18— г.»

Не зная, что еще мне делать, я доставил это послание Ритцнеру. Когда я вручил ему письмо, он отвесил поклон; затем с суровым видом указал мне на стул. Изучив картель, он написал следующий ответ, который я отнес Германну.

«Милостивый государь, — наш общий друг, г-н П., передал мне Ваше письмо, написанное сегодня вечером. По должном размышлении откровенно признаюсь в законности требуемого Вами объяснения. Признавшись, все же испытываю большие затруднения (ввиду утонченно необычного характера наших разногласий и личной обиды, мною нанесенной) в словесном выражении того, что в виде извинения долженствует от меня последовать, дабы удовлетворить всем самомалейшим требованиям и всем многообразным оттенкам, заключенным в данном инциденте. Однако я в полной мере полагаюсь на глубочайшее проникновение во все тонкости правил этикета, проникновение, коим Вы давно и по справедливости славитесь. Будучи вследствие этого полностью уверен в том, что меня правильно поймут, прошу Вашего соизволения взамен изъявления каких-либо моих чувств отослать Вас к высказываниям сьера Эделена, изложенным в девятом параграфе главы „Injuriae per applicationem, per constructionem, et per se“ его труда „Duelli Lex scripta, et non; aliterque“. Глубина и тонкость Ваших познаний во всем, там трактуемом будет, я вполне уверен, достаточна для того, дабы убедить Вас, что самый факт моей ссылки на этот превосходный пассаж должен удовлетворить Вашу просьбу объясниться, просьбу человека чести.

Примите уверения в глубочайшем к Вам почтении.
Ваш покорный слуга,
Фон Юнг».

«Господину Иоганну Германну, 18 августа 18— г.»

Германн принялся читать это послание со злобной гримасою, которая, однако, превратилась в улыбку, исполненную самого смехотворного самодовольства, как только он дошел до околесицы относительно «Injuriae per applicationem, per constructionem et per se». Дочитав письмо, он стал упрашивать меня с наилюбезнейшей из возможных улыбок присесть и обождать, пока он не посмотрит упомянутый трактат. Найдя нужное место, он прочитал его про себя с величайшим вниманием, а затем закрыл книгу и высказал желание, дабы я в качестве доверенного лица выразил от его имени барону фон Юнгу полный восторг перед его, барона, рыцарственностью, а в качестве секунданта уверить его, что предложенное объяснение отличается абсолютной полнотою, безукоризненным благородством и, безо всяких оговорок, исчерпывающе удовлетворительно.

Несколько пораженный всем этим, я ретировался к барону. Он, казалось, принял дружелюбное письмо Германка как должное и после нескольких общих фраз принес из внутренних покоев неизменный трактат «Duelli Lex scripta, et non; aliterque». Он вручил мне книгу и попросил просмотреть в ней страницу-другую. Я так и сделал, но безрезультатно, ибо оказался неспособен извлечь оттуда ни крупицы смысла. Тогда он сам взял книгу и прочитал вслух одну главу. К моему изумлению, прочитанное оказалось до ужаса нелепым описанием дуэли двух павианов. Он объяснил мне, в чем дело, показав, что книга prima facie[20] была написана по принципу «вздорных» стихов Дю Бартаса[21], то есть слова в ней подогнаны таким образом, чтобы, обладая всеми внешними признаками разумности и даже глубины, не заключать на самом деле и тени смысла. Ключ к целому находился в том, чтобы постоянно опускать каждое второе, а затем каждое третье слово, и тогда нам представали уморительные насмешки над поединками нашего времени.

Барон впоследствии уведомил меня, что он нарочно подсунул трактат Германку за две-три недели до этого приключения, будучи уверен, что тот, судя по общему направлению его бесед, внимательнейшим образом изучит книгу и совершенно убедится в ее необычайных достоинствах. Это послужило Ритцнеру отправной точкой. Германн скорее бы тысячу раз умер, но не признался бы в неспособности понять что-либо на свете, написанное о правилах поединка.

Примечания
[1] - Пассадо и монтаны — приемы в фехтовании.

[2] - Нед Ноулз — по-видимому, английский писатель Джеймс Шеридан Ноулз (1784—1862), пьесы которого были особенно популярны в США в 30—40-е годы. По резко критикует эпигонство Ноулса в статье «Американская драма», напечатанной в августе 1845 г. в журнале «Америкен виг ревью». В первой публикации рассказа эпиграф отсутствовал и появился лишь в тексте 1845 г.

[3] - Гротескного / причудливого (франц.)

[4] - Тик, Людвиг (1773—1853) — немецкий писатель-романтик. В своей рецензии на рассказы Н. Готорна (1847) По сравнивает Тика с Готорном.

[5] - Г-не — имеется в виду немецкий университетский город Геттинген.

[6] - Гераклит Эфесский (ок. 544—483 до н.э.) — древнегреческий философ, прозванный «Темным», потому что дошедшее до нас его сочинение «О природе» славилось в древности глубокомыслием и загадочностью.

[7] - Мать-кормилица (название студентами университета) (лат.)

[8] - Инкуб — название злого духа, который, согласно средневековым верованиям, вступал в любовную связь с женщинами во время их сна и посещению которого приписывалось рождение ведьм и колдунов.

[9] - сладостного безделья (ит.)

[10] - Колридж, Самюэл (1772—1834) — английский поэт-романтик. Наряду с Китсом и Шелли принадлежал к любимым поэтам По, видевшим главное достоинство его стихов в музыкальности (письмо к Дж. Р. Лоуэллу от 2 июля 1844 г.).

[11] - Филипп IV Красивый (1268—1314) — французский король (1285—1314). Дуэли во Франции регламентировались до революции XVIII в. специальными королевскими указами — ордонансами.

[12] - Фавин, Андре (р. ок. 1560) — французский юрист, автор книги «Театр чести и рыцарства», изданной в Париже в 1613 г. и переизданной по-английски в Лондоне в 1623 г.

[13] - Д'Одигье, Виталь (1569—1624) — французский писатель, автор «Трактата о дуэлях» (1617).

[14] - Брайтон, Пьер (ок. 1540—1614) — французский историк. Его «Мемуары», которые он писал в последние годы своей жизни, были изданы в 1665—1666 гг.

[15] - Эльзевир — название книг и типографского шрифта, которым печатались книги в знаменитых голландских типографиях конца XVI-XVII в., принадлежавших семье типографов-издателей Эльзевиров.

[16] - Дером — семья французских переплетчиков книг XVII-XVIII вв.; особенно прославился Никола Дени Дером (1731—1788), известный под именем Дером-младший.

[17] - Эделен — Книга о дуэлях и ее автор, очевидно, выдуманы По. Возможно, По использовал для этого псевдоним французского писателя и критика Франсуа Обиньяка (1604—1676).

[18] - «Закон дуэли, писаный и неписаный, и прочее» (лат.)

[19] - «Оскорбление прикосновением, словом и само по себе» (лат.)

[20] - на первый взгляд (лат.)

[21] - Дю Бартас, Гийом де Саллюст (1544—1590) — французский поэт, пользовавшийся в своих стихах удвоением слогов в отдельных словах.

http://www.computerra.ru/104593/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 07 августа 2014

Команда разработчиков из Университета Калифорнии в Санта-Барбаре создала роботов, способных «видеть сквозь стены», используя для этого только анализ характеристик отражённого сигнала Wi-Fi. Технологии пророчат высокий спрос среди силовых структур, служб спасения и археологов. Роботы имеют возможность определять положение и очертания объектов за преградой в пределах всего сканируемого объёма. Благодаря новым алгоритмам они даже пытаются классифицировать их по составу, идентифицируя людей, животных, металлические предметы и конструкции из дерева.

«Компьютерра» уже писала об похожей разработке Лаборатории искусственного интеллекта Массачусетского технологического института. В своей работе Дина Катаби (Dina Katabi) [описывает](http://www.computerra.ru/72734/wi-vi-see-through-the-wall/) технологию Wi-Vi (Wireless Vision), в которой анализируется отражение радиоволн (излучаемых в противофазе двумя антеннами) от передвигающихся за стеной людей.


Установка антенн (фото: Yasamin Mostofi).

На регистрации искажений сигнала Wi-Fi от двигающихся людей основана и работа исследователей из университетского колледжа Лондона, [выполненная](http://www.computerra.ru/35898/skryito-rabotayushhiy-wi-fi-radar-pozvolyaet-o/) в рамках конкурсной программы STTW (See Through The Wall) для нужд армии и полиции. Однако что делать спасателям, которые ищут пострадавших под завалами, или бойцам спецназа, определяющих местоположение неподвижных заложников перед штурмом?

Для этих целей компания Camero давно выпускает портативные радары серии Xaver, способные регистрировать и неподвижные объекты. Помимо высокой цены проблема с их применением в спецоперациях состоит в том, что такое средство радиоэлектронной разведки генерирует очень мощный и характерный сигнал, чем выдаёт себя.


Поиск пострадавших под завалом (фото: ucsb.edu).

Среди спасателей оно тоже не пользуется особой популярностью, так как им приходится работать на ликвидации последствий катастроф, когда здания уже разрушены. Оператор просто не сможет приблизиться к возможному месту нахождения пострадавших с таким громоздким радаром.

Группа исследователей из Университете Калифорнии выбрала другой подход к решению проблемы: миниатюрные роботы с повышенной проходимостью доберутся в самые сложные участки и составят карту разрушений, определив на ней людей и типы препятствий на пути к ним.


Пара роботов сканирует пространство за кирпичной стеной с помощью Wi-Fi (фото: ucsb.edu).

Как и в случае с Wi-Vi, роботами используется сравнение отражения сигнала от двух источников. Они объезжают периметр выбранной зоны попарно и сопоставляют полученные данные. При необходимости роботы продвигаются вглубь территории и уже прицельно сканируют отдельные участки.

Система использует сравнение фактической картины с моделью распространения волны и обеспечивает разрешение сканирования около 2 см. Лучше всего на полученном изображении видны плотные объекты. Металлические предметы выглядят вполне узнаваемо, деревянные конструкции – более размыто. При повторном сканировании участка точность его карты немного повышается.


Определение положения и контуров объекта за непрозрачной стеной по характеру отражения сигнала Wi-Fi (изображение: UCSB College of Engineering).

Это далеко не первая попытка создать роботов-разведчиков с радарами гигагерцового диапазона, но в отличие от Cougar20-H и подобных ему мобильных установок, калифорнийские роботы подкупают своей простотой и возможностью использовать серийно производимое оборудование для связи по Wi-Fi.

Расчёт карт производится «на лету» с использованием алгоритма SLAM. Своё местоположение относительно сканируемого объекта и друг друга роботы определяют по данным от акселерометров и гироскопов в инерциальной системе отсчёта.

Среди других областей возможного применения технологии сканирования с использованием Wi-Fi авторы работы называют дефектоскопию и строительные работы. Выявление пустот, электрических кабелей и труб часто становится проблемой при выполнении ремонта или реконструкции старых зданий.

http://www.computerra.ru/104621/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Евгений Золотов](/author/sentinel/) 08 августа 2014

Логические задачки нынче всё больше развлекательные — гимнастика для ума, не претендующая на практическую отдачу. Я расскажу сегодня о задаче не просто полезной, но, возможно, и способной спасать жизни. На носу всё равно выходные, попробуйте? Яркие идеи здесь очень нужны, на Западе за них даже платят.

Речь пойдёт о Северной Корее, которая — это сложно заставить себя произнести, но давайте сосредоточимся на деталях — остаётся местом интереснейшего информационного эксперимента. Фактически вот уже полвека это огромное государство (25 млн человек по последним оценкам) живёт в условиях односторонней инфоизоляции. Окружающий мир мало-мальски знает, что происходит внутри неё: есть официальные источники, есть не пересыхающий ручеёк перебежчиков, есть даже издаваемый снаружи замечательный журнал «[Rimjin-gang](http://www.asiapress.org/rimjingang/english/)», опирающийся на сообщения тайных корреспондентов в КНДР. Но в обратную сторону фильтр почти непрозрачен.

Считается, что рядовой северокореец не знает о происходящем за границей ничего и очень мало — о происходящем в собственной стране, питаясь лишь поставляемыми пропагандистской машиной сведениями. Так вот, поскольку Северная Корея при этом обладает ядерным оружием, многие сочувствующие из-за рубежа полагают, что единственный способ подточить диктатуру — это прорвать инфоблокаду. Не обязательно политическими новостями. Достаточно открыть северокорейцам доступ к потоку повседневной информации из-за рубежа, дать понять, что дышать, работать и рожать детей можно и без Великого Лидера и Вечного Президента.


