Великолепная погода в день нашего отъезда из Петит Кот вселила в нас надежду и настроила всех чрезвычайно весело. Лето еще только начиналось, и ветер, который сперва сильно дул нам навстречу, дышал весенней негой. Солнце светило ярко, но еще не жгло. Лед на реке уже сошел, и обильные воды скрыли от глаз илистые наносы, которые при низкой воде так портят вид берегов Миссури. Сейчас река величаво текла мимо одного из берегов, заросшего ивой и канадским тополем, и мощно била в крутые утесы другого берега. Глядя вверх по реке (она здесь уходила прямо на запад, пока вода не сливалась вдали с небом) и размышляя об обширных пространствах, по которым протекли эти воды, – пространствах, еще не известных белому человеку и, быть может, изобилующих редчайшими творениями бога, – я почувствовал никогда прежде не испытанное волнение и втайне решил, что только неодолимые препятствия помешают мне плыть по этой величавой реке дальше всех моих предшественников. В эти минуты я ощущал в себе сверхчеловеческие силы и испытывал такой душевный подъем, что лодка показалась мне тесной. Мне хотелось быть на берегу вместе с братьями Грили и вприпрыжку мчаться по прерии, давая волю обуревавшим меня чувствам. Эти чувства полностью разделял со мною Торнтон; его живой интерес к нашему предприятию и восхищение окружавшею нас красотой особенно расположили меня к нему с той минуты. Никогда в жизни я не испытывал так сильно, как тогда, потребности в друге, с которым я мог бы беседовать свободно и не боясь быть неверно понятым. Внезапная потеря всех близких, отнятых у меня смертью, опечалила, но не подавила мой дух, обратившийся за утешением к девственной Природе; но оказалось, что ее созерцанием и навеваемыми ею размышлениями можно насладиться вполне только в обществе человека, способного чувствовать одинаково со мной. Торнтон был именно тем, кому я мог излить переполненную душу и высказать самые бурные чувства, не опасаясь насмешек и даже с уверенностью, что найду в нем столь же восторженного слушателя. Ни прежде, ни после я не встречал никого, кто бы так понимал мое отношение к природе; уже одного этого было достаточно, чтобы связать меня с ним крепкой дружбой. Все время, пока длилась наша экспедиция, мы были близки, как могут быть близки братья, и я ничего не предпринимал, не посоветовавшись с ним. Я был дружен также и с Пьером, но с ним меня не связывала общность мыслей – эта прочнейшая из всех связей между людьми. Хотя и чувствительный по натуре, Пьер был чересчур легкомысленным, чтобы понять мой благоговейный восторг.

Первый день нашего путешествия не ознаменовался никакими примечательными событиями, не считая того, что к вечеру мы с некоторым трудом прошли мимо устья большой пещеры, находившейся на южном берегу реки. Пещера выглядела очень мрачно; она находилась у подножья огромного, футов в двести, утеса, несколько вдававшегося в реку. Мы не могли ясно разглядеть глубину пещеры, но в вышину она имела футов шестнадцать-семнадцать, а в ширину не менее пятидесяти.[29] Течение в том месте весьма быстрое, а так как утес не позволял идти бечевой, то миновать его оказалось очень трудно; для этого всем, кроме одного человека, пришлось перебраться в большую лодку. Один из нас остался в пироге и укрепил ее на якоре ниже пещеры. Взявшись все за весла, мы провели большую лодку по трудному месту, а пироге бросили канат, с помощью которого потянули ее за собою, когда прошли достаточно вверх по течению. За этот день мы прошли мимо рек Боном и Оседж Фам, с двумя небольшими притоками и несколькими островками. Несмотря на встречный ветер, мы сделали около двадцати пяти миль и расположились на ночлег на северном берегу, у подножья холма, немного ниже порога, называемого Дьябль, 4 июня. Рано утром Фрэнк и Пойндекстер Грили принесли нам жирного оленя, которым все мы с большим удовольствием позавтракали, а затем бодро продолжали путь. У порога Дьябль течение с большой силой бьет о скалы, вдающиеся в реку с юга и сильно затрудняющие плавание. Немного выше нам повстречалось несколько плывунов, доставивших много хлопот; в этом месте берег все время осыпается и с течением времени сильно изменит русло. В восемь часов подул свежий ветер с востока, и с его помощью мы поплыли быстрей, так что к вечеру сделали, вероятно, тридцать миль или более. С севера мы миновали реку Дю Буа, приток, называемый Шарите[30], и несколько маленьких островков. Вода в реке быстро прибывала; мы остановились на ночлег под купою канадских тополей, так как на самом берегу не оказалось места, пригодного для лагеря. Погода была отличная, и я был чересчур взволнован, чтобы уснуть; попросив Торнтона сопровождать меня, я пошел прогуляться по окрестностям и возвратился только перед рассветом. Остальные впервые разместились в каюте, и она оказалась достаточно просторной, чтобы вместить еще пять-шесть человек. Ночью их потревожил странный шум На палубе, причину которого не удалось выяснить, ибо когда некоторые выбежали посмотреть, там никого не было. Судя по их описанию шума, я заключил, что это могла быть индейская собака, которая учуяла свежее мясо (вчерашнюю оленину) и пыталась унести часть его. Это объяснение вполне меня удовлетворило; однако происшествие показало нам, как опасно не выставлять по ночам часовых; мы решили на будущее держаться этого правила.

Описав первые два дня пути словами мистера Роднена, мы не последуем за ним до устья Платт, которого он достиг десятого августа. Эта часть реки настолько известна и столько раз описана, что еще одно описание было бы излишним, тем более что эти страницы записок не содержат ничего, кроме общих сведений о местности и обычных подробностей охоты или управления лодками. Экспедиция трижды останавливалась, чтобы заняться трапперством, но без особого успеха; поэтому было решено продвинуться дальше в глубь края, прежде чем всерьез добывать пушнину. За два месяца, описание которых мы опускаем, в записках отмечено всего два сколько-нибудь важных события. Одним из них была гибель одного из канадцев, Жака Лозанн, от укуса гремучей змеи; вторым – появление испанских чиновников, посланных комендантом провинции, чтобы перехватить экспедицию и заставить ее повернуть назад. Однако старший из них так заинтересовался экспедицией и почувствовал такую симпатию к мистеру Родмену, что нашим путешественникам разрешили плыть дальше. Временами появлялись мелкие группы индейцев из племен оседж и Канзас, не проявлявшие, впрочем, никакой враждебности. Оставшиеся четырнадцать путешественников десятого августа 1791 года достигли устья реки Платт, где мы их на некоторое время покинем.


Глава III [31]

14 августа. – Идем при отличном юго-восточном ветерке, держась южного берега и используя водовороты; идем очень быстро, несмотря на течение, которое на середине чрезвычайно сильно. В полдень мы остановились, чтобы осмотреть любопытные холмы на юго-западном берегу, где почва на пространстве более 300 акров значительно понижается. Поблизости находится большой водоем, который, очевидно, вобрал воду со всей низины. По ней всюду разбросаны курганы различной высоты и формы, из песка и глины; самые высокие находятся ближе всего к реке. Я не мог решить, были ли эти холмы естественными или насыпными. Можно было бы предположить, что они насыпаны индейцами, если бы не общий характер почвы, по которой, видимо, прошли бурные воды.[32] Здесь мы провели остаток дня, проделав всего двадцать миль.

15 августа. Сегодня дул сильный и неприятный встречный ветер, и мы прошли всего пятнадцать миль, и то с большим трудом, а на ночь расположились под обрывом на северном берегу – первым обрывом на этом берегу, какой нам встретился от самой реки Нодавэй. Ночью полил проливной дождь; братья Грили пригнали лошадей и укрылись в каюте. Роберт вместе с лошадью переплыл реку с южного берега, а потом отправился в пироге за Мередитом. Эти подвиги он совершил словно шутя, хотя ночь выдалась на редкость темная и бурная, а вода в реке сильно поднялась. Мы все уютно поместились в каюте, ибо снаружи было довольно холодно, и Торнтон долго занимал нас рассказами о своих приключениях с индейцами на Миссисипи. Его огромный пес, казалось, с величайшим вниманием вслушивался в каждое его слово. Рассказывая что-либо особенно неправдоподобное, Торнтон с полной серьезностью призывал его в свидетели. «Нэп, – говорил он, – помнишь, как было дело?» или: «Нэп может это подтвердить, – верно, Нэп?», и пес при этом таращил глаза, высовывал огромный язык и кивал кудлатой головой, словно говоря: «Верно, как Библия». Зная, что он был нарочно обучен этому фокусу, мы все равно не в силах были удержаться от смеха всякий раз, как Торнтон к нему обращался.

16 августа. Сегодня рано утром миновали остров и приток шириною около пятнадцати ярдов, а двенадцатью милями дальше – большой остров, расположенный посредине реки. Сейчас по северному берегу все время тянется возвышенность – прерия и лесистые холмы, – а по южному – низина, поросшая канадским тополем. Река крайне извилиста и течет не так быстро, как ниже впадения Платт. Леса стало меньше; если встречается, то большей частью вяз, канадский тополь, гикори и грецкий орех, иногда дуб. Почти весь день дул сильный ветер, и при содействии ветра и течения мы успели до ночи пройти 25 миль. Лагерь разбили на южном берегу, на равнине, заросшей высокой травой, с множеством сливовых деревьев и кустов смородины. Над ней подымался крутой лесистый холм; взойдя на него, мы увидели другую прерию, тянувшуюся примерно на милю, а за ней – еще одну, насколько хватал глаз. С горы над нашей стоянкой открывался один из прекраснейших ландшафтов в мире.[33]

17 августа. Мы остались здесь на весь день и занялись различными делами. Позвав с собой Торнтона с его собакой, я немного прошел к югу и был очарован пышной красотой местности. Эта прерия превосходила все, о чем рассказывается в сказках «Тысячи и одной ночи». По берегам притока в изобилии росли цветы, казавшиеся скорее творениями искусства, нежели природы, – так богато и причудливо сочетались их яркие цвета. От их пьянящего аромата в воздухе было почти душно. Там и сям, среди океана пурпурных, синих, оранжевых и алых цветов, качавшихся под ветром, попадались зеленые островки деревьев. Эти купы состояли из величественных лесных дубов; трава под ними казалась ковром из нежнейшего зеленого бархата, а по могучим стволам взбирались пышные лозы, отягощенные сладкими зрелыми гроздьями. Вдали величаво текла Миссури; многие разбросанные по ней настоящие острова были сплошь покрыты сливовыми и другими деревьями; кое-где острова пересекались в разных направлениях узкими и извилистыми тропами, похожими на аллеи английского парка; на них мы постоянно видели то лося, то антилопу, которые, очевидно, и протоптали их. На закате мы возвратились в лагерь в восхищении от нашей прогулки. Ночь была теплая, и нам сильно досаждали москиты.

18 августа. Сегодня мы проходили место, где река сужается почти до 200 ярдов, но течет быстро и загромождена древесными стволами. Большая лодка напоролась на корягу и до половины наполнилась водой, прежде чем мы ее вызволили. Из-за этого пришлось остановиться и осмотреть наши вещи. Часть сухарей подмокла, но порох остался сухим. На это ушел весь день, и мы сделали всего пять миль.

19 августа. Сегодня вышли в путь рано и успели много пройти. Погода была прохладная и облачная, а в полдень нас окатил ливень. По южному берегу миновали приток, устье которого почти загорожено большим песчаным островом лричудливой формы. После этого прошли еще пятнадцать миль. Холмы теперь отступают от реки и отстоят друг от друга на 10—20 миль. На северном берегу много хорошего леса, на южном – очень мало. Вдоль реки тянется великолепная прерия, а на самом берегу мы собираем виноград четырех или пяти сортов, вкусный и совершенно зрелый, в том числе отличный крупный виноград пурпурного цвета. Наши охотники с обоих берегов пришли на ночь в лагерь и принесли больше дичи, чем мы могли осилить, – куропаток, индеек, двух оленей, антилопу и множество желтых птиц с черными полосами на крыльях; последние оказались удивительно вкусными. За этот день мы прошли около 20 миль.

20 августа. Сегодня утром река полна песчаных мелей и других преград; однако мы не унывали и к ночи добрались до устья довольно большого притока в 20 милях от предыдущего ночлега. Этот приток расположен на северном берегу; напротив его устья лежит большой остров. Здесь мы разбили лагерь, решив остаться на четыре или пять дней для ловли бобров, так как заметили вокруг много бобровых следов. Этот остров – одно из самых сказочных мест в мире; он преисполнил меня восхитительными и новыми впечатлениями. Все окружающее походило больше на сны, которые я видел в детстве, чем на действительность. Берега полого спускались к воде и были покрыты, точно ковром, мягкой ярко-зеленой травой, видной даже под водой, на некотором расстоянии от берега; особенно с севера, где в реку впадал приток с прозрачной водой. Весь остров, размером примерно в двадцать акров, был окаймлен канадскими тополями; их стволы были увиты виноградными лозами со множеством гроздьев, сплетавшимися так тесно, что это едва позволяло разглядеть реку. Внутри этого круга трава была несколько выше и грубее, в бледно-желтую или белую продольную полоску; она издавала удивительно приятный аромат, напоминавший запах ванили, но гораздо сильнее, так что весь окружающий воздух был им напоен. Очевидно, английская глицерин относится к тому же семейству, но значительно уступает этой по красоте и аромату. Трава повсюду была усеяна бесчисленными яркими цветами, большей частью очень душистыми – голубыми, белыми, ярко-желтыми, пурпурными, малиновыми, ярко-алыми, а иногда – с полосатыми лепестками, подобно тюльпанам. Местами виднелись группы вишневых и сливовых деревьев; по всему берегу острова вились многочисленные узкие тропинки, протоптанные лосями или антилопами. Посреди его, из отвесной скалы, сплошь покрытой мхом и цветущей лозой, пробивался родник с прозрачной и вкусной водою. Все это удивительно походило на искусно разбитый сад, но было несравненно красивей, напоминая волшебные сады, о которых можно прочесть в старинных книгах. Мы были в восторге от местности и приготовились разбить свой лагерь среди всего этого безлюдного великолепия.

[Здесь экспедиция провела неделю, в течение которой осмотрела прилегающую местность во многих направлениях и добыла некоторое количество шкур, главным образом на упомянутом выше притоке. Погода стояла отличная, и путешественники предавались в этом земном раю ничем не омраченному блаженству. Однако мистер Родмен не забывал о необходимых предосторожностях и каждую ночь выставлял часовых, пока остальные веселились, собравшись в лагере. Никогда еще они так не пировали и не пили. Канадцы показали себя с самой лучшей стороны, когда требовалось спеть песню или осушить кружку. Они только и делали, что стряпали, ели, плясали и во все горло пели веселые французские песни. Днем им обыкновенно поручали охрану лагеря, пока более солидные участники экспедиции уходили охотиться или ставить капканы. Однажды мистеру Родмену представилась отличная возможность наблюдать повадки бобров; его рассказ об этих своеобразных животных весьма интересен, тем более что в некоторых отношениях значительно отличается от других имеющихся описаний.

Как обычно, его сопровождал Торнтон со своей собакой, и они прошли вдоль небольшого притока к его верховьям на возвышенности, примерно в 10 милях от реки. Наконец они добрались до места, где сооруженная бобрами запруда образовала большое болото. В одном его конце густо росли ивы; некоторые нависали над водой, и в этом Месте наши путешественники увидели несколько бобров. Они подкрались к ивам и, приказав Нептуну лежать поодаль, сумели, незамеченные, влезть на толстое дерево, с которого могли вблизи наблюдать все происходящее.

Бобры чинили часть своей запруды, и можно было видеть весь ход работ. Строители по одному подходили к краю болота, держа в зубах небольшие ветки. Каждый шел к плотине и тщательно укладывал ветку в продольном направлении там, где запруду прорвало. Сделав это, он тут же нырял, а через несколько секунд появлялся на поверхности с комом ила, из которого он сперва выжимал большую часть влаги и которым затем обмазывал только что уложенную вежу, орудуя задними лапами и хвостом (последний служил ему мастерком). После этого он уходил, а за ним быстро следовал второй член общины, проделывавший то же самое.

Таким образом повреждение в запруде быстро чинилось. Родмен и Торнтон более двух часов наблюдали за этой работой и свидетельствуют о высокой искусности строителей. Но едва бобр отходил от края болота за новой веткой, они теряли его из виду среди ив, к большому своему огорчению, ибо хотели проследить все его действия. Однако, взобравшись несколько выше по дереву, они скоро все увидели. Бобры, как видно, свалили небольшой клен и обгрызли с него почти все тонкие вежи; несколько бобров обгрызали оставшиеся вежи и направлялись с ними к плотине. Тем временем большая группа животных окружила гораздо более толстое и старое дерево и также готовилась его свалить. Вокруг дерева собралось около шестидесяти бобров; шесть-семь из них работало одновременно: если один из них уставал, он отходил, и его место занимал другой. Когда наши путешественники увидели этот клен, он был уже сильно подгрызен, но только со стороны, обращенной к болоту, на краю которого он рос. Надрез имел в ширину почти фут и был сделан так чисто, точно его вырубили топором; а земля вокруг была усеяна тонкими, как соломинки, длинными щепками, которые животные выгрызли, но не съели, так как, видимо, едят только кору. Работая, некоторые из Них сидели на задних лапах, как часто сидят белки, и грызли ствол, опираясь передними лапами о край выемки и глубоко засунув туда головы; два бобра целиком влезли внутрь и лежа усердно работали зубами; там их часто сменяли другие.

Хотя путешественники сидели в весьма неудобных позах, им так хотелось увидеть, как упадет клен, что они оставались на своем посту до заката, то есть целых восемь часов. Больше всего хлопот им причинил Нептун, которого с трудом удавалось удерживать от того, чтобы он не кинулся в болото за работниками, чинившими запруду. Производимый им шум несколько раз спугивал грызунов, которые все как один настораживались и долго прислушивались. Однако к вечеру пес прекратил свои выходки и лежал спокойно; а бобры работали без устали.

На закате среди лесорубов было замечено волнение; все они разом отбежали к той стороне дерева, которая не была повреждена. Спустя мгновение оно начало клониться на подгрызенную сторону, пока не сошлись края надреза, но все еще не падало, поддерживаемое отчасти нетронутой корой. На нее-то и накинулось теперь столько работников, сколько могло уместиться, и она очень быстро была перегрызена; тогда огромный ствол, которому уже был искусно придан нужный наклон, упал с громким треском, расстилая свои верхние ветви по поверхности болота. Закончив это дело, артель, очевидно, решила, что заслужила отдых, и, прекратив работу, бобры принялись гоняться друг за другом в воде, ныряя и шлепая хвостами по поверхности.

Приведенное здесь описание порубок, производимых бобрами, является наиболее подробным из всех, какие мы читали, и не содержит сомнений в сознательности всех действий животного. Из него ясно следует, что бобры намеренно валят дерево в направлении к воде. Вспомним, что капитан Бонвиль отрицает эту предполагаемую мудрость животного и считает, что его цель не идет дальше того, чтобы свалить дерево, без каких-либо тонких расчетов относительно того, как это делать. Такие расчеты, по его мнению, приписываются бобрам из-за того, что все деревья, растущие у воды, либо наклонены к ней, либо тянутся туда своими наиболее крупными ветвями, находя именно там больше всего света, простора и воздуха. Он полагает, что бобр, естественно, берется за ближайшие деревья, то есть крайние к воде, а они, будучи подгрызены, падают именно в сторону воды. Мысль эта представляется убедительной, но она отнюдь не исключает сознательного намерения в действиях бобра, который по уму стоит в лучшем случае ниже многих видов низших животных – несравненно ниже муравьиного льва, пчел и коралловых полипов. Скорее всего бобр, если бы он имел выбор между двумя деревьями, из которых одно тяготело бы к воде, а другое – нет, свалил бы первое, не соблюдая описанных предосторожностей, в данном случае излишних, но соблюдал бы их, сваливая второе.

Далее в дневнике сообщаются другие сведения о повадках этого своеобразного зверька и о том, как путешественники на него охотились: ради связности повествования мы приводим их здесь. Основной пищей бобрам служит кора, и они запасают ее на зиму в большом количестве, тщательно выбирая нужный им сорт. За корой отправляется все поселение бобров, насчитывающее иной раз две и три сотни животных; они проходят мимо зарослей по видимости одинаковых деревьев, пока не найдут того, что им нравится. Тогда они валят дерево, отгрызают самые молодые ветки, разгрызают их на куски равной длины и обдирают с них кору, которую сносят к ближайшему ручью, текущему к их поселению и по нему сплавляют. Иногда они запасают такие отрезки ветвей, не обдирая с них кору; тогда они тщательно убирают из своего жилья эти древесные отходы и, как только кора съедена, относят их на некоторое расстояние. Весной самцы никогда не бывают дома, а кочуют поодиночке или по два и три и тогда теряют обычную осторожность, легко становясь добычею траппера. Летом они возвращаются к своему клану и вместе с самками начинают делать запасы на зиму. Будучи раздражены, они, как говорят, проявляют крайнюю свирепость.