Мало кто ещё на планете Земля живёт в условиях такой же изоляции, как граждане Северной Кореи. Только своя, утверждённая государством литература — от исторической до фантастической воспевающая идеологию чучхе. Распространение «левых» изданий карается смертью и контроль настолько эффективен, что самиздата в стране нет. Своя музыка (революционная, с обязательным идеологическим подтекстом; K-pop запрещён), свои картины и памятники, производимые госфабрикой с оглядкой на соцреализм, своё как бы основанное на реальных событиях кино. И буквально всё, каждый художественный артефакт, должно быть одобрено свыше.

Та же история со средствами массовой информации. Все печатные издания (несколько десятков газет и журналов), все радиостанции (примерно столько же), тройка телеканалов принадлежат государству, а радио- и телеприёмники преднастроены на государственные частоты. Для журналистов (иногда даже иностранных) шаг в сторону от официальной доктрины — прямая дорога в тюрьму: в авторитетном «[Индексе свободы прессы](http://rsf.org/index2014/ru-index2014.php)» «Репортёров без границ» Северная Корея занимает 179-е место из 180. И всё информационное «сырьё» для внутреннего потребления монопольно поставляет государственное Центральное Новостное Агентство Кореи.

Мобильная связь в стране есть и доступ к ней уже имеют не только члены привилегированного класса чиновников, но это по-прежнему очень дорогое удовольствие, к тому же без возможности передачи данных (даже на Кубе [дела обстоят лучше](http://www.computerra.ru/97680/zunzuneo/)). Так же и с компьютерами: дорого и без интернета. И каждая многофункциональная цифровая железка в обязательном порядке регистрируется и периодически проверяется «органами».


Кстати, удивительный факт: бегут из Северной Кореи преимущественно женщины. На этом фото Park Yeon-mi, возглавляющая сегодня одну из организаций, ломающих северокорейский инфобарьер. «Я провела там первые 15 лет своей жизни и всё это время думала, что Ким Чен Ир — бог. Условия были ужасными, но я боялась жаловаться даже самой себе: ведь Он сможет прочитать мои мысли».

Нельзя сказать, чтобы информация извне не просачивалась вовсе. За пятьдесят лет работы потрескается любой фильтр — и нынче на блошиных рынках КНДР можно купить компакт-диски и «флэшки» с записями иностранной эстрады, телесериалами, а в приграничных районах пробиваются радиопередачи (глушат). Но всегда стоит трезво оценивать риск: по действующей в Северной Корее шкале, самовольный доступ к материалам из-за рубежа — одно из тяжелейших преступлений.

На руку доктрине изоляции играет и уничтожающая бедность. Цифровая техника, DVD, USB-носители — всё это роскошь, которую могут позволить себе лишь жители столицы (право жить в которой — особая привилегия). А вот как быть остальным двадцати миллионам? Над этой задачкой давно бьются люди, которым удалось из КНДР сбежать. Ну и, конечно, кое-что придумали.

Самое популярное на сегодня решение до смешного простое: воздушный шарик. К надутому газом небольшому баллону подвешивается полезный груз и выпускается неподалёку от границы. Ветер относит посылку в сторону КНДР, где шар рвётся — либо сам, либо по таймеру, доставляя запрещённые предметы в северокорейскую глубинку (проверяли с помощью GPS: работает).

Кладут разное. Кто библейские тексты, кто литературу по правам человека и политические карикатуры, кто шоколадки, а кто долларовые купюры (особый соблазн: ими можно расплатиться на чёрном рынке, где в ходу юани и доллары США), флэшки, миниатюрные радиоприёмники. Масштабы впечатляют: суммарно, различными организациями при финансовой поддержке частных лиц отправлены уже сотни тысяч таких шаров. Официальная Южная Корея затею не поддерживает, но и не наказывает. Зато власти КНДР об этой активности осведомлены и уже угрожали убить организаторов пусков, а одного из идеологов проекта даже пытались отравить.


Решение, конечно, далеко от идеального, поэтому поиски продолжаются. В минувшие выходные правозащитники из США провели в Сан-Франциско замечательный хакафон «[Hack North Korea](http://humanrightsfoundation.org/programs/hrf-programs/hack-north-korea)». Собрав под одной крышей учёных, предпринимателей, инвесторов, прочую активную публику из Кремниевой долины, они — под присмотром нескольких перебежчиков — устроили мозговой штурм всё той же проблемы взлома односторонней инфоизоляции. Лучшие идеи, кстати, планируется в следующие же месяцы реализовать. А главный приз взяло опять очень простое предложение: наводнить КНДР миниатюрными спутниковыми тарелками (плоскими, размером побольше средней книги, легко поддающимися камуфляжу), способными принимать и декодировать сигнал от южнокорейского ТВ-спутника. У обладателя такой тарелки появится доступ к двум сотням южнокорейских и западных телеканалов, большей частью развлекательного свойства (сериалы, спорт, погода), но и новостям, и истории.

Чтобы облегчить проникновение устройства в КНДР, авторы идеи (группа подростков, кстати) предложили сперва заинтересовать ею привилегированный класс: если это удастся, чиновники, «подсевшие» на иностранное ТВ, сами помогут ввозить тарелки и поспособствуют тому, чтобы сигнал не глушили. Далее — по старой схеме: показав жизнь как она есть, заронить зерно сомнений и привести людей хотя бы в точку, в которой не так давно были и мы с вами — вспомните «Мы ждём перемен» Цоя.

Увы, спутниковые тарелки хоть и хороши, но отстоят от воображаемого идеального решения даже дальше, чем воздушные шары. Антенны ещё предстоит произвести, переправить через границу, заставить людей рисковать, устанавливая их дома. Но и вообще высокие технологии в северокорейской глубинке теряют смысл: в ситуации, когда людям банально нечего есть, их вряд ли заинтересуют железки.

Так как же это сделать? Как обойти невидимый барьер, воздвигнутый Великим Лидером и донести информацию до людей? Есть идеи?

P.S. В статье использована иллюстрация [Yeowatzup](https://www.flickr.com/photos/yeowatzup/2928389130).

http://www.computerra.ru/104649/

[Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 08 августа 2014

Ученые Национального Южнокорейского университета [выступили](http://gizmodo.com/old-cigarette-butts-can-be-used-as-material-for-superca-1616437331) на страницах научно-популярного издания Nanotechnology с предложением использовать углеродные фильтры от выкуренных сигарет в производстве энергонакопителей.


В настоящее время для покрытия электродов, которые используются в суперконденсаторах (батареях, способных заряжаться и разряжаться значительно быстрее традиционных) задействован графен и углеродные трубки – это довольно дорого. Ученые предлагают перерабатывать использованные фильтры с помощью пиролиза (нагревание с участием азота) и покрывать ими электроды.

По предварительным расчетам инициативной ученой группы такой способ будет гораздо дешевле. Кроме того, подобное решение поможет наилучшим образом наладить переработку вредных отходов. О том, каким образом будет происходить сбор необходимого материала, в статье не сообщается.

http://www.computerra.ru/104658/

[Инновации](http://www.computerra.ru/innovations/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 08 августа 2014

Молодые родители часто сталкиваются с непредсказуемостью поведения своих детей. Из-за внезапных пробуждений ребёнка нарушается привычный ритм жизни, а крики младенца в ночи вызывают депривацию сна даже у соседей. Стоит оставить дитя одного, как начинает тревожить мысль – всё ли с ним в порядке? Вместо того, чтобы спокойно работать и отдыхать, мама и отец постоянно прислушиваются и проверяют ребёнка. Как бы хорошо было знать заранее, когда новорожденный вновь потребует внимания и сколько примерно времени есть в запасе на личные дела, пока эта маленькая сирена безмятежно спит! Именно это и помогает [узнать](http://www.gizmag.com/sproutling-smart-baby-monitor-learn-behavior/33142/) новый вариант электронной няни под названием Sproutling.

Эта система мониторинга состояния ребёнка, пожалуй, самая высокотехнологичная среди массы подобных. По сравнению с «умным носком» Owlet, браслет менее громоздкий и собирает больше данных. В отличие от бэби-монитора Mimo, его легко носить и подбирать по размеру. К тому же, Sproutling – это интеллектуальная система, способная к самообучению и наделённая функциями прогнозирования.


Sproutling -- предиктивный анализ состояния ребёнка по шестнадцати показателям (фото: sproutling.com).

Технически Sproutling состоит из трёх компонентов: приложения для смартфона (поддерживаются iOS и Android), беспроводной зарядки со множеством датчиков и собственно браслета, в котором их ещё больше.

Гаджет, похожий на фитнес-браслет с гибким и мягким ремешком, закрепляется на ноге ребёнка. Он сделан «дышащим» и полностью изготовлен из силикона медицинского класса, который считается гипоаллергенным материалом с доказанной безопасностью для здоровья. В комплекте доступны три размера, так как ребёнок растёт быстро, а пользоваться Sproutling рекомендуется до полутора лет (при необходимости можно и дольше).

Внутрь браслета вставляется плата с десятком сенсоров, сделанная в использованием компонентов гибкой электроники. Она лишена выступающих частей, защищена от воды и случайных механических повреждений. Более того, весь электронный блок легко снимается для тщательного мытья корпуса браслета или установки в новый.


Силиконовый браслет Sproutling с гибкой электроникой (фото: gizmag.com).

Все компоненты системы взаимодействуют между собой по Wi-Fi в домашней локальной сети. Sproutling выполняет мониторинг целых шестнадцати параметров, среди которых показатели жизнедеятельности самого ребёнка и окружающей его обстановки. За анализ последней отвечает блок беспроводной зарядки, в который интегрированы цифровой термометр, гигрометр, микрофон и фотодатчик.

Анализ показателей микроклимата помогает выяснить оптимальные условия для сна и активности ребёнка, а также предупредить перегрев. Последнее – особенно актуальная проблема, так как у детей легко пропустить начало заболевания, а слишком заботливые родители любят чрезмерно укутывать их.

У всех детей сон разной глубины и продолжительности. Рядом с одними можно хоть стены сверлить, а вблизи других не стоит даже громко дышать. Микрофон в подставке Sproutling регистрирует уровень шума и позволяет определить порог чувствительности младенца. Датчик освещения дополняет картину, позволяя судить о влиянии яркости света на режим сна. Изначально многие дети не знают, что стоит бояться темноты. До тех пор, пока им об этом не скажут взрослые и не подарят забавный ночник. Сам браслет контролирует пульс ребёнка, измеряет его кожную температуру, а также оценивает позу и активность с помощью акселерометра и гироскопа.

По этим данным мобильное приложение выстраивает математическую модель поведения ребёнка и довольно успешно прогнозирует такие периодические события, как время следующего кормления, пробуждения, пеленания и жажды внимания.

До сих пор концепция электронной няни по большому счёту сводилась к веб-камере и микрофону. Советские дети могут также вспомнить пару металлических пластин на кроватке, замыкание которых сообщает родителям, что ребёнка пора перепеленать. Все эти системы требовали непосредственного контроля и участия родителей, слабо облегчая им жизнь.

Совсем иначе работает Sproutling. Используемые в ней предиктивные алгоритмы и методы анализа «больших данных» способны совершить маленькую революцию в уходе за ребёнком, предоставив молодой паре возможность более эффективно планировать своё время.

В любой момент можно посмотреть на экран смартфона и узнать, что происходит с ребёнком. На главном экране отображается иконка, показывающая спит он или бодрствует. Ниже указан приблизительный расчёт оставшегося времени сна. На отдельном экране можно увидеть текущее сердцебиение, настроить оповещение о подъёме температуры и посмотреть всю статистику.

Чем дольше работает система Sproutling, тем точнее становятся её предсказания. Вместе с тем, разработчики отмечают, что это не медицинское устройство. Браслет даже не требует разрешения FDA и сертификации как измерительный прибор, поскольку его главная функция – мониторинг состояния ребёнка и предиктивный анализ его динамики.


Sproutling -- персональный мониторинг всех детей в едином приложении (фото: sproutling.com).

Когда ребёнок вырастит, можно очистить память Sproutling и одеть браслет на другого младенца. Если родители сразу перешли в статус многодетной семьи, то достаточно приобрести по одному дополнительному браслету для каждого малыша – остальные компоненты системы могут оставаться общими.

Среди разработчиков устройства есть не только выходцы из Apple и Google, но и молодые родители, которым все эти проблемы знакомы не понаслышке. Изначально они создавали гаджет для себя, но затем увидели в нём большой потенциал и решились на серийный выпуск. Начало официальных продаж намечено на март следующего года. Ориентировочная стоимость составит триста долларов. Сейчас действует ограниченное предложение на предзаказ по льготной цене – $249.

«Во имя пророка — фиги!»
Крик продавцов фиг в Турции

Полагаю, что обо мне слышали все. Меня зовут синьора Психея Зенобия[1]. Это достоверно мне известно. Никто кроме моих врагов не называет меня Сьюки Снобз. Мне говорили, что «Сьюки» является вульгарным искажением имени «Психея», а это — хорошее греческое имя, означающее «душа» (оно очень ко мне подходит, я — сплошная душа!), а также «бабочка»; ну а это, несомненно, относится к моей внешности, когда я надеваю новое платье малинового атласа, с небесно-голубой арабской мантильей, с отделкой из зеленых agraffes[2] и семью оборками из оранжевых auriculas[3]. Что касается фамилии Снобз — то на меня достаточно взглянуть, чтобы убедиться, что я не Снобз. Мисс Табита Турнепс распространила этот слух просто из зависти. Табита Турнепс! Этакая негодяйка! Но чего можно ожидать от турнепса? Интересно, помнит ли она старинную поговорку насчет «крови из турнепса»? (Не забыть напомнить ей об этом при первом случае). (Не забыть также показать ей нос). На чем, бишь, я остановилась? Ах, да! Меня уверяют, что Снобз — это искаженное «Зенобия»; что Зенобия была царицей (Я тоже. Доктор Денепрош всегда называет меня царицей сердец); что Зенобия, как и Психея, — слово греческое; что мой отец был «греком»[4], и, следовательно, я имею право на нашу фамилию — Зенобия, но никоим образом не Снобз. Никто кроме Табиты Турнепс не зовет меня Сьюки Снобз. Я — синьора Психея Зенобия.

Как я уже сказала, обо мне слышали все. Я — та самая Психея Зенобия, пользующаяся заслуженной известностью в качестве корреспондента Союза Исключительно Научных Изысканных Еженедельных Чаепитий Успешно Ликвидирующих Отсталость Человечества Красноречивыми Излияниями. Такое название придумал для нас доктор Денеггрош, и придумал, как он говорит, потому, что оно звучит громко, точно пустая бочка из-под рома. (Иногда он бывает грубоват, но какой это умный человек!) Все мы ставим эти буквы после наших фамилий, как это делают члены К.Х.О. — Королевского Художественного Общества, члены О.Р.П.З. — Общества по Распространению Полезных Знаний и т. п. Д-р Денеггрош говорит, что «П» означает «протухший» и что все вместе должно читаться «Общество по Распознаванию Протухших Зайцев», а вовсе не общество лорда Брума[5] — но доктор Денеггрош такой чудак! — не знаешь, когда он говорит с вам и серьезно. Во всяком случае, мы всегда прибавляем к нашим фамилиям буквы С. И. Н. И. Е. Ч. У. Л. О. Ч. К. И. — то есть Союз Исключительно Научных Изысканных Еженедельных Чаепитий Успешно Ликвидирующих Отсталость Человечества Красноречивыми Излияниями — по букве на каждое слово, гораздо лучше, чем у лорда Брума. Доктор Денеггрош утверждает, будто эти буквы отлично нас описывают, но я право не понимаю, что он этим хочет сказать.

Несмотря на содействие доктора Денеггроша и усиленные старания самого общества привлечь к себе внимание, оно не имело большого успеха, пока туда не вступила Я. По правде сказать, члены общества позволяли себе чересчур легкомысленный тон. Еженедельные субботние доклады отличались более буффонством, нежели глубокомыслием. Так — какой-то гоголь-моголь. Никакого исследования первопричин или первооснов. Да и вообще никакого исследования. Ни малейшего внимания величайшей из проблем — проблеме всеобщего соответствия. Словом, ничего похожего на то, как пишу я. Все было на низком — весьма низком! — уровне. Ни глубины, ни эрудиции, ни философии — ничего того, что ученые зовут духовностью, а невежды — жеманством[6].

Вступив в общество, я постаралась ввести там более высокие мысли и более изысканный слог, и всему свету известно, что это мне отлично удалось. Сейчас С. И. Н. И. Е. Ч. У. Л. О. Ч. К. И. сочиняют рассказы ничуть не хуже, чем даже в «Блзквуде». Я говорю о «Блэквуде» потому, что сльшала, будто лучшие статьи на любую тему можно найти именно на страницах этого заслуженно знаменитого журнала[7]. Мы теперь во всем берем его за образец и поэтому быстро приобретаем известность. Ведь если взяться за дело умеючи, не так уж трудно написать настоящий блэквудовский рассказ. Разумеется, я не говорю о статьях политических. Все знают, как они составляются, с тех пор, как это объяснил доктор Денеггрош. Мистер Блэквуд берет портновские ножницы, а рядом стоят наготове трое учеников. Один подает ему «Тайма», другой — «Экзаминер», а третий — «Руководство по Динь-Бому» мистера Гальюна. Мистеру Блэквуду остается только вырезать и перемешивать. Делается это очень быстро. — «Экзаминер», «Динь-Бом», «Тайме» — потом «Таимо», «Динь-Бом» и «Экзаминер», — а затем «Тайме», «Экзаминер» и «Динь-Бом».

Но главным украшением журнала являются очерки и рассказы на различные темы; лучшие из них относятся к разряду bizarerries[8], по выражению доктора Денеггроша (что бы это ни означало), тогда как все другие называют их сенсационными. Этот вид литературы я всегда высоко ценила, но о способах его создания узнала лишь после того, как недавно (по поручению общества) посетила мистера Блэквуда. Способ весьма прост, хотя и менее прост, чем для статей политических. Явившись к мистеру Блэквуду и изложив ему пожелания нашего общества, я была принята им с большой учтивостью и приглашена к нему в кабинет, где получила точные указания относительно всей процедуры.

— Сударыня, — сказал он, явно пораженный моим величественным видом, ибо на мне было малиновое атласное платье с зелеными agraffas и оранжевыми auriculas, — сударыня, — сказал он, — прошу вас сесть. Дело обстоит следующим образом. Прежде всего автор сенсационных рассказов должен обзавестись очень черными чернилами и очень большим пером с очень тупым концом. И заметьте себе, мисс Психея Зенобия! — продолжал он после паузы, весьма внушительным и торжественным тоном. — Заметьте себе, — это перо — никогда — не следует чинитmь. Вот, мэм, в чем заключен весь секрет и самая душа сенсационного рассказа. Я берусь утверждать, что никто, даже величайший гений, никогда не писал — прошу меня понять — хороших рассказов хорошим пером. Можете не сомневаться; если рукопись легко разобрать, то ее не стоит и читать. Таков один из наших основных принципов, и если вы с ним не согласны, наша беседа окончена.

Он умолк. Не желая кончать беседу, я, разумеется, согласилась со столь очевидным положением, в котором, кстати, давно была убеждена. Он, видимо, остался доволен и продолжал меня наставлять.

— Быть может, мисс Психея Зенобия, с моей стороны было бы дерзостью указывать какой-либо наш рассказ или рассказы в качестве образца; и все же на некоторые из них я должен обратить ваше внимание. Позвольте припомнить. Был, например, «Живой мертвец»[9] — отличная вещь! Там описаны ощущения одного джентльмена, которого похоронили, прежде чем он испустил дух, — бездна вкуса, ужаса, чувства, философии и эрудиции. Можно поклясться, что автор родился и вырос в гробу. Затем была у нас «Исповедь курильщика опиума»[10] — великолепное сочинение! — богатство фантазии — глубокие мысли — острые замечания — много огня и пыла — и достаточная доза непонятного. Весьма увлекательный вздор, и читатель проглотил его с наслаждением. Говорили, что автором был Колридж[11], — ничего подобного. Это было сочинено моим ручным павианом Джунипером за стаканом голландского джина с водой, «горячего и без сахара». (Этому я, пожалуй, не поверила бы, если бы не услышала от самого мистера Блэквуда.) А то еще был «Экспериментатор поневоле»[12] — о джентльмене, которого запекли в печи, но он оттуда вышел целый и невредимый, хотя и печеный. Или «Дневник покойного врача»[13], где все дело было в громких фразах и плохом греческом языке — и то и другое привлекает читателей. Или, наконец, «Человек в колоколе»[14] — вот это произведение, мисс Зенобия, я особенно рекомендую вашему вниманию. Там рассказано о молодом человеке, который засыпает под языком церковного колокола и просыпается от погребального звона. Эти звуки сводят его с ума, и он, вынув записную книжку, записывает свои ощущения. Ощущения — вот, собственно, главное. Если вам случится утонуть или быть повешенной, непременно опишите ваши ощущения — вы заработаете на них по десять гиней за страницу. Если хотите писать сильные вещи, мисс Зенобия, уделяйте особое внимание ощущениям.

— Непременно, мистер Блэквуд, — сказала я.

— Отлично! — заметил он. — Такая ученица мне по душе. Надо, однако, ввести вас в курс некоторых подробностей сочинения настоящего блэквудовского рассказа с ощущениями — то есть такого, который я считаю во всех отношениях лучшим.

Первое, что требуется, это — попасть в такую передрягу, в какой не бывал еще никто и никогда. Вот, скажем, печь — это было отлично задумано. Но если у вас нет под рукой печи или большого колокола и вы не можете упасть с воздушного шара, или погибнуть при землетрясении, или застрять в каминной трубе, вам придется удовольствоваться воображаемым переживанием чего-либо в этом роде. Однако я предпочел бы, чтобы ваше повествование подкреплялось фактами. Ничто так не помогает фантазии, как приобретенное опытом знание. «Правда, — как вы знаете, — всякой выдумки странней»[15] и к тому же от нее больше толку.

Тут я заверила его, что у меня имеется пара отличных подвязок, на которых я намерена немедленно удавиться.

— Неплохо! — сказал он. — Действуйте, хотя это — прием уже несколько избитый. Можно, пожалуй, сделать лучше. Примите дозу пилюль Брандрета, а затем опишите ваши ощущения. Впрочем, мои инструкции одинаково применимы к любой катастрофе, а ведь легко может случиться, что по дороге домой вам проломят голову, или вы попадете под омнибус, или вас укусит бешеная собака, или вы утонете в сточной канаве. Однако продолжим.

Выбрав тему, вы должны будете затем подумать о тоне или манере изложения. Существует тон дидактический, тон восторженный, тон естественный — все они уже достаточно банальны. Есть также тон лаконический, или отрывистый, который сейчас в большом ходу. Он состоит из коротких предложений. Вот так. Короче. Еще короче. То и дело точка. Никаких абзацев.

Есть еще тон возвышенный, многословный, восклицательный. Его придерживаются некоторые из лучших наших романистов. Все слова должны кружиться, как волчки, и жужжать точно так же — это отлично заменяет смысл. Такой слог — лучший из всех возможных, если автору недосуг подумать.

Хорош также тон философский. Если вы знаете какие-нибудь слова подлиннее, тут им как раз найдется место. Пишите об ионийской[16] и элейской школах[17] — об Архите[18], Горгии[19] и Алкмеоне. Упомяните о субъективности и объективности. Не забудьте обругать человека по фамилии Локк. Высказывайте как можно больше пренебрежения ко всему на свете, а если случится написать что-нибудь уж слишком несуразное, не трудитесь вымарывать; просто сделайте сноску и скажите, что приведенной глубокой мыслью обязаны «Kritik der reinen Vemunft»[20] или «Metaphysische Anfangsgrunde der Naturwissenschaft»[21]. Будет выглядеть и научно, и — ну, и честно.

Существуют и другие, не менее известные, манеры, но я назову еще только две — трансцендентальную и смешанную. Достоинство первой заключается в том, что она проникает в суть вещей гораздо глубже всякой иной. Подобное ясновидение, при некотором умении, бывает весьма эффектно. Многое можно почерпнуть из журнала «Дайел»[22], даже при беглом чтении. В этом случае следует избегать длинных слов; выбирайте короткие и пишите их вверх ногами. Загляните в том стихотворений Чаннинга[23] и процитируйте оттуда о «толстом человечке, будто бы что-то умеющем». Упомяните о Верховной Единосущности. Но ни слова о Греховной Двоесущности.

А главное, это — постичь искусство намека. Намекайте на все — и не утверждайте ничего. Если вам хочется сказать «хлеб с маслом», ни в коем случае не говорите этого прямо. Можете говорить обо всем, что так или иначе приближается к «хлебу с маслом». Можете намекнуть на гречишную лепешку, даже больше того — на овсяную кашу, но если вы в действительности имеете в виду хлеб с маслом, остерегайтесь, дорогая мисс Психея, сказать «хлеб с маслом».

Я заверила его, что больше не сделаю этого ни разу, пока жива. Он поцеловал меня и продолжал:

— Что касается манеры смешанной, то это просто разумное соединение, в равных долях, всех других манер на свете, а потому она одновременно и глубока, и возвышенна, и причудлива, и пикантна, и уместна, и прелестна.

— Предположим, что вы выбрали и тему и манеру. Остается самое важное — я бы сказал, суть — я имею в виду исполнение. Не может джентльмен — да, впрочем, и дама — вести жизнь книжного червя. А между тем совершенно необходимо, чтобы в вашем рассказе была видна эрудиция или, по крайней мере, большая общая начитанность. Сейчас я покажу вам, чем это достигается. Смотрите! (Тут он достал с полки три-четыре тома самого обыкновенного вида и принялся раскрывать их наугад). Пробежав почти любую страницу любой книги, вы легко заметите множество клочков учености или bel-esprit[24], как раз того, чем следует приправлять рассказ для «Блэквуда». Советую записать некоторые из них — сейчас я их вам прочту. Я разделю их на две рубрики: во-первых, Пикантные Факты для сравнений; а во-вторых, Пикантные Фразы для употребления при случае. Записывайте. — И я стала записывать под его диктовку.