Иногда их можно поймать на суше, особенно весною, когда самцы часто отдаляются от воды в поисках пищи. Застигнутых таким образом, их легко убить ударом палки; но самым верным способом является капкан. Это простое сооружение, куда животное попадает лапой. Траппер обычно помещает его у берега, под самой поверхностью воды, прикрепив короткой цепью к шесту, воткнутому в ил. В отверстие капкана вставляется тонкая веточка; другой ее конец выходит на поверхность воды и пропитывается жидкой приманкой, своим запахом привлекающей бобров. Почуяв этот запах, животное трется носом о ветку и при этом наступает на капкан; тот захлопывается, и бобр пойман. Капкан делается очень легким, для удобства переноски, и добыча легко могла бы уплыть вместе с ним, не будь он прикреплен к шесту цепью; – ничто другое не может устоять против зубов бобра. Опытный траппер легко обнаруживает присутствие бобров в любом пруду или реке по тысяче признаков, ничего не говорящих неопытному наблюдателю.

Многие из бобров-лесорубов, за которыми столь внимательно наблюдали двое из путешественников, попали впоследствии в капкан, и их великолепный мех стал добычей трапперов, порядком опустошивших норы на болоте. В других водах, поблизости, им также удалось немало поживиться; и им надолго запомнился островок в устье одного притока, названный ими Бобровым. Двадцать седьмого числа того же месяца они покинули это райское местечко, очень довольные, и, продолжая свое, пока еще не слишком богатое событиями, плавание вверх по реке, первого сентября без особых приключений достигли устья большой реки, впадающей в Миссури с юга, которую они назвали Смородиновой из-за обилия этих ягод по берегам; но это была, без сомнения, река Кикурр. В дневнике за этот период упоминаются большие стада бизонов, повсюду темневшие среди прерии, а также остатки укреплений на южном берегу реки, почти напротив южной оконечности острова, впоследствии названного Бонбм Айленд. Подробное описание этих укреплений в основном совпадает с тем, которое дают капитаны Льюис и Кларк. С севера путешественники миновали реки Малая Сиу, Флойд, Большая Сиу, Уайт Стоун и Жак, а с юга – приток Вавандисенш и реку Уайт Пейнт; но нигде долго не задерживались. Они миновали также большое селение племени омаха, о котором дневник даже не упоминает. В то время это селение насчитывало не менее трехсот жилищ и давало приют многочисленному и могучему племени; но оно несколько удалено от берегов Миссури, и лодки, вероятно, прошли мимо него ночью – ибо из опасения наткнуться на индейцев сиу экспедиция стала теперь передвигаться по ночам.

Со 2-го сентября мы продолжаем рассказ словами мистера Родмена.

2 сентября. Мы достигли мест, где, по слухам, следует опасаться индейцев, и стали продвигаться с величайшей осторожностью. Здешняя местность населена индейцами сиу, племенем воинственным и свирепым, которое не раз проявляло враждебность к белым и, как известно, непрестанно воюет со всеми соседними племенами. Канадцы немало говорили об их свирепости, и я очень опасался, как бы эти трусы при случае не сбежали и не вернулись на Миссисипи. Чтобы им было труднее это сделать, я снял одного из них с пироги, а на его место посадил Пойндекстера Грили. Все братья Грили пришли с берега, отпустив лошадей на волю. Теперь мы разместились следующим образом: в пироге – Пойндекстер Грили, Жюно, Тоби и один из канадцев; в большой лодке – я, Торнтон, Уормли, Джон, Фрэнк, Роберт и Мередит Грили, трое канадцев и собака. Мы выехали с наступлением сумерек и благодаря свежему ветру с юга успели пройти немало, хотя в темноте нам сильно мешали мели. Однако мы безостановочно продвигались вперед, а незадолго до рассвета вошли в устье притока и укрыли лодки в кустах.

3 и 4 сентября. Эти два дня лил дождь и бушевал ветер, так что мы не покидали своего укрытия. Дурная погода очень нас угнетала, а рассказы канадцев о свирепых сиу также не улучшали настроения. Мы собрались в каюте большой лодки и стали держать совет относительно дальнейшего пути. Братья Грили высказались за смелый бросок через опасную местность и утверждали, что рассказы путешественников страдают преувеличениями и что сиу будут лишь слегка досаждать нам, не вступая в бой. Однако Уормли и Торнтон, а также Пьер (все – хорошо знакомые с повадками индейцев) считали, что лучше действовать так, как до сих пор, хотя это могло надолго нас задержать. Я был того же мнения; идя, как мы шли до тех пор, мы могли избежать стычки с сиу, а промедление я не считал большой бедой.

5 сентября. Двинулись в путь ночью и проделали около десяти миль, а затем стало светать, и мы, как и раньше, спрятали лодки в узком притоке, весьма удобном для этой цели, ибо его устье было почти целиком перегорожено лесистым островком. Снова начался проливной дождь, и мы промокли до нитки, прежде чем проделали все необходимое и могли укрыться в каюте. Ненастная погода действовала угнетающе; особенно приуныли канадцы. Мы находились теперь в узкой части реки, с быстрым течением; с обеих сторон над водой нависали утесы, густо поросшие липой, дубом, черным орехом, вязом и каштанами. Мы знали, что в такой теснине трудно оставаться незамеченными, даже ночью, и наши опасения очень усилились. Мы решили не отправляться дальше до поздней ночи и двигаться с большой осторожностью. А тем временем мы выставили часового на берегу и еще одного – в пироге, пока остальные осматривали оружие и боеприпасы, готовясь к худшему.

Около десяти часов мы собрались отплыть, как вдруг наша собака тихо зарычала; это заставило нас всех схватиться за ружья; однако причиной тревоги оказался одинокий индеец племени понка, который, не таясь, подошел к часовому, стоявшему на берегу, и протянул руку. Мы привели его на борт и угостили виски, от чего он сделался весьма общителен и рассказал, что его племя, живущее в нескольких милях ниже по течению, уже не первый день наблюдает наше передвижение; но что понка настроены дружелюбно и не тронут белых людей, а когда мы пойдем в обратный путь, готовы к меновому торгу. Его послали предостеречь белых против сиу, известных грабителей, которые устроили засаду в двадцати милях выше, где река образует излучину. Их там – три отряда, сообщил он, и они намерены убить нас всех, в отместку за оскорбление, много лет назад нанесенное их вождю неким французским траппером.


Глава IV

Мы покинули наших путешественников пятого сентября, в ожидании нападения сиу. Преувеличенные слухи о свирепости этого племени внушали экспедиции сильное желание избежать встречи; но из сообщения дружественного понки явно следовало, что встреча неизбежна. Путешественники отказались от ночных передвижений, признав эту тактику неправильной, и постановили действовать решительно и выказывать полное бесстрашие. Остаток ночи прошел в военных приготовлениях. Большую лодку освободили, насколько было возможно, для этой цели, придав ей самый грозный вид, какой сумели. В числе прочих приготовлений к обороне путешественники подняли снизу пушку и установили ее на палубе, над каютой, приготовив и пули для пальбы картечью. Перед восходом солнца путешественники отплыли с вызывающей смелостью, при сильном попутном ветре. Чтобы враг не увидел признаков страха или подозрительности, канадцы запели, а все остальные подхватили удалую походную песню, так что по лесу пошел гул, и бизоны в изумлении глядели им вслед.

Как видно, индейцы сиу были для мистера Родмена жупелом par excellence[34], и он особо останавливается на их военных подвигах. Из его подробного описания нравов этого племени мы приводим лишь то, что содержит нечто новое или имеет важное значение. Название «сиу» дано этим индейцам французами; англичане превратили его в «сью». Кажется, их туземное название – даркоты[35]. Они жили некогда на Миссисипи, но постепенно расширили свои владения и к тому времени, когда писался дневник, занимали почти всю обширную территорию между Миссисипи, Саскачеваном, Миссури и Красной рекой, впадающей в озеро Виннипег. Они делились на множество кланов. Собственно даркотами были виноваканты, которых французы называли Gens du Lac[36]; их было Примерно пятьсот воинов, живших по обоим берегам Миссисипи, вблизи водопада Св. Антония. Соседями виновакантов, жившими к северу от них, на реке Сент-Питер, были ваппатоми, насчитывавшие около двухсот воинов. Выше по реке Сент-Питер жила группа в сто человек, которая называла себя ваппитути, а у французов была известна как Gens des Feuilles[37]. Еще выше по реке, в ее верховьях, обитали сисситуни, числом около двухсот. На Миссури жили янктоны и тетоны. Первые делились на две ветви, северную и южную, из которых первая, насчитывавшая около пятисот человек, кочевала в долине, откуда начинаются реки Красная, Сиу и Жак. Южная ветвь владела землей между рекой Де Мойн и реками Жак и Сиу. Но самыми свирепыми из всех сиу слывут тетоны; а они делятся на четыре племени: саони, миннакенози, окайденди и буа-брюле. Последние, те, что подкарауливали наших путешественников в засаде, были самыми дикими и грозными из всех; их насчитывалось около двухсот, и они жили по обоим берегам Миссури, вблизи рек, которым капитаны Льюис и Кларк дали название реки Белой и реки Тетон. Ниже реки Шайенн жили окайденди, в количестве полутораста человек. Миннакенози, числом двести пятьдесят, занимали землю между Шайенн и Ватарху; а саони, наиболее крупный из кланов тетонов, насчитывавший до трехсот воинов, жили вблизи Вареконн.

Кроме этих четырех племен – коренных сиу – было еще пять отколовшихся, которые назывались ассинибойны. Из них ассинибойны менатопа, в количестве двухсот, жили на Мышиной реке, между рекой Ассинибойн и Миссури; двести пятьдесят Gens des Feuilles занимали оба берега реки Белой; Большие Дьяволы, насчитывавшие четыреста пятьдесят человек, кочевали в верховьях реки Дикобразов и реки Молочной, а еще две группы, названия которых не упомянуты, бродили вдоль Саскачевана, общим числом около семисот. Эти отколовшиеся группы часто воевали с материнским племенем сиу.

Внешний облик сиу обычно уродлив; их конечности, по нашим понятиям о пропорциях тела, слишком коротки по сравнению с туловищем; у них выступающие скулы и выпуклые, тусклые глаза. Мужчины бреют голову, оставляя лишь длинную прядь на макушке, которая спускается им на плечи в виде косы; эту прядь они очень холят, но иногда срезают по случаю особого торжества или траура. Вождь сиу в полном боевом облачении представляет поразительное зрелище. Все его тело вымазано жиром и углем. Рубаха из шкур достигает талии и подпоясана кушаком примерно в дюйм шириною, из такой же шкуры или материи; к нему прикреплено одеяло или шкура, продетая между ног. На плечах у него плащ из отбеленной шкуры бизона, которую в хорошую погоду носят мехом внутрь, а в дождь – мехом наружу. Плащ достаточно велик, чтобы можно было завернуться в него целиком, и часто украшен иглами дикобраза (которые гремят при движениях воина), а также множеством грубо нарисованных эмблем, указывающих на воинственность его владельца. На голове вождя укреплено ястребиное перо и иглы дикобраза. Вместо панталон – поножи из выделанной шкуры антилопы, с боковыми швами дюйма в два шириною и украшениями из прядей волос, взятых у какого-нибудь оскальпированного врага. Мокасины сшиты из шкуры лося или бизона мехом внутрь; в торжественных случаях вождь волочит за каждым из мокасин хорьковую шкурку. Сиу питают пристрастие к этому неприятному животному и любят делать из его шкуры кисеты и другие вещи.

Замечательна также одежда жены вождя. Ее длинные волосы разделены пробором и спускаются по спине или собраны в подобие сетки. Мокасины ее не отличаются от мужниных, но поножи достигают только колен, где их прикрывает неуклюжая рубаха из лосиных шкур, которая спускается до лодыжек, а вверху укрепляется веревкой. В талии она обычно подпоясана, а поверх всего накинут плащ из бизоньей шкуры, такой же, как у мужчин. Вигвамы тетонов хорошо построены; они делаются из отбеленных бизоньих шкур и укрепляются на шестах.

Это племя наводняет берега Миссисипи на протяжении более ста пятидесяти миль; по большей части это прерия, на которой местами встречаются холмы. Последние неизменно прорезаны глубокими оврагами и лощинами, которые в середине лета пересыхают, а в период дождей служат руслом мутных и бурных потоков. Их края как вверху, так и внизу заросли густым кустарником, но преобладает открытая ветрам безлесная низина, поросшая буйной травой. Почва сильно насыщена разнообразными минералами, в том числе глауберовой солью, медью, серой и квасцами, которые окрашивают воды реки и сообщают ей отвратительный запах и вкус. Из диких животных чаще всего встречаются бизоны, олени, лоси и антилопы.

Здесь мы опять даем слово автору дневника.

6 сентября. Плыли по открытой местности; погода стояла отличная, так что все мы были настроены довольно бодро, несмотря на ожидание нападения. До сих пор мы еще не видели ни одного индейца и быстро продвигались по их опасным владениям. Я, однако, слишком хорошо знал тактику дикарей, чтобы не понимать, что за нами неустанно наблюдают, и был уверен, что тетоны не преминут оказаться в первой же лощине, где им будет удобно притаиться.

Около полудня один из канадцев заорал: «Сиу! Сиу!» и указал на длинную и узкую расселину, которая пересекала прерию слева от нас и тянулась от берега Миссури к югу, насколько хватал глаз. Это ущелье было руслом притока, но сейчас воды там было мало, и берега представляли собой высокие стены. С помощью подзорной трубы я тотчас обнаружил причину тревоги. По ущелью спускался цепочкой большой отряд конных индейцев, явно намереваясь застигнуть нас врасплох. Их выдали перья головных уборов, которые то и дело показывались над краем ущелья, там где неровности почвы заставляли их подыматься. Именно по движениям перьев мы увидели, что они едут верхом. Отряд приближался очень быстро, и я велел грести во всю мочь, чтобы пройти устье притока прежде, чем они его достигнут. Увидев, по ускоренному ходу лодок, что мы их заметили, индейцы испустили клич, выскочили из ущелья и помчались на нас; их было около сотни.

http://www.computerra.ru/105734/

[Роботы](http://www.computerra.ru/smart-machines/robots/) [Умные машины](http://www.computerra.ru/smart-machines/)

автор: [Михаил Ваннах](/author/mvannakh/) 27 августа 2014

Обычно считается, что прогресс проникает к нам только с Запада. Но есть вот такое латинское выражение, Ex oriente lux, ставшее названием знакового стихотворения Владимира Соловьева. Свет с Востока. И очень интересно, что свет в практических приложениях сервисных роботов сейчас зажегся на Востоке, в древней цивилизации Поднебесной.

Китай в обыденном сознании прочно ассоциируется с бедной и перенаселенной страной. Такова уж инерция психологии масс, подпитываемая памятью о дешевых полукустарных китайских товарах начала девяностых… Но такие представления давно пора выкинуть на свалку истории. Китай страна действительно самая населенная на планете, но – весьма экономически развитая. В прошлом году Китайская Народная Республика [обогнала](http://www.gazeta.ru/business/2014/01/10/5843461.shtml) Соединенные Штаты Америки по объемам внешней торговли. Торговый оборот Поднебесной превысил $4 трлн!

И развивается в КНР не только промышленность, но и сфера услуг. И развивается – довольно оригинальным путем. Это далеко не те крохотные лавочки, которые мы видим во всех европейских городах, где хозяин с родственницей готовят и подают лапшу на вынос. Нет, это абсолютно современные заведения. И современные не только в смысле новых зданий – вырастающих в Китае буквально на глазах – но и в смысле занятой там рабочей силы. Это – роботизированные предприятия общественного питания. В которых трудятся сервисные роботы!

В городе Куньшань – [называемым](http://scsgroup-consult.com/ru/articles/kunshan_samiy_bogatiy_uezdniy_gorod_kitaya) самым богатым уездным городом Китая, ВВП этого города превышает 200 млрд юаней – [открылся](http://www.news.com.au/lifestyle/food/robots-to-cook-and-serve-food-in-restaurant-in-kunshan-china/story-fn93ypt9-1227030574012) ресторан, где пара роботов приветствует посетителей прямо на входе и провожает их с столикам. Четыре робота-гуманоида – по сравнению с их небольшим ростом даже самый мелкий клиент кажется себе крупным и важным – принимают заказы и доставляют заказанные блюда с кухни.

А на кухне тоже трудятся роботы, но большого роста, как и подобает приличному повару, не говоря уже о шефе! Пара голубых машин, гармонично огню посверкивая красными глазами, жарит еду. Еще один скатывает пельмени – гениальное изобретение, которым одарила нас китайская цивилизация. (Правда, наш российский пельмень – кабанятина, лосятина и покупная жирненькая свинина – все равно вкуснее!)


Ловкие и вежливые роботы привлекают массу клиентов, и хозяин ресторана Сон Юнань (Song Yugang) очень благодарен дочери, подавшей ему мысль обзавестись железными зазывалами, официантами и поварами. Ну а клиентам интересно получить еду из рук оргинальных машин. Но это только пока работает эффект новизны. Пока роботы не только работают, но и рекламируют и продвигают себя на рынке общепита.

Но в какой-то момент эффект новизны и успешной саморекламы пройдет. Не окажется ли тогда Сон Юнань в убытках? Похоже, что нет… Дело в том, что робот-работник стоит около сорока тысяч юаней. Это соответствует годовой зарплате работника общепита. (Умножив на 5,9 мы получим зарплату около двадцати тысяч рублей в месяц, в российской провинции в общепите получают несколько меньше…)

Но роботу не нужны отпуска и больничные (а вопреки мнению местных либеральных журналисток в КНР сейчас осуществляются серьезные мероприятия по социальной защите трудящихся). Поработал он пять часов, подзарядился за пару часов и готов работать опять, жарить, парить, разносить еду… Вполне рентабельное и быстроокупаемое вложение!

Роботизированный ресторан пару лет уже работает в Харбине. Теперь по этой дорожке пошел и Южный Китай. И это, видимо, общий тренд – благодаря росту общественного богатства стоимость рабочей силы в КНР резко растет. И «политика ограничения рождаемости» приводит к тому, что рабочая сила оказывается в дефиците. Ее рынок оказывается рынком не покупателя, а продавца. Читатели, кроме столичных, проходя мимо кафе, могут увидеть тамошних работниц, и припомнить при этом, что китаянка получает больше! Хотя стоимость жизни в нашей стране запредельно высока…

Но и стоимость жизни в Китае заставляет бизнес (скорее мелкий, чем средний, трудится в описанной закусочной десяток роботов) вкладываться в робототехнику. Из вполне здравых экономических соображений. Обратим внимание – роботы достаточно низкотехнологические, да, умеют понимать речь, но различают всего лишь четыре десятка фраз. Но – и этого достаточно для практической и прибыльной работы.

Ну а теперь вернемся к делам в нашем Отечестве. Проблемы с рабочей силой известны каждому, кто хоть раз сталкивался с наймом кадров. И реальная рабочая сила у нас дорога. Простейший индикатор – месячная зарплата должна превышать стоимость квадратного метра жилой площади в данном населенном пункте. Если меньше, то не будет обеспечиваться даже простое воспроизведение рабочей силы, не говоря уже о расширенном…

Ну а практикующиеся отечественным бизнесом методы решения данной проблемы путем найма мигрантов (в значительной степени незаконных – пройдитесь по столичным кафе и магазинам, узрите их во множестве, некоторые даже по-русски понимают, может и не сорок фраз, какие на своем наречии китайский робот распознает, но понимают…), чреваты очень большими неприятностями в ближайшем будущем. Которые могут затронуть и тех, кто к найму гастарбайтеров никакого отношения не имели (Европа это уже проходила…).

Так что предприниматели Поднебесной дают нам интереснейший пример, который достоин всяческой популяризации и переноса на отечественную почву. Причем лучше всего, чтобы делал это именно сам бизнес. Не какие-то казенные программы, а непосредственно, трактирщики и лавочники. Вот в чем – а не в добровольно-принудительных пожертвованиях на профессиональные спортивные клубы и прочие чиновные утехи – состоит социальная ответственность бизнеса.

А бизнесу российскому в ближайшее время предстоит столкнуться с серьезными проблемами, связанными с резким ростом стоимости рабочей силы. Это уже запрограммировано… Ну, вот открываем правительственную «Российскую газету» (самое интересное не у оппозиции какой, а только в официозе), и читаем статью под оптимистическим заголовком – «[Зарплаты чиновников вырастут вдвое](http://www.rg.ru/2014/07/31/zarplata-site.html)», из которой узнаем, что «Зарплаты российских чиновников к 2018 году вырастут вдвое. На эти цели в бюджете закладывают 460 миллиардов рублей. ».

Ну, порадоваться можно за «государевых людей», значительная часть которых на нижних уровнях власти получает действительно крайне скромные зарплаты. Только вот беда – эти бюджетные расходы неизбежно окажутся важнейшей причиной раскручивания инфляции (причем вне зависимости от нефтяных цен и курса рубля к основным валютам…). Механизм этого поразительно прост – бизнес, конкурируя с государством за работников, будет вынужден повышать и повышать зарплаты.

Особенно там, где не существует реальной конкуренции. Машину можно привести из-за рубежа (ну, пошлины там, конечно, в результате которых большой, но беспонтовый, Tahoe обойдется у нас аккурат в два американских ценника…), а дом не привезешь… И в кафе в другую страну не поедешь отобедать. (А бизнес-ланч в губернском городе и так подороже, чем в столичной Вене – хотя порции заметно меньше…) Так что все это будет сказываться на издержках любого бизнеса и на стоимости жизни населения. (Чиновничество же будет, как [говорит](http://www.newizv.ru/economics/2014-08-26/206763-nauchnyj-rukovoditel-vysshej-shkoly-ekonomiki-eks-ministr-ekonomiki-rf-evgenij-jasin.html) экс-министр экономики Евгений Ясин, от этих проблем застраховано…)

Ну и единственный путь как-то сохранить конкурентоспособность национального бизнеса – максимальная автоматизация. Не только на заводах, но и в тех сферах, что относятся к модной постиндустриальной экономике – торговле там, сфере обслуживания… Китайцы это понимают. И вкладывают в это дело свой трудовой юань. А как будет у нас?..

Положение наше становилось тревожным. В любом другом месте, пройденном за тот день, я не так опасался бы нападения этих разбойников; но здесь берега были очень высокими и отвесными, какими бывают берега у притоков, так что дикари отлично видели нас сверху, тогда как пушка, на которую мы возлагали такие надежды, не могла быть на них наведена. В довершение наших трудностей течение посредине реки было столь быстрым и сильным, что мы не могли преодолевать его иначе как бросив оружие и изо всех сил налегая на весла. У северного берега было чересчур мелко даже для пироги, и если мы вообще хотели продвигаться вперед, необходимо было держаться на расстоянии брошенного камня от левого, то есть южного, берега, где мы были совершенно беззащитны против сиу, но зато могли быстро двигаться с помощью шестов и ветра, а также используя водовороты. Если бы дикари напали на нас здесь, не думаю, чтобы мы уцелели. Все они были вооружены луками, стрелами и маленькими круглыми щитами, представляя очень живописное и красивое зрелище. У некоторых из вождей копья были украшены затейливыми вымпелами; вид их был весьма воинственный. Но то ли наша удача, то ли недогадливость индейцев весьма неожиданно вывела нас из затруднения. Подскакав к краю обрыва над нашей головой, дикари снова завопили и принялись делать жесты, которыми – как мы сразу поняли – предлагали нам высадиться на берег. Этого требования я ожидал и решил, что всего благоразумнее будет не обращать на него внимания и продолжать путь. Мой отказ остановиться имел по крайней мере то хорошее действие, что очень озадачил индейцев, которые ничего не могли понять и, когда мы двинулись дальше, не отвечая на сигналы, глядели на нас с самым комическим изумлением. Затем они стали возбужденно переговариваться и, убедившись, что нас не поймешь, ускакали в южном направлении, оставив нас столь же удивленными, как и обрадованными их отступлением.

Мы постарались воспользоваться благоприятным моментом и изо всех сил работали шестами, чтобы до возвращения наших врагов миновать крутые берега. Спустя часа два мы снова увидели их вдалеке, к югу от нас, причем число их значительно увеличилось. Они приближались во весь опор и вскоре были уже у реки; но теперь наша позиция была куда более выгодной, ибо берега были отлогими и на них не было деревьев, которые могли бы укрыть дикарей от наших выстрелов. Да и течение уже не было здесь столь сильным, и мы могли держаться середины реки. Индейцы, как видно, уезжали только затем, чтобы раздобыть переводчика, который появился на крупном сером коне и, заехав в реку, насколько было возможно, на ломаном французском языке предложил нам остановиться и сойти на берег. На это я, через одного из канадцев, ответил, что ради наших друзей сиу мы охотно остановились бы ненадолго и побеседовали, но не можем, ибо это неугодно нашему великому талисману (тут канадец указал на пушку), который очень спешит и которого мы боимся ослушаться.

После этого они снова начали взволнованно совещаться, сопровождая это усиленной жестикуляцией, и, видимо, не знали, что делать. Тем временем лодки стали на якорь в удобном месте, и я решил, если нужно, сразиться немедленно и постараться дать такой отпор разбойникам, чтобы внушить им на будущее спасительный страх. Я считал, что сохранить с сиу дружественные отношения было почти невозможно, ибо в душе они оставались нашими врагами, и только убеждение в нашем мужестве могло удерживать их от грабежа и убийств. Согласиться на их требование сойти на берег и, быть может, даже купить себе, с помощью даров и уступок, временную безопасность, было бы всего только полумерой, а не решительным пресечением зла. Рано или поздно они наверняка захотели бы насладиться местью и если сейчас и отпустили бы нас, то могли напасть потом, когда преимущество было бы на их стороне и когда мы едва сумели бы отбить нападение, а не то что внушить им страх. В нашей теперешней позиции мы могли дать им урок, который запомнится, а такого случая может больше не быть. Поддержанный в своем мнении всеми, за исключением канадцев, я решил держаться дерзко и не избегать столкновения, а скорее вызвать его. Это было самым правильным. У дикарей, видимо, не было огнестрельного оружия, не считая старого карабина одного из вождей; а их стрелы не могли бить метко с того расстояния, какое нас разделяло. Что касается их численности, она нас не слишком заботила. Все они находились сейчас под прицелом нашей пушки.

Когда канадец Жюль окончил речь о нашем великом талисмане, которого мы не хотели обеспокоить, а среди дикарей улеглось вызванное этим волнение, переводчик заговорил снова и задал три вопроса. Он желал узнать, во-первых, есть ли у нас табак, виски или ружья; во-вторых, не нужна ли нам помощь сиу в качестве гребцов на большой лодке, которую они предлагают провести вверх по Миссури до владений племени рикари, больших негодяев; а в-третьих, не является ли наш великий талисман всего-навсего огромным зеленым кузнечиком.

На эти вопросы, заданные с большой важностью, Жюль, выполняя мои указания, ответил следующим образом. Во-первых, у нас масса виски и табака и неисчерпаемые запасы оружия и пороха; но наш великий талисман только что поведал нам, что тетоны – еще большие негодяи, чем рикари, – что они нам враги – что они уже много дней поджидают нас, чтоб убить – и чтоб мы им ничего не давали и не вступали с ними в сношения; поэтому мы боимся что-либо им дать, если бы и хотели, чтоб не рассердился великий талисман, с которым шутки плохи. Во-вторых, после такой аттестации тетонов мы не можем и думать взять их гребцами; а в-третьих, их счастье, что великий талисман не расслышал последнего их вопроса насчет «огромного зеленого кузнечика», иначе им (сиу) пришлось бы очень худо. Наш великий талисман совсем не кузнечик, и в этом они скоро удостоверятся, на свою же беду, если немедленно не уйдут прочь.

Несмотря на грозившую нам опасность, мы с трудом сохраняли серьезность при виде глубокого изумления и почтения, с каким дикари слушали наш ответ; и я полагаю, что они бы тотчас же поспешили рассеяться, если бы не неудачные слова о том, что они большие негодяи, чем рикари. Это, очевидно, являлось для них величайшим оскорблением и вызвало ярость. Мы слышали, как они возбужденно повторили «рикари!», «рикари!» и, насколько мы могли судить, разделились во мнениях; одни указывали на могущество великого талисмана, другие не желали стерпеть неслыханно оскорбительного высказывания, в котором они были названы большими негодяями, чем рикари. Мы между тем продолжали держаться на середине реки, твердо решив вкатить негодяям порцию нашей картечи при первом же проявлении враждебности с их стороны.

Но вот толмач на сером коне снова заехал в воду и сказал, что считает нас за полные ничтожества – что все бледнолицые, какие до тех пор проплыли вверх по реке, показывали себя друзьями сиу и делали им ценные подарки – что они, тетоны, решили не пускать нас дальше, пока мы не сойдем на берег и не отдадим все наши ружья и виски и половину запасов табака – что мы, несомненно, состоим в союзе с рикари (которые сейчас воюют с сиу) и везем им боевые припасы, а это недопустимо – и, наконец, что они невысокого мнения о нашем великом талисмане, ибо он нам солгал насчет замыслов тетонов и несомненно является просто большим зеленым кузнечиком, хотя мы это и отрицаем. Последние слова о кузнечике были подхвачены всем сборищем и выкрикивались во все горло, чтобы сам великий талисман наверняка расслышал это оскорбление. Тут они пришли в настоящее неистовство; пустив лошадей в галоп, они описывали круги, делая, в знак презрения к нам, непристойные жесты, размахивая копьями и прицеливаясь из луков.

Я знал, что за этим последует атака, и решил начать первым, прежде чем кто-либо из нас будет ранен их стрелами – от промедления мы ничего не выигрывали, а быстрыми и решительными действиями могли выиграть все. Я выждал удобный момент и дал команду стрелять, которая была тотчас выполнена. Результат был разительный и вполне отвечал нашим целям. Шестеро индейцев было убито и втрое больше – тяжело ранено. Остальные пришли в величайший ужас и смятение и вскачь умчались по прерии, а мы перезарядили пушку, подняли якоря и смело пошли к берегу. Когда мы его достигли, там не видно было ни одного тетона, кроме раненых.

Я поручил лодки попечению Джона Грили и троих из канадцев, а сам с остальными высадился и, подойдя к одному из дикарей, раненному тяжело, но не опасно, вступил с ним в беседу при посредстве Жюля. Я сказал, что белые хорошо относятся к сиу и ко всем индейским племенам; что единственной целью нашего прихода является ловля бобров и знакомство с прекрасной страной, которую Великий Дух даровал краснокожим людям; что как только мы добудем нужное количество шкур и осмотрим все, что хотели повидать, мы вернемся к себе домой; что, по слухам, сиу, а в особенности тетоны, – большие забияки, и мы поэтому взяли с собой для защиты наш великий талисман; что он сейчас сильно раздражен против тетонов за оскорбительное отождествление с зеленым кузнечиком (каковым он не был); что я с большим трудом удержал его от погони за убежавшими воинами и от расправы с ранеными и умиротворил его только тем, что лично поручился за хорошее поведение индейцев. Эту часть моей речи бедняга выслушал с большим облегчением и протянул мне руку в знак дружбы. Я пожал ее и обещал ему и его товарищам свое покровительство, если нас не потревожат, и подкрепил обещание двадцатью свертками табака, несколькими ножами, бусами и красной фланелью для него и остальных раненых.

Все это время мы зорко следили за беглецами. Раздавая подарки, я увидел некоторых из них вдалеке; их наверняка видел и раненый, но я счел за лучшее сделать вид, будто я никого не заметил, и вскоре вернулся к лодкам. Этот эпизод занял не менее трех часов, и только в четвертом часу пополудни мы смогли снова пуститься в путь. Мы спешили изо всех сил, ибо я хотел до наступления темноты уйти как можно дальше от поля боя. Сильный ветер дул нам в спину, а течение все более слабело по мере того, как река становилась шире. Поэтому мы шли очень быстро и к девяти часам вечера достигли большого лесистого острова у северного берега и вблизи устья притока. Здесь мы решили устроить стоянку, и едва ступили на берег, как один из братьев Грили подстрелил отличного бизона, которых тут было множество. Выставив на ночь часовых, мы поужинали бизоньим горбом, запивая его виски в количествах вполне достаточных. Затем мы обсудили события дня, которые большинство моих людей приняло как отличную шутку; мне, однако, было не до веселья. До этого я еще ни разу не проливал человеческой крови; и хотя разум твердил мне, что я избрал наиболее мудрый, а в конечном итоге несомненно и наиболее милосердный путь, совесть отказывалась прислушаться даже к разуму и упорно шептала: «ты пролил человеческую кровь». Часы тянулись медленно; заснуть я не мог. Наконец занялась заря, и свежая роса, свежий ветерок и улыбки цветов снова вдохнули в меня мужество и дали мыслям иной ход, позволивший мне более трезво взглянуть на содеянное и правильно оценить его необходимость.

7 сентября. Выехали рано и много успели пройти при сильном и холодном восточном ветре. Около полудня достигли верхнего ущелья так называемой Большой Излучины, где река дает добрых тридцать миль крюку, тогда как напрямик по суше это расстояние составляет не более полутора тысяч ярдов. В шести милях дальше находится приток шириною около 35 ярдов, впадающий в реку с юга Местность выглядит весьма необычно; оба берега реки на много миль густо усеяны круглыми валунами, смытыми с утесов, и представляют очень своеобразное зрелище. Фарватер здесь очень мелкий и полон плывунов. Из деревьев чаще всего встречается кедр, а прерия покрыта колючей опунцией, среди которой нашим людям нелегко было пробираться в мокасинах.

На закате, стремясь обойти быстрину, мы имели несчастье посадить нашу большую лодку левым бортом на край песчаной мели, причем лодка так накренилась, что, несмотря на все наши усилия, едва не наполнилась водой. Вода успела подмочить порох и почти все товары, предназначенные для индейцев. Едва лишь лодка накренилась, все мы выпрыгнули в воду, чтобы поддержать накренившийся борт. Положение было трудное, ибо наших сил едва хватало на то, чтобы не дать лодке опрокинуться, и у нас не было ни одной пары свободных рук для другой работы. Когда мы уже были готовы отчаяться, песок под лодкой неожиданно осел, и все таким образом выправилось. Русло реки в этих местах изобилует подобными зыбучими песками, которые перемещаются очень быстро и без видимой причины. Это – твердый и мелкий желтый песок, который блестит, как стекло, когда высохнет, и почти неосязаем.

8 сентября. Мы все еще находились в краю тетонов и были постоянно настороже, останавливаясь возможно реже и только на островах, которые изобиловали самой разнообразной дичью – бизонами, лосями, оленями, козами, чернохвостыми оленями и антилопами, а также различными породами ржанок и казарок. Козы совсем не пугливы и безбороды. Рыба не так обильна, как ниже по течению. В лощине на одном из малых островков Джон Грили подстрелил белого волка. Из-за трудного фарватера и частой необходимости вести лодки на буксире мы в этот день продвинулись мало.

9 сентября. Погода становится заметно холоднее, что заставляет нас спешить и скорее миновать страну сиу, ибо зимовать по соседству с ними было бы весьма опасно. Мы старались вовсю и плыли очень быстро, под песни и выкрики канадцев. По временам мы видели издали одинокого тетона, но никто нас не тревожил, и мы приободрились. За день мы прошли 28 миль и, настроенные очень весело, заночевали на большом острове, изобиловавшем дичью и густо заросшем канадским тополем.

Опускаем приключения мистера Родмена вплоть до десятого апреля. В конце октября экспедиция без особых происшествий достигла небольшого притока, который назвали ручьем Выдр; пройдя по нему примерно милю, до подходящего островка, путешественники построили там бревенчатое укрепление, где и зазимовали. Место это расположено чуть выше старых поселений индейцев рикари. Группы этих индейцев несколько раз навестили путешественников и вели себя весьма дружественно; они прослышали о стычке с тетонами и были очень довольны ее исходом. Сиу больше не беспокоили путешественников. Зима прошла благополучно и без особых происшествий. Десятого апреля экспедиция снова отправилась в путь.


Глава V

10 апреля 1792. Погода вновь настала отличная, и это нас чрезвычайно подбодрило. Солнце набирало силу, а река совершенно освободилась ото льда, как заверили нас индейцы, миль на сто вперед. Мы с искренним сожалением простились с Маленькой Змеей[38] и с его людьми и, позавтракав, тронулись в путь. Перрин[39], вместе с тремя индейцами, провожал нас первые десять миль, а затем попрощался и вернулся в селение, где (как мы узнали позднее) погиб от руки какой-то сквау, которую он оскорбил. Расставшись с агентом, мы поспешили дальше вверх по реке и прошли немало, несмотря на сильное течение. Под вечер Торнтон, который уже несколько дней жаловался на недомогание, сильно расхворался; настолько, что я хотел вернуться вместе со всеми в нашу хижину и там подождать его выздоровления; но он так энергично этому воспротивился, что я был вынужден уступить. Мы устроили ему удобную постель в каюте и окружили заботой; но у него началась сильная горячка и по временам бред, так что я очень опасался, что мы его потеряем. Однако мы продолжали упорно идти вперед и к ночи прошли двадцать миль – совсем неплохо для одного дня.

11 апреля. Погода все еще отличная. Вышли рано, при благоприятном ветре, очень нам помогавшем; и если бы не болезнь Торнтона, все мы были бы в отличном настроении. Ему становилось все «хуже, и я не знал, чтб предпринять. Мы делали все, чтобы больному было легче. Канадец Жюль приготовил питье из местных трав, которое вызвало у больного пот и заметно снизило жар. На ночь мы причалили к северному берегу; трое охотников вышли в прерию при луне и вернулись в час пополуночи, без ружей, но с жирной антилопой.

Они рассказали, что, пройдя много миль в глубь местности, достигли берегов красивейшего ручья, где с тревогой увидели большой отряд сиу саони, которые тут же взяли их в плен и привели на другой берег потока, поместив за загородкой из сучьев и глины, где находилось целое стадо антилоп. Животные продолжали входить в этот загон, устроенный так, чтоб из него нельзя было выбраться. Индейцы проделывают это ежегодно. Осенью антилопы, в поисках пищи и укрытия, уходят из прерии в гористую местность к югу от реки. Весной они снова переходят ее целыми стадами, и тогда их легко заманить в загоны, подобные только что описанному.

Охотники (Джон Грили, Пророк и один из канадцев) почти не надеялись вырваться из рук индейцев (которых было не менее пятидесяти) и приготовились к смерти. Грили и Пророка обезоружили и связали по рукам и ногам; но канадца, по какой-то не вполне понятной причине, не связали; у него только отобрали ружье, но оставили ему охотничий нож (который дикари, вероятно, не заметили, ибо он носил его в футляре, прикрепленном к краге) и вообще обращались с ним совершенно иначе, чем с остальными. Это и дало им всем возможность спастись.

Когда их схватили, было, вероятно, часов девять вечера. Луна ярко светила, но так как погода для этого времени года была необычно прохладной, индейцы зажгли два больших костра, на достаточном расстоянии от загона, чтобы не пугать антилоп, которые продолжали туда входить. На этих кострах они жарили дичь, когда охотники неожиданно наткнулись на них, выйдя из-за деревьев. Грили и Пророка, обезоруженных и связанных крепкими ремнями из бизоньей кожи, бросили под деревом, неподалеку от огня; а канадцу, под охраной двух дикарей, позволили сесть у одного из костров, в то время как остальные индейцы собрались вокруг другого, большего. Время тянулось медленно, и охотники ежеминутно ожидали смерти; ремни были затянуты так туго, что причиняли связанным нестерпимые муки. Канадец пытался заговорить со своей охраной, в надежде ее подкупить и освободиться, но его не понимали. Около полуночи у большого костра произошло смятение из-за того, что несколько крупных антилоп ринулось на огонь. Животные прорвались через глиняную стену загона и, обезумев от страха, бросились на свет костра, как это делают ночью насекомые. Должно быть, саони не ожидали ничего подобного от этих, обычно робких, животных, ибо они сильно испугались; а когда, через минуту после первых, на них понеслось все пленное стадо, испуг перешел в панику. Охотники рассказали, что творилось нечто необычайное. Животные совершенно обезумели; по словам Грили (отнюдь не склонного к преувеличениям), их безудержный, стремительный бег сквозь пламя и через толпу испуганных дикарей представлял не только удивительное, но и жуткое зрелище. Они сметали все на своем пути; проскочив сквозь большой костер, они тут же ринулись на малый, расшвыривая горящие головешки; потом, ошеломленные, снова повернули к большому костру и так несколько раз, пока костры не стали гаснуть, а тогда они, одно за другим, вихрем умчались в лес.