ПИКАНТНЬЕ ФАКТЫ ДЛЯ СРАВНЕНИЙ. «Вначале было всего три музы — Мелета, Мнема, Аэда[25] — музы размышления, памяти и пения». Из этого небольшого факта при умелом пользовании можно извлечь очень много. Видите ли, он мало известен и выглядит recherche[26]. Надо только преподнести его небрежно и как бы случайно.

Или еще: «Река Алфей[27] протекала под морским дном и выходила наружу, сохраняя свои воды чистыми». Это, пожалуй, немного старо, но если должным образом приправить и подать, может показаться вполне свежим.

А вот кое-что получше. «Некоторым кажется, что персидский ирис обладает сладким и очень сильным ароматом, тогда как для других он совершенно лишен запаха». Очень тонко! Стоит немного повернуть, и получится просто прелесть. Мы возьмем кое-что еще из ботаники. Ничто так хорошо не принимается публикой, особенно с помощью нескольких латинских слов. Пишите! «“Epidendrum Flos Aeris” с острова Ява очень красиво цветет и продолжает жить, даже будучи вырван с корнями. Туземцы подвешивают его на веревке к потолку и наслаждаются его ароматом в течение нескольких лет». Великолепно! Но хватит сравнений. Перейдем к Пикантным Фразам.

ПИКАНТНЬЕ ФРАЗЫ. «Классический китайский роман Ю-Киао-Ли».[28] Отлично! Умело вставив эти несколько слов, вы покажете основательное знакомство с языком и литературой Китая. Если воспользоваться ими, можно, пожалуй, обойтись без арабского, санскрита или чикасо[29]. А вот испанский, итальянский, немецкий, латынь и греческий совершенно обязательны. Я подберу вам образцы каждого из них. Любой отрывок годится, потому что использование его в рассказе — это уж дело вашей изобретательности. А теперь пишите!

«Aussi tendre que Zaire» — нежная, как Заира, — вот вам французская фраза. Имеется в виду частое повторение фразы «la tendre Zaire» во французской трагедии того же названия[30]. Приведя ее кстати, вы покажете не только ваши познания во французском языке, но и общую вашу начитанность и остроумие. Можно, например, сказать, что курица, которую вы ели (допустим, вы пишете о том, как подавились куриной костью), что эта курица далеко не была «aussi tendre que Zaire». Пишите далее!

Ven muerte tan escondida,
Oue no te sienta venir,
Porque el plazer del morir
No me torne a dar la vida.

Это по-испански — из Мигеля де Сервантеса: «Приди скорее, о смерть, но только не показывайся мне, чтобы радость, какую доставит мне твой вид, не возвратила меня к жизни[31]». Это можно вставить весьма кстати, когда вы, подавившись куриной костью, корчитесь в предсмертной агонии. Пишите!
Il pover' huomo che non sen'era accorto,
Andava combattendo, ed era morto.

А это, как видите, по-итальянски — из Ариосто[32]. Речь идет о славном герое, который в пылу битвы не замечает, что убит, и продолжает доблестно сражаться, хотя и мертв. Очевидно, что и это применимо к вашему случаю — ибо я уверен, мисс Психея, что вы будете дрыгать ножками еще часа полтора после того, как подавитесь до смерти этой самой куриной костью. Извольте записывать!

Und sterb' ich doch, so sterb' ich denn
Dutch sir — durch sie!

А вот это по-немецки — из Шиллера: «Пусть это смерть — я смерть вкусил У ног, у ног, у милых ног твоих»[33]. Здесь вы, понятно, обращаетесь к причине вашей гибели — к курице. В самом деле, какой разумный джентльмен (да и дама тоже) откажется умереть ради откормленного каплуна моллукской породы, начиненного каперсами и грибами и сервированного на блюде с гарниром из апельсинового желе en mosaiques[34] — Записывайте! (Так их подают у Тортони[35]). Записывайте, прошу вас!

Вот отличная маленькая латинская фраза, и притом редкая (латинские фразы надо выбирать возможно короче и изысканней — уж очень они становятся обиходны) — ignoratio elenchi[36]. Кто-то совершил ignoratio elenchi — то есть понял ваши слова, но не мысль. Он попросту дурак. Какой-нибудь бедняга, с которым вы заговорили, когда подавились куриной костью, и который поэтому не вполне понял, о чем вы говорите. Бросьте в него этим ignoratio elenchi, и вы его сразу уничтожите. Если он осмелится возражать, можете ответить ему словами Лукана (вот они), что речи — всего лишь anemonae verborum — слова-анемоны[37]. Анемона красива, но лишена запаха. А если он начнет шуметь, обрушьтесь на него с insomnia Jovis — грезами Юпитера — так Силий Италик[38] (вот он!) называет напыщенные и высокопарные рассуждения. Это наверняка поразит его в самое сердце. Ему останется только опрокинуться на спину и умереть. Итак, записывайте, прошу вас.

По-гречески надо что-нибудь красивое — вот, например, из Демосфена[39]. Anhr o jeugwn kai palin makhsetai[40].

В «Гудибрасе»[41] есть недурной перевод —
В бой может вновь пойти беглец —
Не тот, кого настиг конец.

В рассказе для «Блэквуда» ничем так не блеснешь, как греческим языком. Одни буквы, и те уж смотрят умно. Обратите внимание, мэм, какой проницательный вид у этого Ипсилона! А Фи, право, мог бы быть епископом! А до чего хорош Омикрон! А поглядите на Тау! Одним словом, для настоящего рассказа с ощущениями нет ничего лучше греческого языка. В нашем случае применить его чрезвычайно просто. Выпалите цитату тоном ультиматума, с добавлением громового проклятия, прямо в лицо тупоголовому ничтожеству, не сумевшему понять ваших простых английских слов о куриной кости. Будьте уверены, он поймет намек и удалится.

Вот и все указания, какие мистер Блэквуд дал мне на этот предмет, но я почувствовала, что их вполне достаточно. Теперь я могла наконец написать настоящий блэквудовский рассказ, и я решила приступить к делу немедленно. Прощаясь со мной, мистер Блэквуд предложил приобрести мой рассказ, когда он будет написан; но так как он мог предложить всего пятьдесят гиней за страницу, я решила лучше отдать его нашему обществу, чем расстаться с ним за столь ничтожную сумму. Несмотря на такую скупость, этот джентльмен во всем прочем отнесся ко мне с большим уважением и был чрезвычайно учтив. Его прощальные слова глубоко запали мне в сердце; и я надеюсь, что всегда буду с признательностью их помнить.

— Дорогая мисс Зенобия, — сказал он со слезами на глазах, — не могу ли я чем-либо еще содействовать успеху вашего достохвального предприятия? Дайте подумать. Возможно, что вам не удастся в ближайшее время утонуть — или подавиться куриной костью — или быть повешенной — или укушенной — но постойте! Я вспомнил, что во дворе есть пара отличных бульдогов — превосходных, поверьте мне — свирепых и все такое прочее-самое для вас подходящее — они вас разорвут, вместе с auriculas, менее чем за пять минут (по часам!) — и подумайте только, что это будут за ощущения! Эй! Том! — Питер! — Дик, где ты там, негодяй? — выпусти их!

Но так как я страшно спешила и не имела ни минуты, пришлось, к сожалению, поторопиться, и я тотчас распрощалась — признаюсь, несколько поспешнее, чем предписано правилами вежливости.

Расставшись с мистером Блэквудом, я прежде всего хотела, согласно его советам, попасть в какую-нибудь беду и с этой именно целью провела большую часть дня на улицах Эдинбурга в поисках рискованных приключений, которые соответствовали бы силе моих чувств и размерам задуманного мною рассказа. Меня сопровождал при этом слуга-негр Помпей и собачка Диана, которых я привезла с собой из Филадельфии. Но только под вечер я сумела осуществить свою нелегкую задачу. Именно тогда произошло важное событие, послужившее темой нижеследующего рассказа в духе журнала «Блэквуд», написанного в смешанной манере.

Примечания
[1] - Зенобия (III в.) — правительница Пальмиры, прославившаяся своей красотой, умом и энергией.

[2] - застежек (франц.)

[3] - здесь: розеток (лат.)

[4] - …мой отец был «греком» — жаргонное выражение, означающее «жулик».

[5] - Брум, Генри (1778—1868) — английский политический деятель и журналист, один из основателей «Общества распространения полезных знаний» (1827).

[6] - …жеманством. — В английском оригинале далее следует каламбур со словами cant (лицемерие, жеманство) и Kant (немецкий философ И. Кант).

[7] - …знаменитого журнала. — Орган шотландских консерваторов журнал «Блэквудс мэгезин» был основан в 1817 г. шотландским издателем Вильямом Блэквудом (1776—1834) и собрал вокруг себя ряд известных в то время писателей; в нем печатался Вальтер Скотт. После смерти В. Блэквуда это издание продолжили его сыновья Александр и Роберт, которых, очевидно, и имеет в виду в своем рассказе Э. По.

[8] - странностей (франц.)

[9] - «Живой мертвец» — анонимный рассказ, опубликованный в журнале «Фрейзере мэгезин» в апреле 1834 г. Возможно, По также имеет в виду рассказ «Похороненный заживо», напечатанный в «Блэквудс мэгезин» в октябре 1821 г.

[10] - «Исповедь курильщика опиума» — имеется в виду автобиографическая книга писателя-романтика Томаса Де Квинси (1785—1859) «Исповедь английского курильщика опиума», печатавшаяся первоначально в журнале «Лондон мэгезин» в сентябре-октябре 1821 г. Указание на то, что это произведение печаталось в «Блэквудс мэгезин», возможно, вызвано тем, что в этом журнале часто публиковались другие сочинения Де Квинси.

[11] - …автором был Колридж… — одно из известных произведений английского поэта Самюэла Колриджа — неоконченный фрагмент «Кубла Хан» (1798) — представляет собой бредовое видение, вызванное, по свидетельству самого поэта, действием опиума, к которому он пристрастился.

[12] - «Экспериментатор поневоле» — напечатан в «Блэквудс мэгезин» за октябрь 1837 г.

[13] - «Дневник покойного врача» — печатался в «Блэквудс мэгезин» по частям с 1830 по 1837 г.

[14] - «Человек в колоколе» — опубликовано в «Блэквудс мэгезин» за ноябрь 1821 г.

[15] - «Правда всякой выдумки странней» — Байрон. «Дон Жуан», XIV, 101.

[16] - Ионийская школа — самое раннее материалистическое направление в древнегреческой философии (VI в. до н.э.).

[17] - Элейская школа — группа древнегреческих философов конца VI-начала V века до н.э., развивавшая учение о едином и неизменном бытии и выступавшая против стихийно-диалектических воззрений ионийской школы.

[18] - Архит (ок. 428—347 до н.э.) — древнегреческий философ и ученый, друг Платона.

[19] - Горгий (ок. 483—375 до н.э.) — древнегреческий философ и ритор, центральная фигура в диалоге Платона «Горгий».

[20] - «Критике чистого разума» (нем.)

[21] - «Метафизическим начальным основаниям естествознания» (нем.) — (1786) — сочинения немецкого философа Иммануила Канта (1724—1804).

[22] - «Дайел» — журнал американских трансценденталистов, выходил с июля 1840 г. до апреля 1844 г., печатал статьи по вопросам литературы, философии и религии. Первые два года редактором журнала была писательница Маргарет Фуллер, затем Р. У. Эмерсон См. также примечание 10 к рассказу «Лигейя». В первом издании рассказа вместо «Дайел» упоминался роман Гете «Страдания Вертера».

[23] - Чаннинг, Вильям Эллери (1818—1901) — американский поэт и публицист, член кружка трансценденталистов; его стихи и очерки печатались в журнале «Дайел». По цитирует строчку из его стихотворения «Мысли», анализ которого содержится в рецензии на сборник стихов Чаннинга, напечатанный По в журнале «Грэхеме леднз энд джентлменс мэгезин» в августе 1843 г.

[24] - остроумия (франц.)

[25] - …три музы — Мелета, Мнема, Аэда… — Древнегреческий писатель Павсаний (II в.) в своем «Описании Эллады» (кн. IX, гл. 29) говорит о трех старших музах (Мелета, Мнема и Аэда). Первоначальное число муз в греческой мифологии было затем увеличено до девяти муз — покровительниц разного рода искусств и наук.

[26] - изысканно (франц.)