В этой сумасшедшей свалке многие индейцы оказались повалены на землю, а некоторые наверняка тяжело, если не смертельно, ранены острыми копытами скачущих антилоп. Иные плашмя легли на землю и тем спаслись. Пророк и Грили, находившиеся далеко от огня, были в безопасности. Канадец сразу же свалился под ударами копыт, на несколько минут лишившими его сознания. Очнулся он почти в полной темноте, ибо луна скрылась за плотной грозовой тучей, а костры почти погасли, не считая разметанных там и сям головешек. Индейцев рядом с ним не было, и он, мгновенно решив бежать, добрался, как сумел, до дерева, под которым лежали его товарищи. Их путы были быстро разрезаны, и все трое, что было сил, побежали к реке, не думая о ружьях и о чем-либо ином кроме спасения. Пробежав несколько миль и убедившись, что за ними никто не гонится, они замедлили бег и остановились у ручья напиться. Здесь-то они и обнаружили антилопу, которую, как я уже говорил, доставили к лодкам. Бедное животное лежало на берегу ручья, тяжело дыша и не в силах двинуться. У него была сломана нога и обгорело все тело. Это несомненно было одно из тех, кому они были обязаны своим спасением. Если бы имелась хоть какая-нибудь надежда на то, что оно может оправиться, охотники из благодарности пощадили бы его; но оно было тяжело покалечено, и они прикончили его и принесли нам, а мы отлично позавтракали на следующее утро его мясом.

12, 13, 14 и 15 апреля. Все эти четыре дня мы плыли без каких-либо происшествий. Днем стояла отличная погода, но ночи и утренние зори были очень холодные, с заморозками. Дичи было много. Торнтон все еще хворал, и его болезнь несказанно тревожила и огорчала меня. Мне очень недоставало его общества; я убедился, что он был почти единственным членом экспедиции, которому я мог вполне довериться. Этим я хочу сказать только, что он был почти единственным, с которым я мог или хотел делиться всеми своими дерзкими надеждами и фантастическими планами, – но это не значит, что среди нас был кто-либо, не заслуживавший доверия. Напротив, все мы стали точно братья, и у нас ни разу не было сколько-нибудь серьезных разногласий. Всех нас связывала общая цель, а вернее сказать, мы оказались путешественниками без особых целей – кроме удовольствия. Что думали канадцы, я не сумел бы сказать с уверенностью. Они, разумеется, много толковали о выгодах нашего предприятия и особенно о своей предполагаемой доле в добыче; и все же мне кажется, что они не слишком были ею озабочены, ибо это были самые простодушные и безусловно самые услужливые парни на свете. Что до остальных членов нашего экипажа, то я нисколько не сомневаюсь, что о денежной выгоде от экспедиции они помышляли меньше всего. За время пути не раз явственно обнаружилось чувство, которое, в той или иной степени, овладело каждым из нас. Вещи, которые в городах считались бы наиболее важными, здесь расценивались как нечто, не стоящее серьезного обсуждения, и достаточно было пустячного предлога, чтобы их отодвинули на задний план или вовсе забыли. Люди, проделавшие не одну тысячу миль по пустынной местности, где их подстерегали величайшие опасности, и терпевшие самые страшные лишения якобы для того, чтобы добыть пушнину, редко давали себе труд сохранить добытое и без сожаления готовы были покинуть целый тайник, полный отборных бобровых шкур, ради удовольствия проплыть по какой-нибудь романтической реке или проникнуть в опасную скалистую пещеру в поисках минералов, о ценности которых они ничего не знали и которые при первом же случае тоже бросали как ненужный балласт.

В этом я был сердцем с ними; и должен сказать, что, чем дальше мы плыли, тем меньше я интересовался главной задачей экспедиции и тем больше был готов свернуть с пути ради праздной забавы – если только это слово правильно выражает глубокое и сильное волнение, с каким я созерцал чудеса и величавую красоту этих первозданных мест. Не успевал Я осмотреть одну местность, как меня охватывало непреодолимое желание идти дальше и исследовать другую. Однако я пока еще чувствовал себя чересчур близко к человеческому жилью, чтобы это вполне удовлетворяло мою пламенную страсть к Природе и к неизведанному. Я не мог не знать, что какие-то цивилизованные люди, пусть немногие, успели опередить меня; что чьи-то глаза прежде моих зачарованно глядели на окружающий ландшафт. Если б не эта неотвязная мысль, я, конечно, чаще задерживался бы и уходил в сторону, чтобы осмотреть местность, прилегающую к реке, а то и проникнуть дальше в глубь края, лежавшего к северу и к югу от нашего пути. Но мне не терпелось плыть дальше – попасть, если возможно, за крайние пределы цивилизованного мира – взглянуть, если удастся, на исполинские горы, о существовании которых мы знали только из сбивчивых рассказов индейцев. Этих конечных целей и надежд я не поверял вполне никому, кроме Торнтона. Он поддерживал мои самые фантастические планы и полностью разделял владевшее мною романтическое настроение. Поэтому я так сокрушался о его болезни. А ему день ото дня становилось хуже, к мы не в силах были ему помочь.

16 апреля. Сегодня лил холодный дождь и дул сильный ветер, вынудивший нас простоять на якоре всю первую половину дня. В четыре часа пополудни мы тронулись в путь и к ночи прошли пять миль. Торнтону стало значительно хуже.

17 и 18 апреля. Оба дня стояла неприятная сырая погода, все с тем же холодным северным ветром. На реке нам часто встречались крупные льдины, а сама река сильно вздулась и помутнела. Нам приходилось трудно, и продвигались мы медленно. Торнтон, казалось, был при смерти, и я решил остановиться на первом же удобном месте, чтобы выждать исхода его болезни. Поэтому в полдень мы ввели лодки в широкий приток, впадавший в реку с юга, и расположились лагерем на его берегу.

25 апреля. Здесь мы оставались до сегодняшнего утра, когда, к общей нашей великой радости, Торнтону стало настолько лучше, что можно было продолжать путь. Наступила отличная погода, и мы весело шли красивейшими местами, не встречая ни одного индейца и никаких особых приключений, вплоть до последнего дня апреля, когда мы достигли страны манданов, вернее, манданов, миннетари и анахауэев; ибо все эти три племени живут рядом, в пяти селениях. Еще не так давно у манданов было девять селений, примерно в восьмидесяти милях ниже по реке; развалины их мы миновали, не зная, что это такое – семь к западу и два к востоку от реки; но оспа и старые враги, сиу, сильно уменьшили их численность; оставшаяся горсточка поселилась на нынешнем месте.[40] Манданы встретили нас весьма дружелюбно, и мы пробыли вблизи них три дня, которые употребили на починку пироги и другого снаряжения. Мы достали у них изрядный запас сушеной кукурузы разных сортов, которую дикари хранят зимой в ямах возле своих вигвамов. Пока мы гостили у манданов, нас навестил вождь племени миннетари, по имени Ваукерасса, который был очень учтив и оказал нам немалые услуги. Сына этого вождя мы уговорили сопровождать нас до развилки в качестве переводчика. Мы преподнесли отцу несколько подарков, которыми он остался весьма доволен.[41] Первого мая мы простились с майданами и двинулись дальше.

1 мая. Погода стояла теплая, и местность становилась все красивее, ибо все вокруг зеленело. Листья на канадском тополе уже достигли величины пятишиллинговой монеты, и многие цветы распустились. Здесь начинаются более обширные, чем прежде, низины, густо заросшие лесом. Много канадского тополя и обычной, а также красной ивы, и изобилие розовых кустов. За приречной низиной тянулась сплошная огромная безлесная равнина. Почва была необычайно плодородна. Дичи было больше, чем где-либо до тех пор. Впереди нас по обоим берегам шло по охотнику, и сегодня они принесли лося, козла, пять бобров и множество ржанок. Бобры совсем не пугливы и легко ловятся. В качестве пищи мясо этого животного – настоящее bonne bouche[42], в особенности хвост, несколько клейкий, наподобие плавников палтуса. Одного бобрового хвоста достаточно, чтобы сытно накормить трех человек. К ночи мы успели пройти двадцать миль.

2 мая. Утром дул отличный попутный ветер, так что до полудня мы шли под парусами, но затем он уж слишком усилился, и мы остановились до конца дня. Охотники вышли на промысел и вскоре вернулись с огромным лосем, которого Нептун свалил после долгой погони, ибо он был лишь слегка ранен крупной дробью. Он имел шесть футов в вышину. В сумерках добыли еще антилопу. Завидя наших людей, она помчалась, как стрела, но вскоре остановилась и вернулась, видимо, из любопытства, а потом снова поскакала. Это повторялось несколько раз, причем она подходила все ближе, пока не приблизилась на расстояние ружейного выстрела, и тут Пророк ее подстрелил. Она оказалась тощей и к тому же котной. При всей их необычайной быстроте, эти животные плохо плавают и часто, пытаясь переправиться через реку, становятся добычей волков. За сегодняшний день мы прошли двенадцать миль.

3 мая Утром шли очень быстро и к вечеру успели сделать не менее тридцати миль. Дичи по-прежнему много. Вдоль берега лежало множество трупов бизонов, которых пожирали волки.

При нашем приближении они неизменно убегали. Мы не знали, чем объяснить гибель бизонов, но, спустя несколько недель, загадка разъяснилась. Добравшись до места, где берега обрывисты, а вода под ними глубока, мы увидели большое стадо плывущих бизонов и остановились, чтобы их наблюдать. Они спускались наискось по течению и, очевидно, вошли в реку из ущелья в полумиле выше, где берег отлого спускался к воде. Доплыв до западного берега, они не смогли взобраться по обрыву, а вода была там слишком глубока, чтобы они могли стоять. После тщетных попыток удержаться на крутом и скользком глинистом склоне, они повернули и поплыли к другому берегу, где их встретила та же неприступная круча и где повторились те же напрасные попытки выбраться на сушу. Они повернули в другой раз, в третий, в четвертый и в пятый – подплывая к берегу почти в том же самом месте. Вместо того чтобы дать течению снести себя к более удобному берегу (всего на какую-нибудь четверть мили ниже), они старались удержаться на одном месте и для этого плыли под острым углом к течению, прилагая огромные усилия, чтобы их не снесло. После пятой попытки бедные животные были так измучены, что явно не могли дольше держаться. Они отчаянно бились, пытаясь выбраться на берег; одному или двум это почти удалось, как вдруг, к большому нашему огорчению (ибо мы не могли без сострадания наблюдать их мужественные усилия), земля над ними поползла и засыпала нескольких животных, а берег не стал от этого удобнее для подъема. Тут остальные издали жалобное мычание, вернее, стон, исполненный такой муки и отчаяния, какие невозможно себе вообразить; забыть его я никогда не смогу. Некоторые попытались еще раз переплыть реку, несколько минут бились в волнах и утонули, окрасив воду кровью, хлынувшей из их ноздрей в момент агонии. Большая же часть, испустив стон, апатично покорилась своей участи, перевернулась на спину и пошла ко дну. Так утонуло все стадо; ни одно животное не спаслось. Спустя полчаса река выбросила их трупы неподалеку, на низкий берег, куда они так легко могли бы добраться, если б не их тупое упрямство.

4 мая Погода стоит превосходная, и мы с помощью теплого южного ветра прошли до вечера двадцать пять миль. Торнтон настолько оправился, что помогал вести лодки. Под вечер он пошел со мной в прерию на западном берегу, где мы увидели множество ранних весенних цветов, какие не встречаются в населенных местах. Многие из них были удивительно красивы и ароматны. Попадалась нам и разнообразная дичь, но мы по ней не стреляли, будучи уверены, что наши охотники и без того принесут больше, чем мы сможем съесть; а бесцельного истребления живых существ я не одобряю. На обратном пути нам повстречались два индейца из племени ассинибойн, которые шли за нами до самых лодок. Они не выказывали никакого недоверия, напротив, шли с нами открыто и смело; поэтому мы очень удивились, когда они, дойдя до пироги на расстояние брошенного камня, неожиданно повернули и со всех ног побежали в прерию. Отбежав довольно далеко, они взошли на холмик, с которого виден берег реки. Здесь они легли на живот и, опершись подбородком на руки, уставились на нас с величайшим изумлением. В подзорную трубу я мог рассмотреть их лица, выражавшие изумление и испуг. Так они смотрели на нас долго. Потом, повинуясь какому-то внезапному побуждению, поспешно поднялись и бегом удалились в том направлении, откуда пришли.

5 мая. Когда мы рано утром собирались в путь, большая группа ассинибойнов внезапно бросилась к нашим лодкам и, прежде чем мы успели оказать сопротивление, захватила пирогу. В ней в то время находился только Жюль, который спасся, прыгнув в воду, а затем влез в большую лодку, уже готовую отплыть. Индейцев привели те двое, что посетили нас накануне; они, должно быть, подкрались совершенно неслышно, ибо у нас, как обычно, были выставлены часовые, но даже Нептун не дал знать о приближении чужих.

Мы готовились открыть по врагу огонь, когда Мискуош (наш новый переводчик – сын Ваукерассы) объяснил нам, что ассинибойны явились как друзья и сейчас выражают это знаками. Мы считали, что разбойничий захват лодки – отнюдь не наилучший способ выказывать дружбу, но готовы были выслушать этих людей и велели Мискуошу спросить их, почему они так поступили. Они ответили заверениями в уважении; и мы в конце концов выяснили, что у них нет никаких дурных намерений, а только жгучее любопытство, которое они просят нас удовлетворить. Оказывается, те два индейца, которые накануне так удивили нас своим странным поведением, были поражены чернотой нашего негра Тоби. Они никогда не видели и даже не слыхали о чернокожих, и надо признать, что их изумление не было лишено оснований. К тому же Тоби был преуродливым старым джентльменом со всеми характерными чертами своей расы – толстыми губами, огромными выкаченными белками, приплюснутым носом, большими ушами, огромной шапкой волос, выпяченным животом и кривыми ногами. Рассказав о нем своим соотечественникам, оба индейца не встретили доверия и рисковали навсегда прослыть лгунами и обманщиками; тогда, чтобы доказать правдивость своего рассказа, они взялись привести к лодкам все селение. Внезапное нападение, как видно, было просто следствием нетерпения ассинибойнов, все еще сомневавшихся, ибо они не проявили после этого ни малейшей враждебности и вернули нам пирогу, как только мы обещали дать им вволю рассмотреть старого Тоби. Последний всем этим очень забавлялся и тотчас сошел на берег, in naturalibus[43], дабы любознательные туземцы могли ознакомиться с ним во всех подробностях. Их удивление было велико, а удовлетворение – полное. Сперва они не верили своим глазам, плевали на палец и терли кожу негра, чтобы убедиться, что она не окрашена. Шерстистая голова вызвала одобрительные возгласы, особенное же восхищение возбудили кривые ноги. А когда наш безобразный приятель исполнил джигу, восторг достиг апогея, восхищению не было предела. Будь у Тоби хоть капля честолюбия, он мог бы немедленно сделать карьеру и взойти на трон ассинибойнов под именем короля Тоби Первого. Это происшествие задержало нас почти до вечера. Обменявшись с туземцами приветствиями и подарками, мы приняли предложение шестерых из них помочь нам грести первые пять миль, что было весьма кстати и за что мы высказали признательность Тоби. Тем не менее за день мы прошли всего двенадцать миль и остановились на ночлег на красивейшем острове, который надолго нам запомнился благодаря добытой там вкусной рыбе и дичи. В этом прелестном местечке мы провели два дня, угощаясь, веселясь, не заботясь о завтрашнем дне и обращая очень мало внимания на резвившихся вокруг нас многочисленных бобров. На этом острове мы без труда добыли бы сотню и даже две шкур. А мы добыли их всего двадцать. Остров расположен в устье довольно большой реки, текущей с юга, там, где Миссури поворачивает на запад. Это примерно 48-я широта.

8 мая. Продолжали путь при благоприятном ветре и хорошей погоде и, сделав миль двадцать пять, достигли большой реки, впадающей в Миссури с севера. Однако при впадении она очень узка, не шире дюжины ярдов, и совершенно занесена илом. Немного выше она очень красива, имеет в ширину ярдов семьдесят-восемьдесят, очень глубока и течет по живописной долине, изобилующей дичью. Наш новый проводник сообщил нам ее название, но я его не записал[44]. Здесь Роберт Грили подстрелил несколько гусей, которые строят гнезда на деревьях.

9 мая. Поодаль от берегов почва во многих местах покрыта белым налетом, оказавшимся солью. Мы прошли всего пятнадцать миль из-за различных мелких неполадок, а ночь провели на берегу, в зарослях канадского тополя и кроличьих ягод.

http://www.computerra.ru/105761/

[Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 27 августа 2014

Крупнейший американский ВУЗ – Политехнический Университет Южной Флориды – недавно переехал в обновленное здание по проекту архитектора Сантьяго Калатрава (построено в форме гигантского паука) и [открыл](http://www.businessinsider.com/r-library-without-books-debuts-at-floridas-newest-college-2014-8#ixzz3BRFuTeYM) библиотеку, в которой полностью отсутствуют бумажные книги.


Читальные залы библиотеки выполнены в минималистском стиле и больше похожи на залы ожидания в аэропортах. Повсюду расположены удобные рабочие места, где посетители смогут устроиться с планшетом или ноутбуком – устройством, необходимым для доступа к архивам библиотеки, насчитывающей 135 тысяч электронных экземпляров.


На устройство библиотеки университет потратил 60 тысяч долларов. Для студентов книги полностью доступны для скачивания и копирования. Желающие поработать с отдельными фрагментами могут воспользоваться многочисленными принтерами в читальных залах и распечатать все, что их интересует. Кроме того, любую книгу можно купить за счет университета – для этого учащемуся достаточно выбрать нужный экземпляр через специальный интерфейс.

http://www.computerra.ru/105772/

[Инновации](http://www.computerra.ru/innovations/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 27 августа 2014

В последнее время фитнес-трекеры стали крайне популярными гаджетами. Выполненные в виде браслета, часов или вшитые непосредственно в спортивную одежду и обувь они постоянно измеряют количественные характеристики вашего состояния здоровья. Модели попроще определяют только пульс и реагируют на ускорение, более совершенные считают пройденную дистанцию, а также фиксируют все движения, пытаясь затем оценить качество тренировок и сна. Молодая компания FIXD Automotive решила [создать](http://mashable.com/2014/08/26/car-sensor-tracker/) первый фитнес-трекер, который подобным образом мог бы оценивать состояние автомобиля и прогнозировать различные неисправности, заранее давая советы по их профилактике.

Сенсорный блок под названием FIXD – миниатюрное устройство, которое подключается к диагностическому порту OBD-II, обычно расположенному слева под рулевой колонкой. Его можно найти в большинстве машин американского производства, выпущенных после 1996 года. В соответствии со стандартом SAE J1979 модуль FIXD периодически отправляет серии диагностических запросов и передаёт их результат по Bluetooth на смартфон, где они обрабатываются соответствующим мобильным приложением.


FIXD -- диагностический модуль с прямым подключением к порту OBD-II (фото: fixdapp.com).

Основной режим – фоновое считывание текущих параметров работы основных систем автомобиля, диагностика которых возможна на ходу. Также FIXD может запрашивать и обрабатывать сохранённые коды неисправностей, калибровочные данные и выполнять отложенные тесты.
Автором идеи стала Рейчел Форд (Rachel Ford) – специалист в области биомедицинской инженерии из Джорджии. «Как и люди, автомобили иногда «болеют», а единственный способ сказать нам об этом – выполнить диагностику, – комментирует Рейчел. – Наша команда уверена, что должен быть лучший способ оценивать здоровье автомобиля».

Сооснователь компании Джон Гаттузо (John Gattuso) поясняет, что поскольку FIXD получает питание непосредственно от аккумулятора автомобиля, ему не требуется собственный источник энергии. По образованию Джон – инженер-механик. Последние четыре года он работал в гоночном клубе Wreck Racing, где требовалось разрабатывать оригинальные технические решения при строго ограниченном бюджете. Идея Рейчел пришлась ему по душе, и для её воплощения они начали кампанию по сбору средств.

Со временем в команду пришли ещё два человека: программист Рикин и промышленный дизайнер Кевин. Вместе они написали прошивку FIXD и первую версию мобильного приложения. Оно выполнено в классическом стиле, где на главном экране отображается вывод об общем состоянии автомобиля, а на дополнительных экранах показана статистика и различные индикаторы.


Мобильное приложение FIXD -- главный экран (изображение: mashable.com).

Среди них есть индикаторы состояния фильтров, масла, топливной смеси и температуры двигателя. На отдельной вкладке показывается расчётная степень износа АКБ и механических узлов, готовность подушек безопасности, давление в шинах и другие параметры, если автомобиль оборудован соответствующими датчиками.


Прогноз необходимости техобслуживания (изображение: kickstarter.com).

В целом FIXD – это гибрид бортового компьютера и диагностической платы с удалённым доступом. Его самая важная отличительная черта заключается в способности предсказать время и характер очередной поломки по анализу накопленных данных.

Пока компания использует в расчётах для каждого узла заявленные характеристики завода изготовителя. В будущем планируется собрать статистику всех пользователей на одном сервере и обновить прошивку FIXD с учётом реально собранных данных.

Сейчас первая версия показывает, через сколько миль (или километров) пробега ожидается возникновение какой-либо проблемы и к чему она в итоге приведёт, если водитель проигнорирует предупреждение. Более того, приложение оценивает приблизительную стоимость ремонта и его целесообразность на данном этапе.

Приложение FIXD умеет обмениваться данными через интернет в автоматическом режиме, так что с одного смартфона можно контролировать состояние нескольких автомобилей – например, членов семьи или сотрудников фирмы.


FIXD -- контроль состояния нескольких автомобилей с одного смартфона (изображение: fixdapp.com).

Как и любой гаджет, FIXD усложняет работу автомобильной электроники, что в определённых ситуациях может привести к проблемам с безопасностью. «Это правда, что через диагностический порт можно взломать защитные системы и угнать автомобиль, но использовать для этих целей наш модуль будет сложно, – поясняет Джон Гаттузо. – Потребуется подключиться к нему по беспроводному каналу. Для этого надо стоять с ноутбуком в нескольких метрах, а затем каким-то образом изменить прошивку и запустить сторонний код, который отправит команды системе зажигания в обход блока сигнализации. Считаю, что это крайне трудно, хотя и принципиально возможно. С другой стороны – ни одна система не обладает полной защитой».


Типичное расположение диагностического порта OBDII (фото: alert5gps.com).

По словам разработчиков, уровень криптографической защиты при беспроводной передаче данных сравним с таковым в платёжных системах. Если же кто-то перехватит диагностические данные по каналу Bluetooth и всё-таки сможет их расшифровать, то даже тогда вряд ли найдёт способ использовать их во вред владельцу.

Поначалу мобильное приложение FIXD будет работать только в ОС Android. Выпуск версии для iOS есть в планах компании, но команда разработчиков не уверена в его скором релизе. Массу проблем создают жёсткие ограничения со стороны операционной системы и политика самой Apple.

К настоящему времени проект собрал на Kickstarter чуть больше $4000 из необходимых тридцати. Пока ещё действует ограниченное предложение, в рамках которого можно оформить предзаказ на устройство за $40. Затем предварительная цена вырастет до $50. Прежде чем вносить пожертвование, разработчики просят убедиться в том, что выбранная машина оснащена диагностическим портом OBD-II. Если в этом есть какие-то сомнения, то можно отправить им письмо, указав модель автомобиля и год его выпуска. Команда честно предупреждает о возможных задержках начала производства. Если всё пойдёт по плану, то первые партии FIXD начнут рассылать в апреле следующего года.

10 мая. Сегодня холодно и дует сильный ветер, правда попутный. Прошли немало. Холмы имеют здесь резкие зубчатые очертания с обнаженной скалистой породой; некоторые очень высоки и, по-видимому, размыты водой. Мы подобрали несколько окаменевших щепок и костей; повсюду разбросан уголь. Река становится очень извилистой.

11 мая. Почти весь день были задержки из-за дождя и порывистого ветра. К вечеру разъяснилось и подул попутный ветер; пользуясь им, мы успели до ночлега пройти десять миль. Поймали несколько жирных бобров, а на берегу подстрелили волка. Он, как видно, отбился от большой стаи, которая рыскала вокруг нас.

12 мая. Пройдя десять миль, причалили к небольшому обрывистому островку, чтобы починить кое-что из нашего снаряжения. Когда мы уже готовились плыть дальше, один из канадцев, который шел впереди всех и опередил нас на несколько ярдов, внезапно с громким воплем исчез из виду. Мы немедленно подбежали туда и от души посмеялись, обнаружив, что он всего лишь упал в пустой cache[45], откуда мы быстро его извлекли. Впрочем, если бы он был один, неизвестно, как бы он выбрался. Мы тщательно осмотрели тайник, но нашли там только несколько пустых бутылок; не было ничего, что помогло бы определить, кто прятал там имущество: французы, англичане или американцы; а нам хотелось это знать.

13 мая Добрались до слияния Миссури с Йеллоустон, пройдя за день двадцать пять миль. Здесь Мискуош простился с нами и отправился домой.


Глава VI

За последние два-три дня местность показалась нам унылой в сравнении с той, которая уже сделалась нам привычна. Она стала в общем более ровной; лес растет лишь вдоль самого берега, а вдали его почти или совсем нет. Когда появлялись холмы, мы замечали признаки угольных залежей, а в одном месте был мощный пласт битума, изменявший цвет воды на протяжении нескольких сот ярдов. Течение стало медленнее, а вода – прозрачнее; утесы и мели встречаются реже, хотя обходить их все так же трудно. Непрерывно лил дождь, и на берегах стало так скользко, что идти бечевой было почти невозможно. Воздух сделался неприятно холодным, а поднимаясь на невысокие прибрежные холмы, мы видели в расселинах немало снеге. Справа вдалеке виднелось несколько индейских стойбищ, по-видимому временных и недавно покинутых. В этих местах не видно постоянных поселений; это, должно быть, излюбленные охотничьи угодья соседних племен – что подтверждают и многочисленные встречавшиеся нам следы охоты. Племя миссурийских миннетари, как известно, добирается в поисках дичи до большой развилки на южном берегу; а ассинибойны подымаются еще выше по течению. Мискуош сообщил нам, что дальше и до самых Скалистых Гор мы не встретим вигвамов, кроме вигвамов тех миннетари, которые живут на низком, то есть южном берегу Саскачевана.

Дичи здесь великое множество и самой разнообразной: лоси, бизоны, толстороги, мазамы, медведи, лисы, бобры и т. д. и т. д. и бесчисленное количество диких птиц. Рыбы также очень много. Ширина реки часто меняется – от двухсот пятидесяти ярдов до таких мест, где течение бежит между утесов, разделенных всего какой-нибудь сотнею футов. Поверхность этих скал большею частью представляет собой желтоватую каменную породу с примесью обгорелой земли, пемзы и минеральных солей. В одном месте ландшафт разительно меняется; холмы по обе стороны отступают далеко от реки, а на ней появляется множество красивых мелких островков, заросших канадским тополем. Низина, видимо, очень плодородна; к северу она расширяется, образуя три большие долины. Здесь, как видно, находится крайняя северная оконечность горной цепи, через которую так долго течет Миссури и которую туземцы называют Черными Холмами. Переход от горной местности к равнинной заметен по воздуху, который здесь сух и чист; настолько, что это было заметно по швам наших лодок и немногим математическим инструментам.

На самом подходе к развилкам начался сильный дождь, а на реке то и дело попадались препятствия, отнимавшие много сил. Местами берег был такой скользкий, а глинистая почва так размякла, что приходилось идти босиком, ибо в мокасинах нельзя было удержаться. На берегу было много луж стоячей воды, которые мы переходили вброд, погружаясь иной раз по грудь. А потом приходилось пробираться среди огромных мелей и острой кремневой гальки, как видно, образовавшихся из обломков утесов, упавших en masse[46]. Иногда попадался глубокий овраг или ущелье, которое мы одолевали с величайшим трудом; однажды, когда мы протаскивали мимо такого ущелья большую лодку, веревка (старая и истертая) не выдержала, и лодку снесло течением на скалистый выступ посредине реки, где было так глубоко, что снять ее оттуда удалось лишь с помощью пироги, а это заняло целых шесть часов.

Как-то нам встретилась с южной стороны высокая черная стена, возвышавшаяся над всеми прочими утесами и тянувшаяся примерно на четверть мили; потом пошла открытая равнина, а мили через три – снова такая же стена, с той же стороны, но из светлой породы, высотою не менее двухсот футов; дальше – снова равнина или долина и вновь причудливого вида стена, на этот раз с северной стороны, высотою не менее двухсот пятидесяти футов, а толщиной примерно футов в двенадцать, весьма похожая на искусственное сооружение. Эти утесы, отвесно встающие из воды, выглядят весьма необычно. Последний состоит из очень мягкого белого песчаника, на котором вода легко оставляет следы. Вверху его проходит некое подобие фриза или карниза, образованного несколькими тонкими горизонтальными прослойками твердого белого камня, не поддающегося действию дождей. Над ними лежит слой темной, жирной почвы, отступающей от берега примерно на милю, а там вздымаются новые отвесные утесы, пятисот и более футов высотою. Поверхность этих удивительных утесов естественно исчерчена множеством борозд, проделанных в мягкой породе дождями, так что богатое воображение легко может увидеть в них гигантские памятники, воздвигнутые человеком и исписанные иероглифами. Иногда встречаются ниши (подобные тем, куда ставят в храмах статуи), образованные выпадением больших кусков песчаника; местами виднеются как бы лестницы и длинные коридоры – там, где случайные трещины в твердом каменном карнизе позволили дождям равномерно вымывать более мягкую породу, лежащую ниже. Мы плыли мимо этих необыкновенных скал при ярком свете луны, и я никогда не забуду, как они возбуждали мое воображение. То были настоящие волшебные замки (такие я видел во сне), а щебетание бесчисленных ласточек, гнездившихся в отверстиях, которые изрешетили всю скалу, немало способствовало такой иллюзии. Рядом с этими стенами иногда тянутся более низкие, от двадцати до ста футов высотою, а в толщину от одного до пятнадцати, тоже отвесные и очень правильной формы. Они образованы черноватыми камнями, по-видимому, из суглинка, песка и кварца, совершенно симметричной формы, хотя и разных размеров. Чаще всего квадратные, иногда удлиненные (но неизменно прямоугольные), они лежат один над другим так правильно, точно их клал смертный каменщик; каждый верхний камень прикрывает и скрепляет стык двух нижних, совсем как кирпичная кладка. Иногда эти удивительные сооружения тянутся параллельно, бывает, что по четыре в ряд; иногда они отступают от реки и теряются среди холмов; иногда пересекаются под прямым углом, как бы огораживая большие искусственные сады, а растительность внутри этих стен такова, что часто усиливает это впечатление. Где стены всего тоньше, там кладка помельче, и наоборот. Ландшафт этой части бассейна Миссури мы сочли самым удивительным, если не самым прекрасным из всего нами виденного. Он оставил у меня впечатление чего-то нового, своеобразного и незабываемого.

Прежде чем достичь развилки, мы добрались до крупного острова на северном берегу; в расстоянии мили с четвертью от него, на южном берегу, лежит низина, густо заросшая отличным лесом. Дальше пошли мелкие островки, и к каждому из них мы на несколько минут приставали. Затем мы миновали с северной стороны совершенно черный утес и два островка, где не было ничего примечательного. Еще через несколько миль встретился довольно большой остров у оконечности скалистого мыса и два других, поменьше. Все они покрыты лесом. В ночь на 13 мая Мискуош указал нам устье большой реки, которая в европейских поселениях известна под названием Йеллоустон, а у индейцев зовется Аматеаза.[47] Мы разбили лагерь на южном берегу, на красивой равнине, поросшей канадским тополем.

14 мая. Все рано проснулись и поднялись, ибо мы достигли весьма важного пункта, и прежде чем идти дальше, надо было убедиться, по которому из двух больших рукавов, находившихся перед нами, будет лучше плыть. Большинство хотело плыть вверх по одному из них, сколько будет возможно, чтобы достичь Скалистых Гор, где, быть может, удалось бы отыскать верховье большой реки Ареган, о которой все индейцы, с какими мы беседовали, говорили, что она течет в великий Тихий Океан. Я также стремился туда, ибо там моему воображению рисовался целый мир волнующих приключений; однако я предвидел множество трудностей, которые нам неминуемо встретятся, если мы попытаемся это сделать, располагая столь скудными сведениями о крае, который предстоит пройти, и о населяющих его туземцах; о них мы знали только, что это – наиболее свирепые из северо-американских индейцев. Я боялся также, что мы попадем не на тот рукав и окажемся в лабиринте затруднений, от которых люди могут пасть духом. Впрочем, эти мысли недолго меня тревожили, и я немедля принялся исследовать близлежащую местность; нескольких человек я послал по берегу каждого из рукавов, чтобы выяснить, какой из них полноводнее, а сам, вместе с Торнтоном и Джоном Грили, начал восхождение на возвышенность, расположенную на развилке, откуда должен был открыться вид на всю окрестность. Мы увидели тянувшуюся во всех направлениях огромную равнину, где волновалась под ветром густая трава и кишели бесчисленные стада бизонов и стаи волков, а порой попадались антилопы. На юге долину пересекала цепь высоких снежных гор, которая шла с юго-востока к северо-западу и там резко обрывалась. За нею виднелся еще более высокий хребет, на северо-западе уходивший за горизонт. Оба рукава реки представляли волшебное зрелище, убегая вдаль подобно двум длинным змеям и постепенно утончаясь, чтобы затеряться в туманной дали двумя серебряными нитями. Однако по их направлению мы не могли установить, куда они в конце концов текут, и сошли вниз в полной растерянности.

Осмотр обоих рукавов вблизи мало что прибавил. Северный оказался глубже, зато южный был шире, а по количеству воды они мало разнились. Первый был окрашен, как и вся Миссури, а русло второго было устлано гравием, что свойственно обычно рекам, которые текут с гор. Наконец мы избрали для продолжения нашего пути северный рукав, как более удобный, но он так быстро становился мельче, что через несколько дней мы не смогли пользоваться большой лодкой. Мы сделали трехдневную остановку и за это время добыли много отличных шкур, а потом сложили их, вместе со всеми запасами, в хорошо устроенном cache на маленьком островке, в какой-нибудь миле ниже слияния рек. Мы запасли также много дичины, особенно оленины, и несколько ножек засолили и закоптили впрок. Поблизости оказалась в изобилии опунция, а в низинах и оврагах много аронии. Много было также белой и красной смородины (еще неспелой) и крыжовника. На шиповнике уже появились бесчисленные бутоны. Мы снялись с лагеря утром, в отличном настроении.[48]

18 мая. День был погожий, и мы бодро двигались вперед, несмотря на постоянные препятствия в виде мелей и выступов, которыми изобиловала река. Люди все как один были полны веселой решимости идти дальше и только и говорили, что о Скалистых Горах. Оставив наши шкуры, мы значительно облегчили лодки, и нам стало гораздо легче вести их против быстрого течения. Река была усеяна островами, и мы причаливали почти к каждому. К ночи мы достигли покинутой индейской стоянки подле обрыва с темной глинистой почвой. Нас очень тревожили гремучие змеи, а перед рассветом пошел сильный дождь.

19 мая. Мы не успели еще далеко продвинуться, как рукав сильно изменился; его то и дело преграждали песчаные мели или валы мелкого гравия, так что мы с величайшим трудом вели мимо них большую лодку. Два человека, посланных в разведку, доложили, что дальше русло становится шире и глубже, и это вновь придало нам мужества. Мы проделали десять миль и заночевали на одном из островков. На юге показалась необычная гора конической формы, целиком покрытая снегом.

20 мая. Русло стало лучше, и мы почти без препятствий прошли шестнадцать миль мимо своеобразной глинистой равнины, почти лишенной растительности. Ночь мы провели на большом острове, поросшем высокими деревьями, из которых многие были нам неизвестны. Здесь мы провели пять дней, так как пирога нуждалась в починке.

В эти дни произошел важный эпизод. Берега Миссури в здешних местах круты и состоят из особой голубой глины, которая после дождя становится чрезвычайно скользкой. От самой воды и дальше, примерно на сотню ярдов, берега образуют отвесные уступы, пересеченные в разных направлениях глубокими и узкими щелями, промытыми в очень давние времена действием воды с такой правильностью, что они похожи на искусственные каналы. При впадении в реку эти узкие ущелья выглядят очень своеобразно и с противоположного берега при свете луны представляются гигантскими колоннами, возвышающимися на берегу. С верхнего уступа весь спуск к реке кажется нагромождением мрачных развалин. Растительности не видно нигде.

Джон Грили, Пророк, переводчик Жюль и я однажды утром после завтрака отправились на верхний уступ южного берега, чтобы обозреть окрестность, а точнее, попытаться что-то увидеть. С большим трудом и многими предосторожностями мы достигли плоскогорья напротив нашей стоянки. Здешняя прерия отличается от обычной тем, что на много миль вглубь заросла канадским тополем, кустами роз, красной ивой и ивой широколистой; а почва тут зыбкая, местами болотистая, как обычно на низменностях; она состоит из черноватого суглинка, на треть из песка, и, если пригоршню ее бросить в воду, она растворяется точно сахар, с обильными пузырями. Кое-где мы заметили вкрапления соли, которую мы собрали и употребили в пищу.

Взобравшись на плоскогорье, мы сели отдохнуть, но тотчас же были потревожены громким рычанием, раздавшимся из густого подлеска прямо позади нас Мы в ужасе вскочили, ибо оставили ружья на острове, чтобы без помех карабкаться на утесы, и имели при себе только пистолеты и ножи. Едва мы успели обменяться несколькими словами, как из-за розовых кустов на нас бросились с разинутой пастью два огромных бурых медведя (первые, какие повстречались нам за все время). Эти животные внушают сильный страх индейцам, и немудрено, ибо это в самом деле страшилища, наделенные огромной силой, неукротимой свирепостью и поразительной живучестью. Убить их пулей почти невозможно, разве лишь прямо в мозг, а он у них защищен двумя крупными мускулами по бокам лба и выступом толстой лобной кости. Известны случаи, когда они жили по нескольку дней с полудюжиною пуль в легких и даже с тяжкими повреждениями сердца. Нам бурый медведь до тех пор не встречался ни разу, хотя часто попадались его следы в иле и на песке, а они бывали длиною почти в фут, не считая когтей, и восьми дюймов в ширину.

Что же нам было делать? Вступать в бой с таким оружием, как у нас, было бы безумием; и глупо было надеяться убежать в прерию; ибо, во-первых, медведи шли на нас именно оттуда, а во-вторых, уже вблизи утесов подлесок из шиповника, карликовой ивы и других был так густ, что мы не смогли бы пробраться; а если бы мы побежали вдоль реки, между этими зарослями и подножьем утеса, медведи мигом нас нагнали бы, ибо по болоту мы не смогли бы бежать, тогда как широкие, плоские лапы медведя ступали бы там легко. Как видно, эти мысли (которые дольше выразить словами) одновременно мелькнули у каждого из нас; ибо все мы сразу бросились к утесам, забыв об опасности, которая подстерегала нас и там.

Первый обрыв имел в вышину футов тридцать или сорок и был не слишком крут; глина была там смешана с верхним слоем почвы, так что мы без особого труда спустились на первую из террас, преследуемые разъяренными медведями. Когда мы туда добрались, для размышлений уже не было времени. Нам оставалось либо схватиться со злобными зверями тут же, на узком выступе, либо спускаться со следующего обрыва. Этот был почти отвесным, в глубину имел около семидесяти футов и почти весь был покрыт голубой глиной, намокшей от недавних дождей и скользкой, как стекло. Канадец, обезумев от страха, сразу кинулся к обрыву, соскользнул с него с огромной быстротой и, не удержавшись, покатился со следующего. Мы потеряли его из виду и, разумеется, решили, что он разбился, ибо не сомневались, что он будет скользить с откоса на откос, пока не упадет в реку с высоты более полутораста футов.

Если бы не пример Жюля, мы в нашей крайности, вероятнее всего, попытались бы спуститься; но то, что произошло с ним, заставило нас поколебаться, а звери тем временем догнали нас. Впервые в жизни я столкнулся так близко со свирепым диким зверем и не стыжусь признаться, что нервы мои не выдержали. Я был близок к обмороку, но громкий крик Грили, которого схватил первый из медведей, побудил меня к действию, и тут я ощутил свирепую радость битвы.

Один из зверей, достигнув узкого выступа, где мы стояли, кинулся на Грили, свалил его на землю и вонзил свои огромные зубы в пальто, которое тот, к счастью, надел из-за холодной погоды. Второй, скорее катясь, чем сбегая, с обрыва, так разбежался, что, достигнув нас, не смог остановиться, и половина его туловища повисла над пропастью; он качнулся в сторону, обе правые лапы его оказались в пустоте, а левыми он неуклюже удерживался. Находясь в этом положении, он ухватил Уормли зубами за пятку, и я на мгновение испугался, ибо тот, в ужасе вырываясь, невольно помогал медведю утвердиться на краю обрыва. Пока я стоял, оцепенев от ужаса и не в состоянии чем-либо помочь, башмак и мокасин Уормли остались в зубах у зверя, который полетел вниз, на следующий выступ, но там удержался благодаря своим огромным когтям. Тут как раз позвал на помощь Грили, и мы с Пророком бросились к нему. Мы оба разрядили пистолеты в голову медведя; и я уверен, что мой наверняка ее прострелил, так как я приставил пистолет к самому его уху. Однако он казался скорее рассерженным, чем раненым; и выстрел оказал лишь то действие, что он отпустил Грили (которому не успел причинить вреда) и пошел на нас. Теперь мы могли надеяться только на ножи, и даже отступление вниз, на следующий уступ, было для нас невозможно, ибо там находился второй зверь. Мы стали спиной к откосу и приготовились к смертельной схватке, не чая помощи от Грили (которого считали тяжело раненным), как вдруг раздался выстрел, и огромный зверь свалился у наших ног, когда мы уже ощущали у самого лица его горячее и зловонное дыхание. Наш избавитель, много раз за свою жизнь сражавшийся с медведем, выстрелил зверю в глаз и пробил мозг.