[27] - Алфей — река в Греции, считавшаяся в древности рекой-богом. Согласно легенде, ее воды протекали под морем и выходили источником Аретусы вблизи Сиракуз.

[28] - Ю-Киао-Ли — имеется в виду китайский роман XVII в. «Юй, Цяо, Ли».

[29] - Чикасо — одно из племен американских индейцев, живших вдоль Миссисипи, а позднее переселенных в Оклахому.

[30] - …во французской трагедии того же названия — имеется в виду трагедия Вольтера «Заира» (1732).

[31] - …не возвратила меня к жизни — Сервантес. «Дон Кихот», часть II, гл. 38. Сервантес использовал здесь стихи испанского поэта Эскриба (конец XV-начало XVI в.). В переводе М. Лозинского: «Смерть, повей своим дыханьем. Подойдя неслышным шагом, Чтобы жизнь не счел я благом, Наслаждаясь умираньем».

[32] - …из Ариосто — на самом деле это строки из пародийно-героической поэмы «Влюбленный Роланд» (LIII, 60) итальянского поэта Франческо Берни (1490—1536).

[33] - «Пусть это смерть — я смерть вкусил У ног, у ног, у милых ног твоих» — заключительные строки из стихотворения И.-В. Гете «фиалка» (1775).

[34] - в виде мозаики (франц.)

[35] - Тортани — парижский ресторатор, по имени которого называлось в XIX веке кафе на Итальянском бульваре в Париже.

[36] - Ignoratio elenchi — логическая ошибка в доказательстве, состоящая в том, что оставляется без внимания то, что следует доказать и, таким образом, доказывается совсем не то, что следует.

[37] - Слова-анемоны — это выражение принадлежит не римскому поэту Марку Лукану (39—65), а взято из произведения «Лексифан, или Краснобай» (гл. 23) древнегреческого писателя Лукиана (ок. 117-ок. 190).

[38] - Силий Италик, Тит Катий (26—101) — римский поэт. Цитата взята из его поэмы «Пуническая война».

[39] - Демосфен — Цитируемые слова Демосфен произнес, как о том свидетельствует Тертуллиан (De Fuga in Persecutione, X), после своего бегства с поля сражения у Херонеи (338 до н.э.).

[40] - Aner о pheugon kai palin machesetai

[41] - «Гудибрас» (1663—1678) — поэма английского поэта-сатирика Самюэла Батлера (1612—1680). Цитируется с изменением множественного числа на единственное из III песни (строка 243) поэмы.

http://www.computerra.ru/104705/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/) [Умные машины](http://www.computerra.ru/smart-machines/)

автор: [Михаил Ваннах](/author/mvannakh/) 10 августа 2014

В истории каждой технологии бывает момент, когда она выходит из стадии лабораторных опытов, но еще не превращается во всем привычную повседневность. И вот в этот момент очень важно – насколько быстро знания об этой технологии распространятся в обществе. Именно это определит развитие производительных сил на этом этапе. Скажем, «Великий Гэтсби» из одноименного романа Френсиса Скотта Фитцджеральда согласно графику, составленному 12 сентября 1906 года, час с 7-15 до 8-15 планировал уделять изучению электричества…

Да-да, влияние изобретений Эдисона на американское общество и – особенно – их вполне успешная капитализация, было столь сильным, что взыскующие жизненного успеха юноши надеялись достичь его путем приобретения технических знаний. Ну, и успех, и трагедия конкретного Гэтсби пришли иным путем (заставляющим, скорее, вспомнить персонажей «Человеческой комедии» Бальзака), но уважение к технологическим знаниям и их широчайшее распространение сыграло большую роль в превращении США в экономику номер один.

Какая связь между школьными знаниями и заводским производством? В массовом сознании эти ветви человеческой деятельности никак не связаны – малоспособных к учебе исстари выпихивали из «полной средней школы» в ремесленные, а затем в ПТУ, ну а отличники часто водопроводный кран заменить не могут… Да и если посмотреть на историю развития промышленности в разных странах. То мы увидим, что растет она интенсивнее всего, когда из деревень приходят огромные массы не слишком умелого и почти совсем не образованного крестьянского населения, которое зато привычно к тяжелому труду и абсолютно не избалованно!

Но дело в том, что у промышленности есть и количественное, и качественное измерения. И вот оно-то, качественное, требует квалификации. Которое может достигаться и индивидуальным мастерством, передаваемым из поколения в поколение, и развитием технологий на научной основе. Первый путь условно назовем европейским, он присущ Старому Свету с его сословиями и цехами. Покойный конструктор-оружейник Василий Петрович Грязев поражался, как немецкие охотничьи ружья высокого разбора делались на архаичных станках с ременными приводами…

Одной из ставок, на которые Гитлер положился, объявляя войну США, было превосходство германской оптической промышленности, превосходных стекол Zeiss’а и прочих, воплощающихся в изумительных дальномерах (обеспечивших «Бисмарку» уничтожение могучего «Худа» первым залпом), прицелах, биноклях… Но неприятным сюрпризом для его генералов была способность промышленности янки наладить массовое производство оптики почти такого же качества, товарная марка Bushnell и ныне присутствует на прилавках…

Вот другой пример, мотор Merlin от Rolls-Royse был шедевром британского авиационного двигателестроения. Именно он обеспечивал истребителям Королевских ВВС Supermarine Spitfire превосходные летно-технические данные, в немалой степени определившие исход «Битвы за Британию». Но – производить его британские мастера высочайшей квалификации могли лишь с индивидуальной доводкой. А война индустриальной эпохи требовала объемов и объемов. Которые обеспечили привыкшие к поточному производству американские автомобилестроители – лицензионная версия была обозвана Packard V-1650.

Конвейерно эти моторы выпускались и на заводах Ford of Britain под Манчестером. Каким же образом тогдашние янки сумели сделать то, что не могли осилить инженеры и рабочие Британии, Мастерской Мира? Учитывая, что за плечами английских рабочих были и цеховые традиции, и опыт индустриализации, а качество высшего образования в Соединенном Королевстве и тогда было изумительным. (Прочтите главку «Математическое образование» в книге Ч.Литтлвуда «Математическая смесь», неоднократно издававшйся в нашей стране.)

Но американцы в первой половине двадцатого века сумели сделать уникальную вещь – они ввели преподавание основ теории вероятности и математической статистики в программы не только вузов, но и колледжей (техникумов по нашему, старинному) и даже ряда средних школ (дифференциация школьных программ в те годы была весьма велика, да и сейчас school districts являются важным уровнем самоуправления). И вот, благодаря наличию МАССЫ подготовленных людей, американские инженеры могли адоптировать конструкции к массовому производству.

Производству чисто машинному, из деталей с минимумом финишных операций, а то и вовсе без оных. Расчет размерных цепей, распределение полей допусков позволяло резко повысить производительность труда за счет исключения доработки по месту, обеспечив работоспособность и надежность высокотехнологических на тот момент изделий. Умел таким путем идти и СССР – автомат Калашникова непревзойденная вершина массового производства индустриальной эпох.

Но теперь эпоха иная, информационная. И технологии теперь иные, те, которые обеспечивают те процессы, которые принято называть «Индустриализация 2.0». Но по прежнему для того, чтобы промышленность развивалась, требуется привнесение этих технологий в широкие инженерные массы. И этим занимается такая организация, как [Automation Alley](http://www.funtech.com/Events/3D-Printing-Technology-Update), мероприятие которой намечено на 12 августа 2014 года, город Трой, штат Иллинойс. На нем будет подробно говорится, как внедрять в производство такую модную вещь, как объемная печать.

Организовывают это мероприятие FISHER/UNITECH в партнерстве со Stratasys Corp и Automation Alley. И на нем специалист по стратегиям внедрения объемной печати из Stratasys Майкл Вегман (Michael Wegman) будет делиться опытом работы с новыми материалами и новыми технологиями, которые становятся доступными для предприятий и способны существенно повысить производительность труда.

Об игрушках – вроде печатаных на объемном принтере пистолетов – речи не идет; благо в Туле от века мальчонка, вступая в пубертатный период, без всякой 3D-машинерии ладил в школьной мастерской или в отцовском гараже пистолет или револьвер под краденные в ДОСААФовском тире малокалиберные патроны…


Как просто нынче получить модель для филигранного литья…

А вот акцент делается на применение 3D-печати в массовых технологических процессах, особенно в модельном производстве – при литье по выплавляемым моделям и при литье под давлением. О том, как раскрутить это на практике. Какими пользоваться материалами, и каким оборудованием.

Но вот что интересно – больше года назад мы рассказывали в «Компьютерре» о целесообразности именно литья, как полигона для внедрения объемной печати. («[Модель для бизнеса: и как же лучше выводить на рынок новые технологии, вроде 3D-печати…](http://www.computerra.ru/68883/model-dlya-biznesa-i-kak-zhe-luchshe-vyivodit-na-ryinok-novyie-tehnologii-vrode-3d-pechati/)») Американцы будут говорить примерно о том же самом, о чем у нас писалось в мае 2013 года. Только маленький нюанс. Янки-то обсуждают это на практике… ([Learn How 3D Printing has Revolutionized Manufacturing](http://www.roboticstrends.com/design_development/article/learn_how_3d_printing_has_revolutionized_manufacturing))

Ну а у нас… У нас казенные журналисты с восторгом обсуждают то, какими семимильными шагами пойдет вперед экономика, отрезанная от мира увлекательной войной санкций, а наследники Смердякова в мазохистском восторге предвкушают как здорово будет, когда оголодавший народ в едином порыве рванется свергать «кровавый режим». И только нет сухой хроники о том, сколько установок объемной печать задействовано в модельном производстве, как это снизило себестоимость и повысило точность литья…

А принципиально именно это. Единственно это. Окажется страна отрезанной от внешних поставщиков да с перспективой войны на носу – все нужное для того, чтобы жить самим и убивать других придется производить здесь, на имеющихся заводах. Рассосется кризис – работать над подъемом производства придется все равно, и не обличениями и прочими развлечениями, а внедрением конкретных технологических процессов.

Когда-то модернизационные и просветительские процессы шли в Российской империи (первое издание «Межпланетных путешествий» Перельмана увидело свет еще там) и Советском Союзе, которые вывели нашу страну в лидеры космической гонки, апогея индустриальной эпохи… Интересно, почему сегодня, когда назрела Вторая научно-техническая революция, мы не видим у нас массового технологического просвещения? Подобного тому, что реализуется за рубежом…

http://www.computerra.ru/104712/

[Инновации](http://www.computerra.ru/innovations/) [Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 11 августа 2014

Американская студия дизайна Technicon Design [разработала](http://sploid.gizmodo.com/aircrafts-with-transparent-cabins-might-sound-like-a-th-1618297383/+kcampbelldollaghan) концепт реактивного самолета, который дарит иллюзию прозрачного интерьера своим пассажирам. Презентационное видео обещает полеты под звездным небом и в облаках с впечатлением, близким к свободному полету птиц.

Технически решается подобная задача уже знакомым путем – используются внешние камеры для захвата 360-градусного панорамного вида снаружи, который корректируется на перспективу и отображается на стенах салона. В итоге, человек летит внутри гигантского полуцилиндрического дисплея, наслаждаясь потрясающими видами.

http://www.computerra.ru/104576/

автор: [Владимир Халин](/author/vhalin/) 07 августа 2014

Эта акция проходит в связи с проблемами, которые возникли в Китае во время сокращения штата компании, от которого пострадают около 18 тысяч человек по всему миру. Microsoft планирует сократить 4,7 тысяч китайских сотрудников, оставив в штате только 300. При увольнении компания, помимо пособия, выдает и смартфоны Lumia 630 стоимостью 130 долларов.

http://www.computerra.ru/104728/

[Инновации](http://www.computerra.ru/innovations/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 11 августа 2014

Долгое время самодостаточные машины были одной из ключевых идей в научной фантастике. Стругацкие описывали кибернетическое яйцо, способное автономно развиваться в нужные устройства, а меняющие облик трансформеры полюбились детям и тем, кто остался ребёнком в душе. На протяжении многих лет исследователи из Массачусетского технологического института и Гарвардского университета работали над тем, чтобы претворить эти фантазии в жизнь хотя бы частично. В последнем номере журнала Science они [опубликовали](http://www.sciencemag.org/content/345/6197/644) схему робота, который самостоятельно складывается по типу оригами из плоских заготовок, обретает форму и начинает двигаться.

В конструкции робота использованы прежние наработки его соавторов в области запрограммированной трансформации композитных материалов под действием тепла. Ранее они уже [демонстрировали](http://newsoffice.mit.edu/2014/bake-your-own-robot-0530) на Международной конференции по робототехнике и автоматизации самосборку куба и объёмной фигурки гуманоидного робота. Принцип здесь остался тот же: регулируя температуру можно заставить пластик сгибаться на определённый угол по заранее нанесённым лазером бороздкам.


Самосборка робота-оригами (фото: wyss.harvard.edu).