Взглянув вниз, мы увидели, что упавший туда второй медведь тщетно пытается добраться до нас – но мягкая глина оседала под его когтями, и он тяжело сползал вниз. Мы несколько раз выстрелили в него, не причинив, однако, вреда, и решили оставить его там в добычу воронам. Я не думаю, чтоб он сумел выбраться. А мы почти полмили медленно двигались вдоль выступа, на котором оказались, пока не нашли тропинку, выведшую нас наверх, в прерию, так что до лагеря мы добрались лишь поздней ночью. Жюль был уже там, живой, но весь в ушибах – настолько, что не сумел толком рассказать, что с ним случилось и где он оставил нас. При падении он задержался в одной из расселин третьего уступа и спустился по ней к берегу реки.


[1] - …нашего журнала – то есть «Бертонс джентлменс мэгезин», где публиковалась настоящая повесть.

[2] - Флора Северной Америки (лат.)

[3] - Описание американских дубов (франц.)

[4] - Мишо, Андре (1746—1802) – французский ботаник и путешественник. В 1785—1797 гг. путешествовал по Северной Америке, в результате чего появились его книги «Описание дубов Северной Америки» (1801) и «Флора Северной Америки» (1803).

[5] - Джефферсон, Томас (1743—1826) – президент США в 1801 – 1809 гг., содействовал исследованию западных районов Северной Америки и расширению территории США за счет этих земель. Так, в 1803 г. к США была присоединена Луизиана.

[6] - Льюис, Мериветер (1774—1809) – американский путешественник. В 1804—1806 гг. вместе со своим другом Вильямом Кларком совершил путешествие по индейской территории, отчет о котором напечатан в 1814 г.

[7] - Эннепен, Луи (1640—1710) – французский миссионер-иезуит, первым из европейцев посетивший в конце XVII в. районы Миннесоты и Иллинойса.

[8] - «Астория» – книга Вашингтона Ирвинга (1783—1859) «Астория, или Анекдоты одного предприятия по ту сторону Скалистых гор» (1836), оказала определенное воздействие на «Дневник Джулиуса Родмена». В январе 1837 г. в журнале «Сатерн литерери мессенджер» По напечатал рецензию на «Асторию».

[9] - Карвер, Джонатан (ок. 1725—1780) – американский путешественник. В 1778 г. в Лондоне под его именем вышла книга «Путешествия по индейской территории Северной Америки в 1766, 1767 и 1768 годах», авторство которой в дальнейшем оспаривалось.

[10] - Маккензи, Александр (ок. 1755—1820) – канадский путешественник, автор книги «Путешествия по реке Св. Лаврентия и через Северную Америку к Ледовитому и Тихому океанам» (1801).

[11] - Хирн, Самюэл (1745—1792) – английский путешественник, исследователь Канады.

[12] - Уитворт, Ричард – сведения о путешествии Уитворта с Карвером почерпнуты По из «Астории» Ирвинга (гл. 3).

[13] - Фробишер, Джозеф (1740—1810) – английский путешественник и купец.

[14] - Ледьярд, Джон (1751—1789) – американский путешественник, принимал участие в 1776 г. в третьей экспедиции английского мореплавателя Джеймса Кука (1728—1779). В 1787 г. совершал путешествие по Сибири, но был арестован и выслан из России.

[15] - Пайк, Зебулон Монтгомери (1779—1813) – американский путешественник, исследовавший течение Миссисипи и Арканзаса.

[16] - Томпсон, Давид (1770—1857) – американский путешественник, исследовавший в 1797—1798 гг. район реки Миссури. В 1807 г. пересек Скалистые горы и в 1811 г. исследовал бассейн реки Колумбия.

[17] - Астор, Джон Джейкоб (1763—1848) – американский купец; в 1811 г. основал город Астория (штат Орегон), что описано в книге В. Ирвинга «Астория».

[18] - Хант, Уилсон Прайс (1782—1842) – американский путешественник, возглавлявший в 1811—1812 гг. экспедицию в Канаду.

[19] - Собачьей Прерии (франц.)

[20] - Лонг, Стивен Харриман (1784—1864) – американский путешественник, исследовавший районы Канзаса, Колорадо, Северной Дакоты.

[21] - Бонвиль, Бенджамин (1795—1878) – американский военный инженер и путешественник. Отчет о его путешествии был выпущен В. Ирвингом в 1837 г. под названием «Скалистые горы, или Сцены, происшествия и приключения на Дальнем Западе» (в позднейших переизданиях «Приключения капитана Бонвиля»).

[22] - Здесь: разъездного агента (франц.)

[23] - Нынешний город Сент-Чарлз. – (Редакторы «Джентлменз мэгезин») .

[24] - М-р Родмен не описывает себя самого; а между тем без портрета руководителя описание группы было бы неполным. «Ему было около двадцати пяти лет, – сообщает м-р Джеймс Родмен в особой приписке, лежащей сейчас перед нами, – когда он отправился вверх по реке. Это был человек сильный и подвижный, хотя и невысокий ростом – не более пяти футов и пяти-шести дюймов; плотного сложения, с несколько кривыми ногами. Лицо его было еврейского типа, губы тонкие, выражение лица сумрачное». – (Редакторы «Джентлменз мэгезин»).

[25] - Ватапе – так американские индейцы называют корни некоторых деревьев, которыми они сшивают березовую кору для пироги.

[26] - Перри, Вильям Эдвард (1790—1856) – английский контр-адмирал и полярный исследователь, автор «Дневника путешествия в поисках Северо-Западного прохода» (1821 и 1824), «Путешествия к Северному полюсу» (1827).

[27] - Росс, Джон (1777—1856) – английский контр-адмирал и полярный исследователь, автор «Путешествия в Баффинов залив» (1819) и «Второго путешествия в поисках Северо-Западного прохода» (1835).

[28] - Бэк, Джордж (1796—1878) – английский полярный исследователь, автор двух книг о путешествиях в Арктику, опубликованных в 1837 и 1838 гг.

[29] - Упоминаемая здесь пещера известна купцам и речникам под названием «Таверны». На утесах видны причудливые рисунки, которые некогда весьма почитались индейцами. Эта пещера, по словам капитана Льюиса, имеет в ширину 120 ф., в вышину 20, в глубину 40, а высота нависшей над нею скалы составляет почти 300 ф. Мы хотим обратить внимание читателя на то обстоятельство, что данные Мистера Родмена неизменно оказываются скромнее данных капитана Льюиса. При всей своей явной восторженности наш путешественник никогда не преувеличивает фактических данных. В этом случае, как во многих других, его указания на размеры (в полном смысле этого слова) нигде не преувеличены, как доказывается позднейшими сведениями. Мы считаем это весьма ценной чертой; и она, несомненно, внушает полное доверие к его описаниям тех мест, о которых мы знаем только с его слов. Что касается впечатлений, тут мистеру Родмену свойственно сгущать краски. Так, например, описываемую пещеру он называет очень мрачной, но эту окраску ей придает его собственное сумрачное настроение в час, когда он плыл мимо. Это следует помнить при чтении его записок. Фактов он никогда не преувеличивает; его впечатления от этих фактов могут показаться преувеличенными. Но в этих преувеличениях нет никакой фальши; все дело в чувстве, вызываемом у него увиденными предметами. Колорит, который может показаться кричащим, для него был единственно верным. – (Редакторы «Джентлменз мэгезин»).

[30] - Вероятно, Ла Шаррет. Дю Буа – это, несомненно, Вуд Ривер. – (Редакторы «Джентлменз мэгезин») .

[31] - Достигнув устья реки Платт, наши путешественники сделали трехдневную остановку, во время которой они сушили и проветривали шкуры и провизию, мастерили новые весла и багры и чинили берестяную пирогу, получившую сильные повреждения. Охотники в изобилии доставляли дичь, которой до краев загрузили лодки. Там было вдоволь оленей, а также индеек и жирных куропаток. Кроме того, путешественники лакомились различными видами рыб, а неподалеку от берега нашелся отличный дикий виноград. Индейцы не показывались уже более двух недель, ибо начался охотничий сезон, и они, несомненно, ушли в прерию охотиться на бизонов. Прекрасно отдохнув, путешественники снялись с лагеря и поплыли дальше вверх по Миссури. Здесь мы снова приводим подлинный текст дневника

[32] - Сейчас установлено, что эти курганы указывают место древнего селения некогда могучего племени оттов. Почти истребленные постоянными войнами, отты отдались под покровительство племени поуни и поселились к югу от реки Платт, милях в тридцати от ее устья. – (Редакторы «Джентлменз мэгезин»).

[33] - Утесы Совета. – (Редакторы «Джентлменз мэгезин»).

[34] - в особенности, по преимуществу (франц.)

[35] - Даркоты – имеется в виду племя американских индейцев дакотов, или сиу. Во время войны за независимость США и англо-американской войны 1812г. выступали на стороне англичан. В 1837 г. дакоты были изгнаны со своих земель восточнее Миссисипи.

[36] - Озерные люди (франц.)

[37] - Лиственные люди (франц.)

[38] - Вождем рикари, который в течение зимы оказывал путешественникам много знаков дружбы.

[39] - Агент Пушной Компании Гудзонова залива, ехавший в Петит Кот.

[40] - Здесь мистер Родмен дает довольно подробное описание миннетари и анахауэев, называемых также вассатунами; но мы опускаем его, ибо оно мало чем отличается от других известных описаний этих племен.

[41] - Вождь Ваукерасса упоминается капитанами Льюисом и Кларком, которых он также навестил.

[42] - лакомство (франц.)

[43] - в натуральном виде (лат.)

[44] - Вероятно, Уайт-Эре Ривер. – (Редакторы «Джентлменз мэгезин»).

[45] - тайник (франц.)

[46] - целиком (франц.)

[47] - Тут имеется некоторое несоответствие, которое мы не сочли нужным исправлять, ибо мистер Родмен, быть может, и прав. Согласно Льюису и Кларку, индейцы племени миннетари называют Аматеазой не Йеллоустон, но саму Миссури.

[48] - Caches – это ямы, которые часто выкапывают трапперы и торговцы пушниной, чтобы на время отлучки прятать меха или другое имущество. Для этого прежде всего выбирают укромное и сухое место. Очерчивают круг около двух футов диаметром, внутри которого тщательно срезают дерн. Затем роют яму глубиною в фут, которую затем расширяют, пока она не достигнет восьми-десяти футов в глубину и шести-семи в ширину. Вырытая земля аккуратно складывается на какую-нибудь шкуру, чтобы не оставалось ее следов на траве, а по окончании работы сбрасывается в ближайшую реку или прячется как-либо иначе. Cache вся выстилается сухими прутьями и сеном или шкурами, и внутри нее можно целыми годами надежно хранить почти любое имущество, каким владеет человек в лесной глуши. Когда оно сложено в яме и тщательно укрыто бизоньими шкурами, сверху все засыпают землей, а землю утаптывают. Потом укладывают на прежнее место дерн, а точное местонахождение тайника отмечают с помощью зарубок на соседних деревьях или как-либо еще.

http://www.computerra.ru/105845/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Евгений Золотов](/author/sentinel/) 28 августа 2014

Есть редкие технические новинки, оценить которые в полной мере возможно лишь испробовав их лично. Можно сколько угодно читать, смотреть со стороны, дискутировать — но только взяв их в собственные руки понимаешь, что мир отныне уже не будет прежним. Я, на исходе четвёртого десятка лет, могу сосчитать такие примеры на пальцах одной руки. Зато на днях к этому списку добавил ещё один пункт. Очки виртуальной реальности. Мне посчастливилось испытать Oculus Rift на себе.

Сколько говорено о том, что «Окулюсы» создают полную иллюзию погружения, занимают всё поле зрения, становясь «вторыми глазами», что синтетический мир вдруг обретает реальность? Язык убог: никакие слова не в силах описать эти ощущения и бурю эмоций. Мне в первые секунды вспомнился Морфеус: Oculus — мир, натянутый на глаза. Пиксели перестаёшь замечать в первые же десять секунд (тут уже по Лукьяненко: мозг моментально принимает правила игры, предполагая, видимо, что глаза просто-напросто устали и слегка «барахлят», и далее без оговорок считает нарисованное пикселизированное настоящим; точно так же, например, мы перестаём замечать царапины на обычных очках), как и ничтожный вес аппарата, как и наушники.

Надеваешь, оглядываешься по сторонам, и забываешь, что ты и где ты на самом деле. Синтезированная реальность становится просто реальностью, а поскольку трюки, которые ты в ней вытворяешь, совершенно нереальны, буквально покрываешься холодным потом. Я «катался» на американских горках — и группировался перед прыжком, пытался упереться в стенки несуществующей кабинки на поворотах, спружинить перед приземлением. Человека в Oculus приходится либо усаживать, либо придерживать — и меня, конечно, тоже держали, иначе в первую же минуту я оказался бы на полу.


Десять минут в «Окулюсах» — и ваше мировоззрение перевернётся. Вы немедленно поверите, что кинематограф в классической форме обречён. У кино теперь только один путь, к очкам VR. Не будет скоро ни киноэкранов, ни тем более 3D-очков (на этот убогий костыль после Oculus жалко смотреть). Не зря, ох не зря Цукерберг крутит «любовь» с голливудскими воротилами: не знаю, как именно будут снимать VR-фильмы (ведь надо же куда-то прятать съёмочную группу от полнопространственного обзора!), но выбора попросту нет. Двумерное кино и разного рода «аймаксы» постигнет участь магнитной ленты и грампластинок. Впрочем, и без Цука американские кино- и телестудии уже с Oculus экспериментируют.

Точно так же вы поверите, что уйдут в VR или вымрут компьютерные игры. Сухей Йосида, главный человек по развлечениям в Sony, не понаслышке знакомый с тем, сколько денег и сил потрачено игровой индустрией на попытки подарить игрокам новые ощущения, изрёк недавно историческую вещь: «Очки VR — это настолько радикальный шаг вперёд и настолько лёгкий, что кажется нечестным». Такие очки уже не периферийное устройство, а скорее проводник в новое измерение. И, возможно, последняя надежда игровых приставок.

Сучат ногами в нетерпении спецы по образованию — предвкушая, сколько полезного может принести VR школе и вузу: виртуальные экскурсии, обучающие игры, научные эксперименты. И производители порнографии потирают руки, надеясь стать первыми (геймеры не в счёт), кто окучит всплеск интереса широких масс к виртуальной реальности. Счёт уже на месяцы, не на года: начаты поставки второго девелоперского комплекта Oculus и 19 сентября компания собирает первую конференцию для разработчиков, готов вчерне Project Morpheus у Sony, заканчивает последние приготовления перед презентацией (по слухам, 3 сентября) своих мобильных VR-очков Gear VR Samsung. И это не считая потрясных самоделок вроде гугловской картонной [Cardboard](https://cardboard.withgoogle.com/).


Сделай сам! Хороший смартфон плюс свободный софт плюс умелые руки — и ваши собственные VR-очки готовы!

Так вот, повторюсь, попробовав очки VR лично, вы перестанете сомневаться во многих казавшихся сомнительными утверждениях. Но убедитесь и ещё кое в чём: преградой для потенциально-самого-популярного-цифрового-продукта-всех-времён-и-народов может стать ерунда, сущая мелочь. Сняв «Окулюсы» вы покинете место событий пошатываясь, нетвёрдой походкой подвыпившего человека. А ещё медицина утверждает, что вероятны острое головокружение, потеря концентрации и аппетита, головная боль, хроническая утомляемость, тошнота и рвота (и — нет, рвота не устраняет причину, так что может повторяться снова и снова и снова, с каждым VR-сеансом). Это — симптомы морской болезни. Не все подвержены ей в одинаковой степени, но без риска сильно ошибиться можно сказать, что большинство пользователей будут страдать.

Причина? Расхождение между «показаниями» вестибулярного аппарата и глаз (а также ушей). Зрение и слух утверждают, что вы движетесь, а вот вестибулярка молчит. В результате мозг сходит с ума, а точнее — считает, что отравился, почему и отправляет желудку приказ на экстренное опорожнение, дабы исторгнуть (несуществующий) яд. Тут, впрочем, стоит сделать пару уточнений. Во-первых, настоящая морская болезнь возникает от обратного эффекта (внутреннее ухо сообщает о движении, а глаза отказываются это подтвердить), хоть итог и оказывается одинаковым. Во-вторых, теорий возникновения МБ несколько, механизм остаётся спорным, почему и лекарства от неё до сих пор нет.

Несколько упрощая, рекомендации страдающим от морской болезни сводятся к правильному размещению тела во время движения (сесть так, чтобы движение было видно), поглощению небольшого количества чего-либо съестного или даже просто продолжительному сну на ранних этапах (глаза не работают и мозг успокаивается). Однако, легко видеть, что ни то, ни другое, ни третье для МБ, спровоцированной очками VR, не годится. Медикаментозное купирование симптомов тоже отпадает (таблетки от МБ плохо сказываются на психофизическом состоянии), поэтому единственное, что остаётся — регулярные тренировки. Которые со временем могут приучить мозг не слишком протестовать. Но могут и не приучить. Гарантий тут никаких, от морской болезни страдают даже космонавты.

О том, что морская болезнь может стать помехой для популяризации очков VR нового поколения (охватывающих всё поле зрения), догадывались ещё год назад (а по существу симуляторная разновидность МБ была известно и намного раньше; Михаил Ваннах подсказал такой замечательный исторический факт: ещё до Первой Мировой войны моряки, тренируемые на имитаторе наведения при качке, случалось, заблёвывали прибор). Но лишь нынче летом о проблеме заговорили всерьёз. Не считая многочисленных отзывов бета-тестеров, поводом стал [отказ](http://steamcommunity.com/sharedfiles/filedetails/updates/92985806/1408024959) одного из известных разработчиков игр (создателя сайфай-ужастика Routine) от поддержки Oculus. Авторы Routine страдали от жестокой морской болезни и не нашли оснований считать, что пользователи не будут страдать тем же. Это прецедент, но он говорит о многом, в том числе — о надежде, которая ещё теплится в девелоперах: надежда — на следующие, более совершенные версии VR-очков.


Очки дополненной реальности (а-ля Google Glass) морскую болезнь не вызывают, потому что не изолируют пользователя от окружающего пространства. Вот, кстати, почему Oculus VR рекомендует разработчикам игр размещать в виртуальном поле зрения координатную сетку, привязанную к реальной системе координат, то есть, грубо говоря, к стулу, на котором сидит пользователь. Это, правда, ослабляет эффект погружения.

Создатели Oculus Rift эту надежду [разделяют](http://www.oculusvr.com/blog/vr-sickness-the-rift-and-how-game-developers-can-help/) и [подпитывают](http://static.oculusvr.com/sdk-downloads/documents/OculusBestPractices.pdf), но… лично меня не оставляет ощущение, что они лукавят. Даже морскую болезнь они предпочитают теперь именовать иносказательным термином «симуляторный синдром» (simulator sickness). И хоть пишут о нём уже как минимум год, пишут не слишком убедительно. Обобщая, можно сказать, что в рассказах и рекомендациях, посвящённых борьбе с МБ в Oculus Rift, акцент делается на устранении мелких нестыковок между инициативой пользователя и реакцией машины. Большее графическое разрешение, более высокая частота обновления изображения, меньшая задержка на повороты головы, точное соответствие экранов и глаз, требование сдвигать поле зрения только после движения самого пользователя и так далее и тому подобное. Совершенно очевидно, что всё это в лучшем случае облегчит симптомы, но не устранит первопричину.

Выход, честно говоря, видится только один (придумал не я, но мнение разделяю): представить баг как фичу, то есть буквальным образом прилагать к каждому комплекту «Окулюсов» бесплатный пакетик. «Да, наша виртуальность НАСТОЛЬКО реалистична: не льстите себе, разверните перед игрой!». Согласится ли публика мириться с таким своеобразным недостатком — всё равно большой вопрос. Соцопросов тут недостаточно, опровергнуть или подтвердить опасения сможет только релиз.

А тем временем таблоиды (с подачи технарей, возможно, хотевших просто пошутить) уже муссируют следующую вероятную проблему VR-очков. Как только они появятся в свободной продаже, кто-нибудь со слабым сердцем обязательно испугается до смерти: человек, одевший «Окулюсы», отрешается от реальности быстро и полностью, так что причиной смерти может стать и выскочивший из виртуальной темноты нарисованный зомби, и сосед по комнате, шутки ради хлопнувший по плечу в неподходящий момент. Впрочем… Геймеры в компьютерных клубах уже гибли. И ничего, живём.

P.S. В статье использованы иллюстрации [Andreas Aronsson](http://andreasaronsson.com/2013/09/01/oculus-rift-impressions/), [sndrv](https://www.flickr.com/photos/sndrv/14332892119/in/photostream/), Google.

Се grand malheur de не pouvoir etre seul.
La Bruyere[1]

По поводу одной немецкой книги было хорошо сказано, что она «langst sich nicht lesen» — не позволяет себя прочесть. Есть секреты, которые не позволяют себя рассказывать. Еженощно люди умирают в своих постелях, цепляясь за руки своих духовников и жалобно заглядывая им в глаза, умирают с отчаянием в сердце и со спазмой в горле — и все из-за потрясающих тайн, которые никоим образом не дают себя раскрыть. Увы — порою совесть человеческая возлагает на себя бремя ужасов столь тяжкое, что сбросить его можно лишь в могилу, — и, таким образом, сущность всякого преступления остается неразгаданной.

Как-то раз, поздним осенним вечером, я сидел у большого окна кофейни Д. в Лондоне. В течение нескольких месяцев я хворал, но теперь поправлялся, и вместе со здоровьем ко мне вернулось то счастливое расположение духа, которое представляет собою полную противоположность ennui[2] — состояние острейшей восприимчивости, когда спадает завеса с умственного взора — «axlns e prin epeen»[3] и наэлектризованный интеллект превосходит свои обычные возможности настолько же, насколько неожиданные, но точные определения Лейбница превосходят причудливую риторику Горгия[4]. Просто дышать — и то казалось наслаждением, и я извлекал удовольствие даже из того, что обыкновенно считается источником страданий. У меня появился спокойный и в то же время пытливый интерес ко всему окружающему. С сигарой во рту и газетой на коленях я большую часть вечера развлекался тем, что просматривал объявления, наблюдал разношерстную публику, собравшуюся в зале, или выглядывал на улицу сквозь закопченные стекла.

Это была одна из главных улиц города, и весь день на ней толпилось множество народу. Однако по мере того, как темнота сгущалась, толпа все увеличивалась, а к тому времени, когда зажгли фонари, мимо входа в кофейню с шумом неслись два густых бесконечных потока прохожих. В столь поздний вечерний час мне еще ни разу не приходилось занимать подобную позицию, и потому бушующее море людских голов пленяло меня новизною ощущений. В конце концов я перестал обращать внимание на то, что происходило вокруг меня, и всецело погрузился в созерцание улицы.

В начале наблюдения мои приняли отвлеченный, обобщающий характер. Я рассматривал толпу в целом и думал обо всех прохожих в совокупности. Вскоре, однако, я перешел к отдельным подробностям и с живым интересом принялся изучать бесчисленные разновидности фигур, одежды и манеры держаться, походку и выражение лиц.

У большей части прохожих вид был самодовольный и озабоченный, Казалось, они думали лишь о том, как бы пробраться сквозь толпу. Они шагали, нахмурив брови, и глаза их перебегали с одного предмета на другой. Если кто-нибудь нечаянно их толкал, они не выказывали ни малейшего раздражения и, пригладив одежду, торопливо шли дальше. Другие — таких было тоже немало — отличались беспокойными движениями и ярким румянцем. Энергично жестикулируя, они разговаривали сами с собой, словно чувствовали себя одинокими именно потому, что кругом было столько пароду. Встречая помеху на своем пути, люди эти внезапно умолкали, но продолжали с удвоенной энергией жестикулировать и, растерянно улыбаясь, с преувеличенной любезностью кланялись тому, кто им помешал, ожидая, пока он не уйдет с дороги. В остальном эти две большие разновидности прохожих ничем особенным не выделялись. Одеты они были, что называется, прилично. Без сомнения, это были дворяне, коммерсанты, стряпчие, торговцы, биржевые маклеры — эвпатриды[5] и обыватели, — люди либо праздные, либо, напротив, деловитые владельцы самостоятельных предприятий. Они меня не очень интересовали.

В племени клерков, которое сразу бросалось в глаза, я различил две характерные категории. Это были прежде всего младшие писари сомнительных фирм — надменно улыбающиеся молодые люди с обильно напомаженными волосами, в узких сюртуках и начищенной до блеска обуви. Если отбросить некоторую рисовку, которую, за неимением более подходящего слова, можно назвать канцелярским снобизмом, то манеры этих молодчиков казались точной копией того, что считалось хорошим тоном год или полтора назад. Они ходили как бы в обносках с барского плеча, что, по моему мнению, лучше всего характеризует всю их корпорацию.

Старших клерков солидных фирм невозможно было спутать ни с кем. Эти степенные господа красовались в свободных сюртуках, в коричневых или черных панталонах, в белых галстуках и жилетах, в крепких широких башмаках и толстых гетрах. У каждого намечалась небольшая лысина, а правое ухо, за которое они имели привычку закладывать перо, презабавно оттопыривалось. Я заметил, что они всегда снимали и надевали шляпу обеими руками и носили свои часы на короткой золотой цепочке добротного старинного образца. Они кичились своею респектабельностью — если вообще можно кичиться чем-либо столь благонамеренным.

Среди прохожих попадалось множество щеголей — они, я это сразу понял, принадлежали к разряду карманников, которыми кишат все большие города. С пристальным любопытством наблюдая этих индивидуумов, я терялся в догадках, каким образом настоящие джентльмены могут принимать их за себе подобных — ведь чрезмерно пышные манжеты в сочетании с необыкновенно искренним выраженьем па физиономии должны были бы тотчас же их выдать.

Еще легче было распознать игроков, которых я тоже увидел немало. Одежда их отличалась невероятным разнообразием — начиная с костюма шулера, состоящего из бархатного жилета, затейливого шейного платка, позолоченных цепочек и филигранных пуговиц, и кончая подчеркнуто скромным одеянием духовного лица, менее всего могущего дать повод для подозрений. Но у всех были землистые, испитые лица, тусклые глаза и бледные, плотно сжатые губы. Кроме того, они отличались еще двумя признаками: нарочито тихим голосом и более чем удивительной способностью большого пальца отклоняться под прямым углом от остальных. В обществе этих мошенников я часто замечал другую разновидность людей — обладая несколько иными привычками, они тем не менее были птицами того же полета. Их можно назвать джентльменами удачи. Они, так сказать, подстерегают публику, выстроив в боевой порядок оба своих батальона — батальон денди и батальон военных. Отличительными чертами первых следует считать длинные кудри и улыбки, а вторых — мундиры с галунами и насупленные брови.

Спускаясь по ступеням того, что принято называть порядочным обществом, я обнаружил более мрачные и глубокие темы для размышления. Здесь были разносчики-евреи со сверкающим ястребиным взором и печатью робкого смирения на лице; дюжие профессиональные попрошайки, бросавшие грозные взгляды на честных бедняков, которых одно лишь отчаяние могло выгнать ночью на улицу просить милостыню; жалкие, ослабевшие калеки, на которых смерть наложила свою беспощадную руку, — неверным шагом пробирались они сквозь толпу, жалобно заглядывая в лицо каждому встречному, словно стараясь найти в нем случайное утешение или утраченную надежду; скромные девушки, возвращавшиеся в свои неуютные жилища после тяжелой и долгой работы, — они скорее со слезами, чем с негодованием, отшатывались от наглецов, дерзких взглядов которых, однако, избежать невозможно; уличные женщины всех сортов и возрастов: стройные красавицы в расцвете женственности, напоминающие статую, описанную Лукианом[6] — снаружи паросский мрамор, внутри нечистоты; безвозвратно погибшая отвратительная прокаженная в рубище; морщинистая, размалеванная, увешанная драгоценностями молодящаяся старуха; девочка с еще незрелыми формами, но вследствие продолжительного опыта уже искушенная в гнусном жеманстве своего ремесла и снедаемая жаждой сравняться в пороке со старшими; всевозможные пьяницы — некоторые, в лохмотьях, с мутными, подбитыми глазами, брели пошатываясь и бормотали что-то невнятное, другие — в целой, хотя и грязной одежде, с толстыми чувственными губами и добродушными красными рожами, шли неуверенной поступью, третьи — в костюмах из дорогой ткани, даже теперь тщательно вычищенных, люди с неестественно твердой и упругой походкой, со страшной бледностью на лице и жутким блеском в воспаленных глазах, пробирались сквозь толпу и дрожащими пальцами цеплялись за все, что попадалось им под руку. Кроме того, в толпе мелькали торговцы пирогами, носильщики, угольщики, трубочисты, шарманщики, дрессировщики обезьян, продавцы и исполнители песенок, оборванные ремесленники и истощенные рабочие всякого рода. Шумное и неумеренное веселье всей этой толпы неприятно резало слух и до боли раздражало взгляд.

С приближением ночи мой интерес к этому зрелищу еще более усилился, стал еще глубже, ибо теперь не только существенно изменился общий облик толпы (более благородные ее элементы постепенно отходили на задний план, по мере того как порядочные люди удалялись, тогда как более грубые начинали выделяться рельефнее — ведь в поздний час все виды порока выползают из своих нор), но и лучи газовых фонарей, вначале с трудом боровшиеся со светом угасающего дня, теперь сделались ярче и озаряли все предметы своим неверным сиянием. Все вокруг было мрачно, но сверкало подобно черному дереву, с которым сравнивают слог Тертуллиана.

Причудливая игра света привлекла мой взор к отдельным лицам, и, несмотря на то что быстрота, с которой этот мир ярких призраков проносился мимо окна, мешала пристально всмотреться в те пли иные черты, мне, в моем тогдашнем странном душевном состоянии, казалось, будто даже этот мимолетный взгляд нередко позволяет прочесть историю долгих лет.

Прижавшись лбом к стеклу, я внимательно изучал людской поток, как вдруг мне бросился в глаза дряхлый старик лет шестидесяти пяти или семидесяти. Удивительное выражение его лица сразу же приковало к себе и поглотило все мое внимание. Я никогда еще не видел ничего, что хотя бы отдаленно напоминало это выражение. Хорошо помню: при виде его у меня мелькнула мысль, что Ретц[7], увидев подобную физиономию, без сомнения предпочел бы ее собственным рисункам, в которых пытался воплотить образ дьявола. Когда я в тот первый короткий миг попытался подвергнуть анализу его сущность, в мозгу моем возникли смутные и противоречивые мысли о громадной силе ума, об осторожности, скупости, алчности, хладнокровии, о коварстве, кровожадности, торжестве, радости, о невероятном ужасе и бесконечном отчаянии. Меня охватило странное возбуждение, любопытство, страх. «Какая жуткая повесть запечатлелась в этом сердце!» — сказал я себе. Мне захотелось не выпускать этого человека из виду, узнать о нем как можно больше. Торопливо накинув пальто, схватив шляпу и трость, я вышел на улицу и, пробиваясь сквозь толпу, двинулся вслед за стариком, который уже успел скрыться. С некоторым трудом мне наконец удалось догнать его, и, приблизившись к нему, я осторожно, стараясь не привлекать его внимания, пошел за ним по пятам.

Теперь я мог хорошенько изучить его наружность. Он был невысокого роста, очень худой и на вид совсем дряхлый. Одежда на нем была грязная и рваная, однако в те короткие мгновенья, когда на него падал яркий свет фонаря, я успел заметить, что белье у него хоть и грязное, по сшито из дорогой ткани и, если зрение меня не обмануло, сквозь прореху в наглухо застегнутом и, без сомнения, купленном у старьевщика roquelaire[8] сверкнули алмаз и кинжал. Эти наблюдения еще больше усилили мое любопытство, и я решил следовать за незнакомцем всюду, куда бы он ни пошел.

Спустилась ночь; над городом навис влажный густой туман, вскоре сменившийся упорным проливным дождем. Перемена погоды оказала странное действие на толпу — все кругом засуетилось, и над головами вырос лес зонтиков. Давка, толкотня и гул удесятерились. Что до меня — я не обращал особого внимания на дождь, ибо для застарелой лихорадки, гнездившейся в моем организме, сырость была хоть и опасной, но приятною усладой. Завязав рот носовым платком, я продолжал свой путь. С полчаса старик пробирался по главной улице, и я, боясь потерять его из виду, неотступно следовал за ним. Он не оборачивался и поэтому меня не замечал. Через некоторое время он свернул в одну из боковых улиц, где было хотя и полно народу, но все же менее людно, чем на главной улице. Тут поведение старика совершенно изменилось. Он пошел медленнее и как-то неуверенно, словно сам не зная куда. Несколько раз он без всякой видимой причины переходил через дорогу, а толчея все еще была такой сильной, что при каждом повороте я приближался к нему почти вплотную. Пока он брел по этой узкой и длинной улице, прошло около часу, толпа постепенно стала редеть, и наконец народу осталось не больше, чем бывает в полдень па Бродвее возле парка — настолько велика разница между обитателями Лондона и самого многолюдного американского города. Еще один поворот — и мы вышли на ярко освещенную, полную жизни площадь. Здесь к незнакомцу вернулась его прежняя манера. Опустив подбородок на грудь и нахмурившись, он бросал яростные взгляды на теснивших его со всех сторон прохожих, упорно пробивая себе дорогу в толпе. Я очень удивился, когда, обойдя всю площадь, он повернулся и пошел обратно. Но еще больше удивило меня то, что этот маневр он проделал несколько раз, причем однажды, резко обернувшись, чуть не наткнулся на меня.

Таким образом он провел еще час, к концу которого прохожие уже не мешали нам так, как прежде. Дождь все еще лил, стало холодно, и люди начали расходиться по домам. Старик, раздраженно махнув рукой, свернул в одну из сравнительно пустынных боковых улиц и пробежал примерно четверть мили с проворством, какого невозможно было ожидать от человека, столь обремененного годами. Я с трудом поспевал за ним. Через несколько минут мы вышли к большому многолюдному рынку, расположение которого незнакомец, по-видимому, хорошо знал, и здесь, бесцельно бродя в толпе покупателей и продавцов, он вновь обрел свой прежний облик.

В течение тех полутора часов, что мы провели на этой площади, мне пришлось соблюдать крайнюю осторожность, чтобы, не отставая от незнакомца, в то же время не привлечь его внимания. К счастью, благодаря резиновым калошам я мог двигаться совершенно бесшумно, так что он ни разу меня не заметил. Он заходил во все лавки подряд, ни к чему не приценивался, не произносил ни слова и диким, отсутствующим взором глядел на все окружающее. Теперь недоумение мое достигло чрезвычайной степени, и я твердо решил не выпускать его из виду, пока хоть сколько-нибудь не удовлетворю свое любопытство.

Часы грозно пробили одиннадцать; толпа начала быстро расходиться. Какой-то лавочник, закрывая ставни, толкнул старика, и тут я увидел, как по всему его телу пробежала дрожь. Он торопливо вышел из лавки, беспокоило огляделся и с невероятной быстротой помчался по извилистым пустынным переулкам. Наконец мы снова очутились на той улице, где расположена гостиница Д. и откуда мы начали свой путь. Теперь, однако, улица казалась совершенно иной. Она все еще была ярко освещена газом, но дождь лил немилосердно, и прохожие попадались только изредка. Незнакомец побледнел. С унылым видом прошел он несколько шагов по этой недавно еще столь людной улице, а затем с тяжелым вздохом повернул к реке и окольными путями вышел к театру. Там только что окончилось представление, и публика густой толпой валила из дверей. Я увидел, как старик, задыхаясь, бросился в толпу, но мне показалось, что напряженное страдание, выражавшееся на его лице, несколько смягчилось. Голова его снова упала на грудь, и он опять стал таким же, каким я увидел его в первый раз. Я заметил, что он двинулся в ту же сторону, куда шла большая часть зрителей, но разобраться в его причудливых порывах никак не мог.

По мере того как он шел вперед, толпа редела, и к нему снова вернулись прежнее беспокойство и нерешительность. Некоторое время он следовал по пятам за какой-то компанией, состоявшей из десятка гуляк, но они один за другим разошлись, и наконец в узком темном переулке их осталось только трое. Незнакомец остановился и, казалось, на минуту погрузился в раздумье, потом в крайнем волнении быстро пошел дорогой, которая привела нас на окраину города, в кварталы, совершенно непохожие на те, по которым мы до сих пор проходили. Это была самая отвратительная часть Лондона, где все отмечено печатью безысходной нищеты и закоренелой преступности. В тусклом свете редких фонарей перед нами предстали высокие, ветхие, источенные жучком деревянные дома, готовые каждую минуту обрушиться и разбросанные в таком хаотическом беспорядке, что между ними едва виднелись проходы. Под ногами торчали булыжники, вытесненные из мостовой густо разросшимися сорняками. В сточных канавах гнили зловонные нечистоты. Повсюду царили бедность и запустение. Однако постепенно до нас стали доноситься звуки, свидетельствовавшие о присутствии людей, и в конце концов мы увидели толпы самых последних подонков лондонского населения. Старик снова воспрянул духом, подобно лампе, которая ярко вспыхивает перед тем, как окончательно угаснуть, и упругой походкой устремился вперед. Вдруг при повороте нас ослепил яркий свет, и перед нами предстал огромный загородный храм Пьянства — один из дворцов дьявола Джина.

Близился рассвет, но несчастные пропойцы все еще теснились в ярко освещенных дверях. Издав радостный вопль, старик протолкался внутрь и, снова обретя свой прежний вид, принялся метаться среди посетителей. Вскоре, однако, все бросились к выходу: хозяин закрывал свое заведение. На лице непонятного существа, за которым я так упорно следил, изобразилось теперь чувство более сильное, нежели простое отчаяние. Но, ни минуты не медля, он с бешеною энергией снова устремился к самому центру исполина-Лондона. Он бежал долго и быстро, а я в изумлении следовал за ним, решив во что бы то ни стало продолжать свои наблюдения, которые теперь захватили меня всецело. Пока мы шли, поднялось солнце, и когда мы снова добрались до самой людной части этого густонаселенного города — до улицы, где расположена гостиница Д., суета и давка снова были такими же, как накануне вечером. И здесь, в ежеминутно возрастающей толчее, я еще долго следовал за странным незнакомцем. Но он, как и прежде, бесцельно бродил среди толпы, весь день не выходя из самой гущи уличного водоворота. А когда вечерние тени снова стали спускаться на город, я, смертельно усталый, остановился прямо перед скитальцем и пристально посмотрел ему в лицо. Он не заметил меня и продолжал невозмутимо шествовать дальше, я же, прекратив погоню, погрузился в раздумье. «Этот старик, — произнес я наконец, — прообраз и воплощение тягчайших преступлений. Он не может остаться наедине с самим собой. Это человек толпы. Бесполезно следовать за ним, ибо я все равно ничего не узнаю ни о нем, ни об его деяниях. Сердце самого закоренелого злодея в мире — книга более гнусная, нежели „Hortulus Animae…“[9], и, быть может, одно из величайших благодеяний господа состоит в том, что она «не позволяет себя прочесть».


[1] - Ужасное несчастье — не иметь возможности остаться наедине с самим собой. Лабрюйер (франц.)

[2] - Тоска, скука (франц.)

[3] - Пелена, нависшая прежде (греч.)

[4] - Горгий (ок. 483-375 гг. до н.э.) - древнегреческий философ, центральная фигура в диалоге Платона «Горгий».

[5] - Эвпатриды - родовая знать в древних Афинах.

[6] - Лукиан (ок. 117- ок. 190) - древнегреческий писатель-сатирик. Имеется в в иду диалог Лукиана «Изображения», II.

[7] - Ретц Мориц (1779-1857) - немецкий художник, автор иллюстраций к «Фаусту» Гёте.

[8] - Длинный сюртук, застегивающийся сверху донизу (франц.)

[9] - «Садик души…» (лат.).

«Садик души с прибавлением некоторых маленьких речей» - книга, написанная в 1500 г. страсбургским типографом Иоганном Грюнингером (1450-1530). Книга не содержит ничего «гнусного» и, видимо, была известна По из вторых рук.

http://www.computerra.ru/105878/

[Инновации](http://www.computerra.ru/innovations/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 28 августа 2014

Компания IBM [сообщила](http://www-03.ibm.com/press/us/en/pressrelease/44697.wss), что после очередного обновления система искусственного интеллекта Watson стала лучше понимать естественный язык и теперь доступна в качестве облачного сервиса. Изначально Watson Discovery Advisor создавался для ускорения научных разработок и повышения качества аналитических исследований по заказу правительства. Сейчас ему находят множество нетривиальных применений как для решения глобальных задач, так и в частных компаниях любого профиля.