По словам разработчиков, в идеале требуется создать технологию, которая обеспечит сгибание пластика на точно заданный угол в пределах от одного до ста восьмидесяти градусов. В текущем варианте удалось достичь изгибания максимум на сто пятьдесят градусов, чего уже достаточно для большинства практических применений.

Все фрагменты робота-оригами сделаны пятислойными. Основной слой находится в середине «сэндвича» и представляет собой медный лист, в котором лазером вырезали соединения электрической схемы. В нём же размещаются выводы радиоэлементов и контакты для источника питания.

Исходные размеры листа для корпуса робота-оригами чуть меньше формата A4 и составляют 21,5 см на 28 см. С двух сторон медный слой изолирован диэлектрическими вставками из плотной бумаги. Наружные слои изготовлены из композита на основе полистирола. На них нанесены линии сгиба разной глубины, которые и обеспечивают запрограммированную деформацию при нагревании.


Робот-оригами после самосборки (фото: Harvard’s Wyss Institute).

«Самое удивительно здесь – это способность робота точно сложиться в объёмную фигуру из плоских листов, согласно предварительно выполненным расчётам», – говорит профессор электротехники и компьютерных наук MIT Даниэла Рус (Daniela Rus).

Во время демонстрации часть манипуляций с прототипом выполнялась вручную. Процесс самосборки был инициирован подключением аккумулятора и проходил поэтапно под действием встроенного нагревательного элемента. Затем в готовый корпус был установил микроконтроллер и запущена управляющая программа, которая заставила робота ползти по столу.

Соавтор исследования профессор Эрик Демейн (Erik Demaine) поясняет, что ручное вмешательство было сделано ради ускорения презентации. В условиях серийного производства роботов процесс их самосборки может быть автоматизирован более полно и запускаться одним движением.

Созданный робот передвигается на четырёх ногах со скоростью 5 см/с. Каждая его нога имеет только одну степень свободы, но этого достаточно для демонстрационных целей. «Раньше мы показали возможность простой самосборки, – поясняет Демейн. – Теперь же мы смогли усложнить объёмные фигуры и заставить их двигаться».


Стадии самосборки робота -- вид сверху (фото: mit.edu).

Каждый из электродвигателей управляет своей парой ног, передавая на них крутящий момент через восемь механических связей. Конечно, это далеко не единственный возможный вариант. «Особенность заключается ещё и в том, что при необходимости все конечности робота может приводить в движение даже один мотор», – поясняет Даниэла Рус.

Авторы долго экспериментировали с количеством двигателей. Предлагались варианты с одним и с четырьмя моторами. Первый обеспечивал простоту конструкции, а второй – лёгкость управления.

В итоге было решено оставить два двигателя как компромиссный вариант. «Впервые удалось создать роботизированную структуру с заложенной способностью к сложной самосборке, – комментирует работу профессор Калифорнийского университета в Беркли Рональд Фиринг (Ronald Fearing). – Если бы в ней не было электроники, то при создании шаблонов пришлось бы ограничиться примитивными вариантами, в которых весь лист нагревается сразу, а все его части сгибаются одновременно. Встроенная электроника даёт гибкость и огромный потенциал».

Развитие технологии запрограммированной самосборки может привести к появлению лёгких корпусов для роботов и приборов произвольной формы. Привлекает здесь и низкая себестоимость решения. Для производства используются дешёвые материалы и обычная двумерная печать, а заготовки любой сложности можно хранить и перевозить как пачку листов.

И в этом — воля, не ведающая смерти. Кто постигнет тайны воли во всей мощи ее? Ибо Бог — ничто как воля величайшая, проникающая все сущее самой природой своего предназначения. Ни ангелам, ни смерти не предает себя всецело человек, кроме как через бессилие слабой воли своей.
Джозеф Гленвилл[1]

И ради спасения души я не в силах был бы вспомнить, как, когда и даже где впервые увидел я леди Лигейю. С тех пор прошло много долгих лет, а память моя ослабела от страданий. Но, быть может, я не могу ныне припомнить все это потому, что характер моей возлюбленной, ее редкая ученость, необычная, но исполненная безмятежности красота и завораживающая и покоряющая выразительность ее негромкой музыкальной речи проникали в мое сердце лишь постепенно и совсем незаметно. И все же представляется мне, что я познакомился с ней и чаще всего видел ее в некоем большом, старинном, ветшающем городе вблизи Рейна. Ее семья… о, конечно, она мне о ней говорила… И несомненно, что род ее восходит к глубокой древности. Лигейя! Лигейя! Предаваясь занятиям, которые более всего способны притуплять впечатления от внешнего мира, лишь этим сладостным словом — Лигейя! — воскрешаю я перед своим внутренним взором образ той, кого уже нет. И сейчас, пока я пишу, мне внезапно вспомнилось, что я никогда не знал родового имени той, что была моим другом и невестой, той, что стала участницей моих занятий и в конце концов — возлюбленной моею супругой. Почему я о нем не спрашивал? Был ли тому причиной шутливый запрет моей Лигейи? Или так испытывалась сила моей нежности? Или то был мой собственный каприз — исступленно романтическое жертвоприношение на алтарь самого страстного обожания? Даже сам этот факт припоминается мне лишь смутно, так удивительно ли, если из моей памяти изгладились все обстоятельства, его породившие и ему сопутствовавшие? И поистине, если дух, именуемый Романтической Страстью, если бледная Аштофет[2] идолопоклонников-египтян и правда, как гласят их предания, витает на туманных крыльях над роковыми свадьбами, то, бесспорно, она председательствовала и на моем брачном пиру.

Но одно дорогое сердцу воспоминание память моя хранит незыблемо. Это облик Лигейи. Она была высокой и тонкой, а в последние свои дни на земле — даже исхудалой. Тщетно старался бы я описать величие и спокойную непринужденность ее осанки или непостижимую легкость и грациозность ее походки. Она приходила и уходила подобно тени. Я замечал ее присутствие в моем уединенном кабинете, только услышав милую музыку ее тихого прелестного голоса, только ощутив на своем плече прикосновение ее беломраморной руки. Ни одна дева не могла сравниться с ней красотой лица. Это было сияние опиумных грез — эфирное, возвышающее дух видение, даже более фантасмагорически божественное, чем фантазии, которые реяли над дремлющими душами дочерей Делоса[3]. И тем не менее в ее чертах не было той строгой правильности, которую нас ложно учат почитать в классических произведениях языческих ваятелей. «Всякая утонченная красота, — утверждает Бэкон, лорд Веруламский, говоря о формах и родах красоты, — всегда имеет в своих пропорциях какую-то странность».[4] И все же хотя я видел, что черты Лигейи лишены классической правильности, хотя я замечал, что ее прелесть поистине «утончена», и чувствовал, что она исполнена «странности», тем но менее тщетны были мои усилия уловить, в чем заключалась эта неправильность, и понять, что порождает во мне ощущение «странного». Я разглядывал абрис высокого бледного лба — он был безупречен (о, как холодно это слово в применении к величию столь божественному!), разглядывал его кожу, соперничающую оттенком с драгоценнейшей слоновой костью, его строгую и спокойную соразмерность, легкие выпуклости на висках и, наконец, вороново-черные, блестящие, пышные, завитые самой природой кудри, которые позволяли постигнуть всю силу гомеровского эпитета «гиацинтовые»! Я смотрел на тонко очерченный нос — такое совершенство я видел только на изящных монетах древней Иудеи. Та же нежащая взгляд роскошная безупречность, тот же чуть заметный намек на орлиный изгиб, те же гармонично вырезанные ноздри, свидетельствующие о свободном духе. Я взирал на сладостный рот. Он поистине был торжествующим средоточием всего небесного — великолепный изгиб короткой верхней губы, тихая истома нижней, игра ямочек, выразительность красок и зубы, отражавшие с блеском почти пугающим каждый луч священного света, когда они открывались ему в безмятежной и ясной, но также и самой ликующе-ослепительной из улыбок. Я изучал лепку ее подбородка и находил в нем мягкую ширину, нежность и величие, полноту и одухотворенность греков — те контуры, которые бог Аполлон лишь во сне показал Клеомену[5], сыну афинянина. И тогда я обращал взор на огромные глаза Лигейи.

Для глаз мы не находим образцов в античной древности. И может быть, именно в глазах моей возлюбленной заключался секрет, о котором говорил лорд Веруламский. Они, мнится мне, несравненно превосходили величиной обычные человеческие глаза. Они были больше даже самых больших газельих глаз женщин племени, обитающего в долине Нурджахад[6]. И все же только но временам, только в минуты глубочайшего душевного волнения эта особенность Лигейи переставала быть лишь чуть заметной. И в такие мгновенья ее красота (быть может, повинно в этом было одно мое разгоряченное воображение) представлялась красотой существа небесного или не землей рожденного — красотой сказочной гурии турков. Цвет ее очей был блистающе-чериым, их осеняли эбеновые ресницы необычной длины. Брови, изогнутые чуть-чуть неправильно, были того же оттенка. Однако «странность», которую я замечал в этих глазах, заключалась не в их величине, и не в цвете, и не в блеске — ее следовало искать в их выражении. Ах, это слово, лишенное смысла! За обширность его пустого звучания мы прячем свою неосведомленность во всем, что касается области духа. Выражение глаз Лигейи! Сколько долгих часов я размышлял о нем! Целую ночь накануне Иванова дня я тщетно искал разгадки его смысла! Чем было то нечто, более глубокое, нежели колодец Демокрита[7], которое таилось в зрачках моей возлюбленной? Что там скрывалось? Меня томило страстное желание узнать это. О, глаза Лигейи! Эти огромные, эти сияющие, эти божественные очи! Они превратились для меня в звезды-близнецы, рожденные Ледой[8], и я стал преданнейшим из их астрологов.

Среди многих непонятных аномалий науки о человеческом разуме нет другой столь жгуче волнующей, чем факт, насколько мне известно, не привлекший внимания ни одной школы и заключающийся в том, что, пытаясь воскресить в памяти нечто давно забытое, мы часто словно бы уже готовы вот-вот вспомнить, но в конце концов так ничего и не вспоминаем. И точно так же, вглядываясь в глаза Лигейи, я постоянно чувствовал, что сейчас постигну смысл их выражения, чувствовал, что уже постигаю его, — и не мог постигнуть, и он вновь ускользал от меня. И (странная, о, самая странная из тайн!) в самых обычных предметах вселенной я обнаруживал круг подобий этому выражению. Этим я хочу сказать, что с той поры, как красота Лигейи проникла в мой дух и воцарилась там, словно в святилище, многие сущности материального мира начали будить во мне то же чувство, которое постоянно дарили мне и внутри и вокруг меня ее огромные сияющие очи. И все же мне не было дано определить это чувство, или проанализировать его, или хотя бы спокойно обозреть. Я распознавал его, повторяю, когда рассматривал быстро растущую лозу или созерцал ночную бабочку, мотылька, куколку, струи стремительного ручья. Я ощущал его в океане и в падении метеора. Я ощущал его во взорах людей, достигших необычного возраста. И были две-три звезды (особенно одна — звезда шестой величины, двойная и переменная, та, что соседствует с самой большой звездой Лиры[9]), которые, когда я глядел на них в телескоп, рождали во мне то же чувство. Его несли в себе некоторые звуки струйных инструментов и нередко — строки книг. Среди бесчисленных других примеров мне ясно вспоминается абзац в трактате Джозефа Гленвилла, неизменно (быть может, лишь своей причудливостью — как знать?) пробуждавший во мне это чувство: «И в этом — воля, не ведающая смерти. Кто постигнет тайны воли во всей мощи ее? Ибо Бог — ничто как воля величайшая, проникающая все сущее самой природой своего предназначения. Ни ангелам, ни смерти не предает себя всецело человек, кроме как через бессилие слабой воли своей».

Долгие годы и запоздалые размышления помогли мне даже обнаружить отдаленную связь между этими строками в труде английского моралиста и некоторыми чертами характера Лигейи. Напряженность ее мысли, поступков и речи, возможно, была следствием или, во всяком случае, свидетельством той колоссальной силы воли, которая за весь долгий срок нашей близости не выдала себя никакими другими, более непосредственными признаками. Из всех женщин, известных мне в мире, она — внешне спокойная, неизменно безмятежная Лигейя — с наибольшим исступлением отдавалась в жертву диким коршунам беспощадной страсти. И эту страсть у меня не было никаких средств измерить и постичь, кроме чудодейственного расширения ее глаз, которые и восхищали и страшили меня, кроме почти колдовской мелодичности, модулированности, четкости и безмятежности ее тихого голоса, кроме яростной силы (вдвойне поражающей из-за контраста с ее манерой говорить) тех неистовых слов, которые она так часто произносила.

Я упомянул про ученость Лигейи — поистине гигантскую, какой мне не доводилось встречать у других женщин. В древних языках она была на редкость осведомлена, и все наречия современной Европы — во всяком случае, известные мне самому — она тоже знала безупречно. Да и довелось ли мне хотя бы единый раз обнаружить, чтобы Лигейя чего-то не знала — пусть даже речь шла о самых прославленных (возможно, лишь из-за своей запутанности) темах, на которых покоится хваленая эрудиция Академии? И каким странным путем, с каким жгучим волнением только теперь я распознал эту черту характера моей жены! Я сказал, что такой учености я не встречал у других женщин, но где найдется мужчина, который бы успешно пересек все широчайшие пределы нравственных, физических и математических наук? Тогда я не постигал того, что столь ясно вижу теперь, — что знания Лигейи были колоссальны, необъятны, и все же я настолько сознавал ее бесконечное превосходство, что с детской доверчивостью подчинился ее руководству, погружаясь в хаотический мир метафизики, исследованиям которого я предавался в первые годы нашего брака. С каким бесконечным торжеством, с каким ликующим восторгом, с какой высокой надеждой распознавал я, когда Лигейя склонялась надо мной во время моих занятий (без просьбы, почти незаметно), ту восхитительную перспективу, которая медленно разворачивалась передо мной, ту длинную, чудесную, нехоженую тропу, которая обещала привести меня к цели — к мудрости слишком божественной и драгоценной, чтобы не быть запретной!

Так сколь же мучительно было мое горе, когда несколько лет спустя я увидел, как мои окрыленные надежды безвозвратно улетели прочь! Без Лигейи я был лишь ребенком, ощупью бродящим во тьме. Ее присутствие, даже просто ее чтение вслух, озаряло ясным светом многие тайны трансцендентной философии[10], в которую мы были погружены. Лишенные животворного блеска ее глаз, буквы, сияющие и золотые, становились более тусклыми, чем свинец Сатурна. А теперь эти глаза все реже и реже освещали страницы, которые я штудировал. Лигейя заболела. Непостижимые глаза сверкали слишком, слишком ослепительными лучами; бледные пальцы обрели прозрачно-восковой оттенок могилы, а голубые жилки на высоком лбу властно вздувались и опадали от самого легкого волнения. Я видел, что она должна умереть, — и дух мой вел отчаянную борьбу с угрюмым Азраилом[11]. К моему изумлению, жена моя боролась с ним еще более страстно. Многие особенности ее сдержанной натуры внушили мне мысль, что для нее смерть будет лишена ужаса, — но это было не так. Слова бессильны передать, как яростно сопротивлялась она беспощадной Тени. Я стонал от муки, наблюдая это надрывающее душу зрелище. Я утешал бы, я убеждал бы, но перед силой ее необоримого стремления к жизни, к жизни — только к жизни! — и утешения и уговоры были равно нелепы. И все же до самого последнего мгновения, среди самых яростных конвульсий ее неукротимого духа она не утрачивала внешнего безмятежного спокойствия. Ее голос стал еще нежнее, еще тише — и все же мне не хотелось бы касаться безумного смысла этих спокойно произносимых слов. Моя голова туманилась и шла кругом, пока я завороженно внимал мелодии, недоступной простым смертным, внимал предположениям и надеждам, которых смертный род прежде не знал никогда.

О, я не сомневался в том, что она меня любила, и мог бы без труда догадаться, что в подобной груди способна властвовать лишь любовь особенная. Однако только с приходом смерти постиг я всю силу ее страсти. Долгими часами, удерживая мою руку в своей, она исповедовала мне тайны сердца, чья более чем пылкая преданность достигала степени идолопоклонства. Чем заслужил я блаженство подобных признаний? Чем заслужил я мучение разлуки с моей возлюбленной в тот самый час, когда услышал их? Но об этом я не в силах говорить подробнее. Скажу лишь, что в этом более чем женском растворении в любви — в любви, увы, незаслуженной, отданной недостойному — я, наконец, распознал природу неутолимой жажды Лигейи, ее необузданного стремления к жизни, которая теперь столь стремительно отлетала от нее. И вот этой-то необузданной жажды, этого алчного стремления к жизни — только к жизни! — я не могу описать, ибо нет слов, в которые его ложно было бы воплотить.

В ночь своей смерти, в глухую полночь, она властным мановением подозвала меня и потребовала, чтобы я прочел ей стихи, сложенные ею лишь несколько дней назад. Я повиновался. Вот эти стихи:

Спектакль-гала! Чу, срок настал,
Печалью лет повит.
Под пеленою покрывал
Сокрыв снега ланит,
Сияя белизной одежд,
Сонм ангелов следит
За пьесой страха и надежд,
И музыка сфер гремит.

По своему подобью бог
Актеров сотворил.
Игрушки страха и тревог
Напрасно тратят пыл:
Придут, исчезнут, вновь придут,
Покорствуя веленью сил,
Что сеют горе и беду
Движеньем кондоровых крыл.

Пестра та драма и глупа,
Но ей забвенья нет:
По кругу мечется толпа
За призраком вослед,
И он назад приводит всех
Тропой скорбен и бед.
Безумие и черный грех
И ужас — ее сюжет.

Но вдруг актеров хоровод
Испуганно затих.
К ним тварь багряная ползет
И пожирает их.
Ползет, свою являя власть,
Жертв не щадя своих.
Кровавая зияет пасть —
Владыка судьб людских.

Всюду тьма, им всем гибель — удел,
Под бури пронзительный вой
На груды трепещущих тел
Пал занавес — мрак гробовой.
Покрывала откинувши, рек
Бледных ангелов плачущий строй,
Что трагедия шла — «Человек»
И был Червь Победитель — герой.

— О Бог! — пронзительно вскрикнула Лигейя, вскакивая и судорожно простирая руки к небесам, когда я прочел последние строки. — О Бог! О Божественный Отец! Должно ли всегда и неизменно быть так? Ужели этот победитель ни разу не будет побежден сам? Или мы не часть Тебя и не едины в Тебе? Кто… кто постигает тайны воли во всей мощи ее? Ни ангелам, ни смерти не предает себя всецело человек, кроме как через бессилие слабой воли своей!

Затем, словно совсем изнемогшая от этого порыва, она уронила белые руки и скорбно вернулась на одр смерти. И когда она испускала последний вздох, вместе с ним с ее губ срывался чуть слышный шепот. Я почти коснулся их ухом и вновь различил все те же слова Гленвилла: «Ни ангелам, ни смерти не предает себя всецело человек, кроме как через бессилие слабой воли своей».

Она умерла, и я, сокрушенный печалью во прах, уже не мог долее выносить унылого уединения моего жилища в туманном ветшающем городе на Рейне. Я не испытывал недостатка в том, что свет зовет богатством. Лигейя принесла мне в приданое больше, — о, много, много больше, — чем обычно выпадает на долю смертных. И вот после нескольких месяцев тягостных и бесцельных странствий я купил и сделал пригодным для обитания старинное аббатство, которое не назову, в одной из наиболее глухих и безлюдных областей прекрасной Англии. Угрюмое величие здания, дикий вид окрестностей, множество связанных с ними грустных стародавних преданий весьма гармонировали с той безысходной тоской, которая загнала меня в этот отдаленный и никем не посещаемый уголок страны. Однако, хотя наружные стены аббатства, увитые, точно руины, вековым плющом, были сохранены в прежнем своем виде, внутренние его помещения я с ребяческой непоследовательностью, а может быть, и в безотчетной надежде утишить терзавшее меня горе, отделал с более чем королевским великолепием. Ибо еще в детские годы я приобрел вкус к этим суетным пустякам, и теперь он вернулся ко мне, точно знамение второго детства, в которое ввергла меня скорбь. Увы, я понимаю, сколько зарождающегося безумия можно было бы обнаружить в пышно прихотливых драпировках, в сумрачных изваяниях Египта, в невиданных карнизах и мебели, в сумасшедших узорах парчовых ковров с золотой бахромой! Тогда уже я стал рабом опиума, покорно подчинившись его узам, а потому все мои труды и приказы расцвечивались оттенками дурманных грез. Но к чему останавливаться на этих глупостях! Я буду говорить лишь о том во веки проклятом покое, куда в минуту помрачения рассудка я привел от алтаря как юную мою супругу, как преемницу незабытой Лигейи белокурую и синеглазую леди Ровену Тремейн из рода Тревейньон.

Каждая архитектурная особенность, каждое украшение этого брачного покоя — все они стоят сейчас перед моими глазами. Где были души надменных родителей и близких новобрачной, когда в жажде золота они допустили, чтобы невинная девушка переступила порог комнаты, вот так украшенной? Я сказал, что помню эту комнату во всех подробностях — я, который столь непростительно забывчив теперь, когда речь идет о предметах величайшей важности; а ведь в этой фантастической хаотичности не было никакой системы, никакого порядка, которые могли бы помочь памяти. Комната эта, расположенная в одной из высоких башен похожего на замок аббатства, была пятиугольной и очень обширной. Всю южную сторону пятиугольника занимало окно — гигантское цельное венецианское стекло свинцового оттенка, так что лучи и солнца и луны, проходя сквозь него, придавали предметам внутри мертвенный оттенок. Над этим колоссальным окном по решетке на массивной стене вились старые виноградные лозы. Необыкновенно высокий сводчатый потолок из темного дуба был покрыт искусной резьбой — самыми химерическими и гротескными образчиками полуготического, полудруидического стиля. Из самого центра Этого мрачного свода на единой золотой цепи с длинными звеньями свисала огромная курильница из того же металла сарацинской чеканки, с многочисленными отверстиями, столь хитро расположенными, что из них непрерывно ползли и ползли словно наделенные змеиной жизнью струи разноцветного огня.

Там и сям стояли оттоманки и золотые восточные канделябры, а кроме них — ложе, брачное ложе индийской работы из резного черного дерева, низкое, с погребально-пышным балдахином. В каждом из пяти углов комнаты вертикально стояли черные гранитные саркофаги из царских гробниц Луксора[12]; с их древних крышек смотрели изваяния незапамятной древности. Но наиболее фантасмагоричны были, увы, драпировки, которые, ниспадая тяжелыми волнами, сверху донизу закрывали необыкновенно — даже непропорционально — высокие стены комнаты. Это были массивные гобелены, сотканные из того же материала, что и ковер на полу, что и покрывала на оттоманках и кровати из черного дерева, что и ее балдахин, что и драгоценные свитки занавеса, частично затенявшего окно. Материалом этим была бесценная золотая парча. Через неравномерные промежутки в нее были вотканы угольно-черные арабески около фута в поперечнике. Однако арабески эти представлялись просто узорами только при взгляде из одной точки. При помощи способа, теперь широко применяемого и прослеживаемого до первых веков античности, им была придана способность изменяться. Тому, кто стоял на пороге, они представлялись просто диковинными уродствами; но стоило вступить в комнату, как арабески эти начинали складываться в фигуры, и посетитель с каждым новым шагом обнаруживал, что его окружает бесконечная процессия ужасных образов, измышленных суеверными норманнами или возникших в сонных видениях грешного монаха. Жуткое впечатление это еще усиливалось благодаря тому, что позади драпировок был искусственно создан непрерывный и сильный ток воздуха, который, заставляя фигуры шевелиться, наделял их отвратительным и пугающим подобием жизни.

Вот в каких апартаментах, вот в каком свадебном покое провел я с леди Тремейн не осененные благословением часы первого месяца нашего брака — и провел их, не испытывая особой душевной тревоги. Я не мог не заметить, что моя жена страшится моего яростного угрюмого нрава, что она избегает меня и не питает ко мне любви. Но это скорее было мне приятно. Я ненавидел ее исполненной отвращения ненавистью, какая свойственна более демонам, нежели человеку. Память моя возвращалась (о, с каким мучительным сожалением!) к Лигейе — возлюбленной, царственной, прекрасной, погребенной. Я наслаждался воспоминаниями о ее чистоте, о ее мудрости, о ее высокой, ее эфирной натуре, о ее страстной, ее боготворящей любви. Теперь мой дух поистине и щедро пылал пламенем даже еще более неистовым, чем огнь, снедавший ее. В возбуждении моих опиумных грез (ибо я постоянно пребывал в оковах этого дурмана) я громко звал ее по имени как в ночном безмолвии, так и в уединении лесных лужаек среди бела дня, словно необузданной тоской, глубочайшей страстью, всепожирающим жаром томления по усопшей я мог вернуть ее на пути, по кинутые ею — ужели, ужели навеки? — здесь на земле.

В начале второго месяца нашего брака леди Ровену поразил внезапный недуг, и выздоровление ее было трудным и медленным. Терзавшая ее лихорадка лишала больную ночного покоя, и в тревожном полусне она говорила о звуках и движениях, которыми была наполнена комната в башне, но я полагал, что они порождались ее расстроенным воображением или, быть может, фантасмагорическим воздействием самой комнаты. В конце концов ей стало легче, а потом она и совсем выздоровела. Одна ко минул лишь краткий срок, и новый, еще более жестокий недуг опять бросил ее на ложе страданий; здоровье ее никогда не было крепким, и теперь совсем расстроилось. С этого времени ее болезни приобретали все более грозный характер, и еще более грозным было их постоянное возобновление — все знания и все старания ее врачей оказывались тщетными. Усиление хронического недуга, который, по-видимому, укоренился так глубоко, что уже не поддавался излечению человеческими средствами, по моим почти невольным наблюдениям сочеталось с равным усилением нервного расстройства, сопровождавшегося, казалось бы, беспричинной пугливостью. Она все чаще и все упорнее твердила о звуках — о чуть слышных звуках — и о странном движении среди драпировок, про которые упоминала прежде.

Как-то ночью на исходе сентября больная с большей, чем обычно, настойчивостью заговорила со мной об этом тягостном предмете. Она только что очнулась от беспокойной дремоты, и я с тревогой, к которой примешивался смутный ужас, следил за смелой выражений на ее исхудалом лице. Я сидел возле ее ложа черного дерева на одной из индийских оттоманок. Ровена приподнялась и тихим исступленным шепотом говорила о звуках, которые слышала в это мгновение — но которых я не слышал, о движении, которое она видела в это мгновение — но которого я не улавливал. За драпировками проносился сильный ветер, и я решил убедить Ровену (хотя, признаюсь, сам этому верил не вполне), что это почти беззвучное дыхание и эти чуть заметные изменения фигур на стенах были лишь естественными следствиями постоянного воздушного тока за драпировками. Однако смертельная бледность, разлившаяся по ее лицу, сказала мне, что мои усилия успокоить ее останутся тщетными. Казалось, она лишается чувств, а возле не было никого из слуг. Я вспомнил, где стоял графин с легким вином, которое предписал ей врач, и поспешно пошел за ним в дальний конец комнаты. Но когда я вступил в круг света, отбрасываемого курильницей, мое внимание было привлечено двумя поразительными обстоятельствами. Я ощутил, как мимо, коснувшись меня, скользнуло нечто невидимое, но материальное, и заметил на золотом ковре в самом центре яркого сияющего круга, отбрасываемого курильницей, некую тень — прозрачное, туманное ангельское подобие: тень, какую могло бы отбросить призрачное видение. Но я был вне себя от возбуждения, вызванного особенно большой дозой опиума, и, сочтя эти явления не стоящими внимания, ничего не сказал о них Ровене. Отыскав графин, я вернулся к ней, налил бокал вина и поднес его к ее губам. Однако она уже немного оправилась и взяла бокал сама, а я опустился на ближайшую оттоманку, не сводя глаз с больной. И вот тогда-то я совершенно ясно расслышал легкие шаги по ковру возле ее ложа, а мгновение спустя, когда Ровена готовилась отпить вино, я увидел — или мне пригрезилось, что я увидел, — как в бокал, словно из невидимого сокрытого в воздухе источника, упали три-четыре большие блистающие капли рубинового цвета. Но их видел только я, а не Ровена. Она без колебаний выпила вино, я же ничего не сказал ей о случившемся, считая, что все это могло быть лишь игрой воображения, воспламененного страхами больной, опиумом и поздним часом.

И все же я не могу скрыть от себя, что сразу же после падения рубиновых капель состояние Ровены быстро ухудшилось, так что на третью ночь руки прислужниц уже приготовили ее для погребения, а на четвертую я сидел наедине с ее укутанным в саван телом в тон же фантасмагорической комнате, куда она вступила моей молодою женой. Перед моими глазами мелькали безумные образы, порожденные опиумом. Я устремлял тревожный взор на саркофаги в углах, на меняющиеся фигуры драпировок, на извивающиеся многоцветные огни курильницы в вышине. Вспоминая подробности недавней ночи, я посмотрел на то освещенное курильницей место, где я увидел тогда неясные очертания тени. Но на этот раз ее там не было, и, вздохнув свободнее, я обратил взгляд на бледную и неподвижную фигуру на ложе. И вдруг на меня нахлынули тысячи воспоминаний о Лигейе — и с бешенством разлившейся реки в мое сердце вновь вернулась та невыразимая мука, с которой я глядел на Лигейю, когда такой же саван окутывал ее. Шли ночные часы, а я, исполненный горчайших дум о единственной и бесконечно любимой, все еще смотрел на тело Ровены.

В полночь — а может быть, позже или раньше, ибо я не замечал времени, — рыдающий вздох, тихий, но ясно различимый, заставил меня очнуться. Мне почудилось, что он донесся с ложа черного дерева, с ложа смерти. Охваченный суеверным ужасом, я прислушался, но звук не повторился. Напрягая зрение, я старался разглядеть, не шевельнулся ли труп, но он был неподвижен. И все же я не мог обмануться. Я бесспорно слышал этот звук, каким бы тихим он ни был, и душа моя пробудилась. С упорным вниманием я не спускал глаз с умершей. Прошло много минут, прежде чем случилось еще что-то, пролившее свет на тайну. Но наконец стало очевидным, что очень слабая, еле заметная краска разлилась по щекам и по крохотным спавшимся сосудам век. Пораженный неизъяснимым ужасом и благоговением, для описания которого в языке смертных нет достаточно сильных слов, я ощутил, что сердце мое перестает биться, а члены каменеют. Однако чувство долга в конце концов заставило меня сбросить парализующее оцепенение. Нельзя было долее сомневаться, что мы излишне поторопились с приготовлениями к похоронам — что Ровена еще жива. Нужно было немедленно принять необходимые меры, но башня находилась далеко в стороне от той части аббатства, где жили слуги и куда они все удалились на ночь, — чтобы позвать их на помощь, я должен был бы надолго покинуть комнату, а этого я сделать не решался. И в одиночестве я прилагал все усилия, чтобы удержать дух, еще не покинувший тело. Но вскоре стало ясно, что они оказались тщетными, — краска исчезла со щек и век, сменившись более чем мраморной белизной, губы еще больше запали и растянулись в жуткой гримасе смерти, отвратительный липкий холод быстро распространился по телу, и его тотчас сковало обычное окостенение. Я с дрожью упал на оттоманку, с которой был столь страшным образом поднят, и вновь предался страстным грезам о Лигейе.

Так прошел час, а затем (могло ли это быть?) я вторично услышал неясный звук, донесшийся со стороны ложа. Я прислушался, вне себя от ужаса. Звук раздался снова — это был вздох. Кинувшись к трупу, я увидел, — да-да, увидел! — как затрепетали его губы. Мгновение спустя они полураскрылись, обнажив блестящую полоску жемчужных зубов. Изумление боролось теперь в моей груди со всепоглощающим страхом, который до этого властвовал в ней один. Я чувствовал, что зрение мое тускнеет, рассудок мутится, и только ценой отчаянного усилия я наконец смог принудить себя к исполнению того, чего требовал от меня долг. К этому времени ее лоб, щеки и горло слегка порозовели и все тело потеплело. Я ощутил даже слабое биение сердца. Она была жива! И с удвоенным жаром я начал приводить ее в чувство. Я растирал и смачивал спиртом ее виски и ладони, я пускал в ход все средства, какие подсказывали мне опыт и немалое знакомство с медицинскими трактатами. Но втуне! Внезапно розовый цвет исчез, сердце перестало биться, губы вновь сложились в гримасу смерти, и миг спустя тело обрело льдистый холод, свинцовую бледность, жесткое окостенение, угловатость очертаний и все прочие жуткие особенности, которые обретает труп, много дней пролежавший в гробнице.

И вновь я предался грезам о Лигейе, и вновь (удивительно ли, что я содрогаюсь, когда пишу эти строки?), вновь с ложа черного дерева до меня донесся рыдающий вздох. Но к чему подробно пересказывать невыразимые ужасы этой ночи? К чему медлить и описывать, как опять и опять почти до первых серых лучей рассвета повторялась эта жуткая драма оживления, прерываясь новым жестоким и, казалось бы, победным возвращением смерти? Как каждая агония являла черты борьбы с каким-то невидимым врагом и как каждая такая борьба завершалась неописуемо страшным преображением трупа? Нет, я сразу перейду к завершению.

Эта жуткая ночь уже почти миновала, когда та, что была мертва, еще раз шевельнулась — и теперь с большей энергией, чем прежде, хотя восставая из окостенения, более леденящего душу своей полной мертвенностью, нежели все предыдущие. Я уже давно отказался от всяких попыток помочь ей и, бессильно застыв, сидел на оттоманке, охваченный бурей чувств, из которых невыносимый ужас был, пожалуй, наименее мучительным и жгучим. Труп, повторяю, пошевелился, и на этот раз гораздо энергичней, чем раньше. Краски жизни с особой силой вспыхнули на лице, члены расслабились и, если бы не сомкнутые веки и не погребальные покровы, которые все еще сообщали телу могильную безжизненность, я мог бы вообразить, что Ровене удалось наконец сбросить оковы смерти. Но если даже в тот миг я не мог вполне принять эту мысль, то для сомнений уже не было места, когда, восстав с ложа, неверными шагами, не открывая глаз, словно в дурмане тяжкого сна, фигура, завернутая в саван, выступила на самую середину комнаты!

Я не вздрогнул, я не шелохнулся, ибо в моем мозгу пронесся вихрь невыносимых подозрений, рожденных обликом, осанкой, походкой этой фигуры, парализуя меня, превращая меня в камень. Я не шелохнулся и только глядел на это видение. Мысли мои были расстроены, были ввергнуты в неизъяснимое смятение. Неужели передо мной действительно стояла живая Ровена? Неужели это Ровена — белокурая и синеглазая леди Ровена Тремейн из рода Тревейньон? Почему, почему усомнился я в этом? Рот стягивала тугая повязка, но разве он не мог быть ртом очнувшейся леди Тремейн? А щеки — на них цвели розы, как в дни ее беззаботной юности… да, конечно, это могли быть щеки ожившей леди Тремейн. А подбородок с ямочками, говорящими о здоровье, почему он не мог быть ее подбородком? Но в таком случае за дни своей болезни она стала выше ростом?! Какое невыразимое безумие овладело мной при этой мысли? Одним прыжком я очутился у ее ног. Она отпрянула от моего прикосновения, окутывавшая ее голову жуткая погребальная пелена упала, и гулявший по комнате ветер заиграл длинными спутанными прядями пышных волос — они были чернее вороновых крыл полуночи! И тогда медленно раскрылись глаза стоявшей передо мной фигуры.

— В этом… — пронзительно вскрикнул я, — да, в этом я не могу ошибиться! Это они — огромные, и черные, и пылающие глаза моей потерянной возлюбленной… леди… ЛЕДИ ЛИГЕЙИ!


Примечания
[1] - Гленвилл Джозеф (1636—1680) — английский священник и философ, автор трактата «Тщета догматики» (1661).

[2] - Аштофет — богиня финикийского города Сидона (II тысячелетие до н.э.), на месте которого ныне находится ливанский город Сайда. В древней Финикии поклонялись также богине плодородия — Ашторет (Астарта), которую почитали и в Египте. Астарта упоминается в стихотворении По «Улялюм».

[3] - …дочерей Делоса. — Согласно греческой мифологии, на острове Делос родилась и жила вместе с подругами богиня Артемида, покровительница женского целомудрия.

[4] - «Всякая утонченная красота всегда имеет в своих пропорциях какую-то странность» — слова Фрэнсиса Бэкона (1561—1626), получившего в 1618 г. титул барона Верулама, в его эссе «О красоте» (1625). У Бэкона не «утонченная красота», а «совершенная красота».

[5] - Клеомен — Это имя значится на статуе Венеры Медицейской. Аполлон, покровитель искусств, назван здесь как вдохновитель создателя знаменитой скульптуры.

[6] - Нурджахад — Имеется в виду «восточный» роман «История Нурджахада» (1767) английской писательницы Фрэнсис Шеридан (1724—1766), матери известного драматурга.

[7] - Колодец Демокрита — Имеется в виду приписываемое Демокриту (ок. 460—370 гг. до н.э.) высказывание «истина обитает на дно колодца».

[8] - …звезды-близнецы, рожденные Ледой… — две яркие звезды в созвездии Близнецов, носящие имена Кастора и Полидевка — согласно греческой мифологии, двух братьев-близнецов, рожденных Ледой от Зевса.

[9] - …с самой большой звездой Лиры. — Имеется в виду звезда Бега в созвездии Лиры. Двойная звезда этого созвездия известна под именем Эпсилон Лира.

[10] - …тайны трансцендентной философии. — Трансцендентализм — движение философского идеализма в Америке XIX в. По считал эту философию наивной.

[11] - Азраил, правильнее Израил — в мусульманской мифологии ангел смерти.

[12] - Луксор — город в Египте на правом берегу Нила, на месте древних Фив, где находятся руины знаменитого храма бога Аммона (XV в. до н.э.).