Каждую минуту в мире публикуется в среднем по две научных статьи. За год их появляется более миллиона. Даже увлечённый специалист физически не в силах прочесть хотя бы один процент актуальных профильных публикаций, поэтому уйма времени тратится на поиск известного.

Особенно заметно это в медицине, где области знаний сильно разграничены, а под разными коммерческими названиями скрываются одинаковые действующие вещества. Каждый производитель финансирует клинические испытания только своего препарата, интересуется вполне определёнными эффектами и не желает предоставлять данные конкурентам.


IBM Watson -- один из самых узнаваемых суперкомпьютеров (фото: IBM).

Прогресс в медицине сильно тормозится множеством факторов, среди которых помимо экономических и бюрократических преград есть и чисто технические. К примеру, чтобы создать новый препарат требуется выбрать наиболее эффективное и наименее токсичное соединение среди тысяч потенциально пригодных веществ. С появлением квантово-химических расчётов и методов прогнозирования биологической эффективности соединений эта работа перестала быть чисто экспериментальной. Для её выполнения требуются уже не столько лаборатории и реактивы, сколько мощные вычислительные системы.

Расчёты сильно ускоряют появление новых лекарств и косметических средств, однако между первой научной публикацией и выходом на рынок серийно производимых препаратов всё равно проходит десять–пятнадцать лет. IBM Watson может сократить этот срок в разы и даже на порядки, о чём свидетельствует недавний опыт его применения.


Вице-президент IBM Майк Родин на презентации Watson Discovery Advisor (фото: Jon Simon / IBM)

В [опубликованном](https://www.bcm.edu/news/research/automated-reasoning-hypothesis-generation) на этой неделе рецензируемом исследовании Медицинского колледжа Бэйлора, проводимом совместно со специалистами IBM, был продемонстрирован новый подход к изучению взаимодействия белков. Используя аналитический инструмент KnIT на базе технологий Watson, исследователи определили протеины, ингибирующие белок p53. В норме он регулирует клеточный цикл и подавляет образование злокачественных опухолей. Некоторые вещества (в первую очередь – другие белки) способны его инактивировать, что в итоге приводит к развитию различных форм рака. С другой стороны, попытки его контролируемого синтеза (экспрессии гена TP53) считаются одним из важных направлений развития онкологии.

Всего за неделю IBM Watson проанализировал подборку из семидесяти тысяч научных статей, посвящённых опухолевому антигену p53. По результатам этой работы были отобраны и проверены шесть новых белков, влияющих на его работу. На протяжении тридцати лет предыдущих исследований скорость их открытия не превышала одного белка в год.

Развитие современной науки построено на рыночных отношениях, при которых наиболее востребованными оказываются специалисты узкого профиля. Такие исследователи очень эффективно решают жёстко определённый круг задач, но они не способны проникать в смежные области и обобщать имеющиеся знания. Всё их время уходит на углубление своих познаний и конкуренцию с коллегами, поскольку попытки расширять кругозор не оплачиваются и рассматриваются руководством как отвлекающие факторы.

Использование Watson Discovery Advisor помогает частично заполнить этот пробел и обнаружить неявные взаимосвязи между наборами данных, формально относящихся к разным областям. Этот облачный сервис помогает вернуть целостность восприятия и вновь интегрировать раздробленную науку в единый процесс познания.


Вице-президенты IBM Майк Родин и Стивен Коули во время визита в Astor Place, новый дом для Watson (фото: Mike Rhodin).

«Последний анонс стал закономерным продолжением развития когнитивных возможностей Watson, – комментирует старший вице-президент подразделения IBM Watson Group Майк Родин (Mike Rhodin). – Мы предоставили исследователям мощный инструмент, который поможет увеличить отдачу инвестиций в разработки».

Сейчас на них стали чуть меньше экономить, но эффективность использования средств в R&D пока очень низкая. В прошлом году крупнейшие фирмы из TOP 1000 потратили более $600 млрд только на реализацию научно-исследовательских программ. Доступный сервис Watson поможет сократить время предварительного анализа литературы и выделяемые средства.

После обновления Watson Discovery Advisor научился корректно обрабатывать запросы, сформулированные на естественном языке, в том числе – с использованием профессионального сленга. Помимо этого, он умеет находить результат химических реакций, уточнять и предоставлять практически любую справочную информацию в удобной форме «вопрос-ответ». Сфера применения возможностей ИИ IBM Watson ограничивается только человеческой фантазией.


Демонстрация работы IBM Watson (изображение: ibm.com).

«Компьютерра» уже [писала](http://www.computerra.ru/87574/v-ibm-nauchili-kompyuter-tvorit-analiziruya-bolshie-obyomyi-dannyih/) о том, как IBM Watson составляет кулинарные рецепты, учитывая органолептические свойства ингредиентов, особенности приготовления и специфику национальной кухни. Сегодня десятки фирм захотели обрабатывать через Watson свои данные. Среди них Johnson & Johnson, адаптировавшая новый сервис для проведения сравнительных исследований эффективности фармацевтических препаратов.

Как правило, сравнение лекарственных средств – многолетний процесс, в котором первый год почти полностью уходит на анализ литературы и данных из клинической практики. IBM Watson способен обрабатывать миллионы страниц в день и синтезировать ответы непосредственно из медицинской документации.

Схожим образом планирует использовать «Уотсона» Нью-Йоркский геномный центр. Его текущая программа исследований связана с клиническим применением геномики в онкологии. Специалисты центра надеются разработать эффективное лечение глиобластомы – агрессивной формы опухоли мозга, от которой только в США ежегодно умирает более тринадцати тысяч человек.

За последнее десятилетие накопилось огромное множество разрозненных фактов и неподтверждённых наблюдений о развитии глиобластомы, но до сих пор нет ни действенных методик лечения, ни даже чёткого представления о факторах риска и механизмах развития данного заболевания. IBM Watson может не только помочь связать отрывочные данные воедино, но и ускорить разработку персонализированных вариантов лечения.
Сегодня IBM Watson – не просто мощный суперкомпьютер и сильный оппонент в Jeopardy. Его система ИИ, реализованная в качестве облачного сервиса, легко адаптируется для решения конкретных прикладных задач. Она эффективно проявляет себя там, где накоплены большие объёмы информации, а её развитие может стать предвестником новой научно-технической революции.

Μελλόνια ιαντα
[То в будущем.]
Софокл. Антигона

Уна. «Новое рождение»?

Монос. Да, прекраснейшая и любимейшая Уна, «новое рождение». Над загадочным смыслом этих слов я долго раздумывал, отвергая толкования священнослужителей, пока сама Смерть не раскрыла мне тайну.

Уна. Смерть!

Монос. Как странно, милая Уна, повторяешь ты мои слова! Я замечаю также неровность твоей поступи и радостную тревогу твоего взора. Ты растерянна и подавлена величавой новизною Жизни Вечной. Да, я говорил о Смерти. И как по-особому звучит здесь это слово, в былом вселявшее ужас во все сердца, покрывавшее плесенью все отрады!

Уна. Ах, Смерть, призрак, что восседал на всех пиршествах! Как часто, Монос, мы терялись в предположениях относительно ее природы! Как загадочно обуздывала она блаженство человеческое, говоря ему: «Доселе и не далее!» Та искренняя взаимная любовь, что пылала в наших сердцах, мой Монос, – о, сколь самонадеянно были мы убеждены, испытывая счастье при ее первом проблеске, что наше счастье возрастет вместе с нею! Увы! По мере ее роста рос в наших сердцах и ужас перед тем злым часом, что спешил разлучить нас навеки! И так, со временем, любовь стала причинять муки. Тогда ненависть явилась бы милостью.

Монос. Не говори здесь об этих горестях, дорогая Уна, – теперь ты моя, моя навеки!

Уна. Но память страданий прошлого – разве она не отрада в настоящем? Я еще многое поведаю о том, что было. Но прежде всего я сгораю от желания узнать о твоем пути через темный Дол и Тень.

Монос. Когда же лучезарная Уна понапрасну просила о чем-либо ее Моноса? Я перескажу все до мельчайших подробностей – по с чего начать мне мое страшное повествование?

Уна. С чего?

Монос. Да.

Уна, Я поняла тебя, Монос. В Смерти мы оба узнали о склонности людской к определению неопределяемого. Поэтому я не скажу: начни с мгновения, когда жизнь прекратилась, – нет, начни с того печального, печального мига, когда жар схлынул и ты погрузился в бездыханное и подвижное оцепенение, а я опустила тебе веки пылкими перстами любви.

Монос. Сначала два слова, моя Уна, касательно общего состояния человечества в ту эпоху. Ты припомнишь, что двое или трое мудрецов из числа наших пращуров – мудрецов разумом, а не славой мирскою – отважились усомниться в том, что термин «улучшение» подобает прогрессу нашей цивилизации. В каждом из пяти или шести столетий, непосредственно предшествовавших нашему упадку, рождался какой-то могучий ум, смело встававший на защиту тех принципов, чья истинность ныне предстает нашему освобожденному рассудку столь самоочевидной, – тех принципов, что должны были бы научить наш род скорее повиноваться зову законов природы, нежели пытаться управлять ими. Через длительные промежутки появлялся какой-нибудь великий ум, который видел в каждом шаге вперед практической науки некий шаг назад в смысле истинной полезности. Время от времени поэтический интеллект – тот интеллект, что, как теперь мы чувствуем, является самым возвышенным, – ибо истины, полные для нас наиболее долговечного значения, достижимы лишь путем аналогии, доказательной для одного лишь воображения и бессильной перед ничем не подкрепленным рассудком, – время от времени этот поэтический интеллект делал новый шаг в развитии неясной философской мысли и обретал в мистической параболе, повествующей о древе познания и запретном плоде, приносящем смерть, точное указание на то, что познание не пристало человеку в пору младенчества его души. И они, поэты, что жили и гибли, окруженные презрением «утилитаристов» – сиречь низменных педантов, присвоивших себе титул, подобающий лишь презираемым, – они, поэты, размышляли – в унынии, но не без мудрости, – о стародавних днях, когда нужды наши были столь же просты, сколь живы были наши утехи, – о днях, когда не ведали слова веселость, ибо столь торжественно и величаво было счастие, – о священных, царственных, блаженных днях, когда голубые реки струились, не перекрытые плотинами, среди неразрытых холмов в дальнюю лесную глушь, первозданную, благоуханную и неизведанную.

И все же эти благородные исключения из общего самоуправства лишь укрепляли его, рождая в нем противодействие. Увы! настал злейший из наших злых дней. Великое «движение» – таково было его избитое название – продолжалось: смута, тлетворная и телесно и духовно. Промысел – промыслы возвысились и, заняв престол, заковали в цепи интеллект, возведший их к верховной власти. Человек не мог не признать величие Природы и поэтому впал в детский восторг от достигнутой и все возрастающей власти над ее стихиями. И, надменный бог в своем представлении о себе, он впал в ребяческое неразумие. Как можно было предположить, исходя из причины его расстройства, его заразила страсть к системе и абстракции. Он запутался в обобщениях. Среди прочих странных идей обрела почву идея всеобщего равенства; и пред ликом аналогии и бога – невзирая на упреждения, громогласно сделанные законами градации, столь явно объемлющими все сущее на Земле и Небе, – были предприняты безумные попытки установления всеобщей Демократии. Но это зло по необходимости было рождено главным злом – Познанием. Человек не мог и знать и подчиняться. Тем временем выросли бесчисленные города, громадные и задымленные. Зеленая листва увядала под горячим дыханием горнов. Прекрасный лик Природы был обезображен, словно после какой-либо мерзостной болезни. И мнится мне, милая Уна, что даже наше дремавшее чувство, говорящее о принуждении и насилии, еще могло бы тогда остановить нас. Но теперь делается ясным, что мы сами уготовили себе гибель извращением нашего вкуса, или, скорее, слепым небрежением его развитием в школах. Воистину, при этом кризисе один лишь вкус – то качество, которое, находясь между чистым интеллектом и нравственным чувством, не могло быть презрено безнаказанно, – один лишь вкус тогда еще мог неприметно вернуть нас к Красоте, Природе и Жизни. Но горе духу чистого созерцания и царственной интуиции Платона! Горе mousike[1], которую он справедливо почитал достаточной для воспитания души! Горе ему и ей! – ибо в них была особо отчаянная нужда, когда их постигло полное забвение или полное презрение.

«Трудно найти лучший метод воспитания, чем тот, что уже найден опытом столь многих веков; его можно вкратце определить как состоящий из гимнастики для тела и музыки для души». – «Государство», кн. 2.

«По этой причине музыкальное образование чрезвычайно важно, ибо оно дает Ритму и Гармонии проникнуть в душу как можно глубже, полня ее прекрасным и наделяя человека чувством прекрасного; он будет любоваться прекрасным и восхвалять его; с восторгом примет его к себе в душу, обретет в нем пищу для души и сольет с ним свое существование». – Там же, кн. 3.

Музыка (mousike) у афинян значила гораздо более, нежели у нас. Она обнимала не только гармонию ритма и мотива, но и поэтический стиль, чувство и творчество – все в самом широком смысле слова. Изучение музыки для них являлось фактически общим развитием вкуса, чувства прекрасного – в отличие от разума, изучающего только истинное.

Паскаль, философ, которого мы оба любили, сказал – и как справедливо! – «que tout notre raisonnement se reduit a ceder au sentiment»[2], и вполне возможно, что чувство естественного, если бы время позволило, могло бы вернуть прежнее главенство над жестоким математическим рассудком школ. Но так не было суждено. Преждевременно вызванная неумеренностью знаний, наступила дряхлость мира. Большинство человечества этого не видело, или, живя энергической, но несчастливой жизнью, притворялось, что не видит. Меня же летописи Земли научили усматривать в величайшем разрушении плату за высочайшую цивилизацию. Я почерпнул предвидение нашего Рока из сравнения простого и выносливого Китая с зодчим Вавилоном, с астрологом Египтом, с Нубией, более хитроумной, нежели они, бурной матерью всех промыслов. В истории[3] этих стран мне сверкнул луч из Будущего. Присущие трем последним государствам вычуры были локальными заболеваниями Земли, и в падении каждого мы видели применение местного лекарства; но для мира, зараженного целиком, я видел возрождение только в смерти. Для того чтобы род человеческий не прекратился, он должен был, как открылось мне, испытать «новое рождение».

И тогда-то, прекраснейшая и дражайшая, мы стали каждый день погружаться в грезы. Тогда-то в сумерках мы рассуждали о грядущих днях, когда израненная промыслом поверхность Земли, пройдя пурификацию[4], которая одна сможет стереть ее непристойные прямоугольники, вновь облачится в зелень, горные склоны и улыбчивые райские воды и станет постепенно достойным обиталищем человеку – человеку, очищенному Смертью, человеку, для чьего возвышенного ума познание тогда не будет ядом, – искупленному, возрожденному, блаженному и тогда уже бессмертному, но все же материальному человеку.

Уна. Я отлично помню эти разговоры, дорогой Монос; но эпоха огненной катастрофы была не так близка, как мы верили и как заставляла нас верить упомянутая тобою испорченность. Люди жили и умирали, каждый сам по себе. Заболел и ты и сошел в могилу; и вскоре за тобою последовала твоя верная Уна. И хотя с той поры миновало столетие, конец которого вновь соединил нас, и пусть на его протяжении наши дремлющие чувства не томились долгою разлукою, но все же, мой Монос, это было столетие.

Монос. Скажи лучше: точка в неопределенной бесконечности. Несомненно, я умер в пору одряхления Земли. Измученный тревогами, рожденными всеобщей смутой и разложением, я пап жертвою свирепой лихорадки. После немногих дней, исполненных страдания, и многих – исполненных бредовых грез, пронизанных экстазом, проявления которого ты считала страданиями, а я жаждал тебя разуверить, но не мог – через несколько дней на меня сошло, как ты сказала, бездыханное п недвижное оцепенение; и его называли Смертью те, кто стоял вокруг меня.

Слова зыбки. Мое состояние не лишило меня способности воспринимать. Я усмотрел в нем известное сходство с полным покоем того, кто после долгой и глубокой дремоты лежит недвижимо в летний полдень и к кому начинает постепенно возвращаться сознание – от того, что он выспался, а не от каких-либо внешних помех его сну.

Я перестал дышать. Пульс затих. Сердце не билось. Волевое начало не оставило меня, но было бессильно. Чувства необычно обострились, хотя часто и беспорядочно заимствовали одно у другого свои функции. Вкус и обоняние нерасторжимо смешались и стали единым чувством. Ненормальным и напряженным. Розовая вода, которою ты нежно увлажняла мне губы до последнего часа, пробуждала во мне отрадные грезы о цветах, о фантастических цветах, куда более прекрасных, нежели любые цветы старой Земли, о цветах, чьи прообразы мы видим расцветающими здесь вокруг нас. Веки, бескровные и прозрачные, не препятствовали зрению. Так как волевое начало бездействовало, глазные яблоки не могли вращаться в орбитах – но все предметы в поле зрения были видны с большею или меньшею отчетливостью; лучи, попадавшие на наружную ретину пли в угол глаза, производили более сильное действие, нежели те, что касались передней поверхности. И все же в первом случае эффект был столь ненормален, что я воспринимал его только в качестве звука – приятного или резкого в зависимости от того, были ли предметы, находящиеся сбоку от меня. светлыми или темными по тону, закругленными пли угловатыми по очертаниям. В то же время слух, хотя и крайне возбужденный, не менял своей природы, оценивая реальные звуки с удивительной точностью. Осязание претерпело более любопытную перемену. Его впечатления поступали с запозданием, но держались очень долго, неизменно разрешаясь огромным физическим наслаждением. Так, то, что твои милые персты нажали мне на веки, сначала я ощутил только зрением, и лишь через много времени после того, как ты отняла их, все мое существо преисполнилось неизмеримым чувственным восторгом. Я говорю – чувственным. Все мои восприятия были сугубо чувственны по природе. Показания, сообщаемые пассивному мозгу чувствами, ни в коей мере не осмыслялись умершим рассудком. Было немного больно и очень приятно; но моральных страданий или отрад никаких. Так, твои исступленные рыдания влились в мой слух со всеми горестными каденциями, и были восприняты все вариации их скорбного строя; но для меня опи звучали нежно и музыкально, не более; они не давали угасшему рассудку никакого представления о породившем их горе; а крупные слезы, долго падавшие мне на лицо, говоря очевидцам о разбитом сердце, охватывали меня всего экстазом – и только. И это воистину была Смерть, о которой стоявшие рядом почтительно говорили таким шепотом, а ты, милая Уна, – с громкими стенаниями и задыхаясь.

Меня обрядили во гроб – три или четыре темные фигуры, озабоченно сновавшие взад и вперед. Пересекаясь с прямой моего зрения, они воспринимались мною как формы; но, переходя вбок от меня, давали мне понятие о пронзительных криках, стонах и других исступленных выражениях страха, ужаса и горя. Ты одна, облаченная в белое, двигалась музыкально во всех направлениях.

День угасал; и, пока убывал свет, мною овладевала смутная неловкость – волнение, подобное тому, что испытывает спящий, когда грубые звуки действительности все время поражают его слух, – тихий отдаленный звон, похожий на колокольный, торжественный, с длинными, но равномерными перерывами, смешивающийся с меланхолическими грезами. Настала ночь; а с ее тенями мною овладела тягостная тревога. Ясно ощутимая, она давила на мои члены, как некий изнурительный груз. Слышался также звук, подобный стону, несколько напоминающий отдаленный рокот прибоя, но более длительный; он возник с началом сумерек и усиливался по мере того, как сгущалась тьма. Внезапно в комнату внесли огонь, и раскаты превратились в частые, во неравномерные взрывы того же звука, только менее унылого и менее отчетливого. Тягостное состояние значительно облегчилось; и, исходя от пламени каждой лампы (а их было много), в мой слух вливалась непрерывная, монотонная мелодия. И когда, дорогая Уна, ты приблизилась к одру, на котором я был простерт, и тихо села рядом, а твои сладостные уста, прижимаясь к моему лбу, источали благоухание, в груди моей трепетно возникло, мешаясь с сугубо физическими ощущениями, порожденными обстоятельствами, нечто родственное самому чувству, – полупризнание, полуотклик на твою искреннюю любовь и скорбь; но это чувство не укоренилось в недвижном сердце и, право же, казалось скорее тенью, нежели реальностью, и быстро поблекло, вначале став полным бездействием, а затем – чисто физической отрадой, как и прежде.

И тогда из обломков и хаоса обычных чувств как бы возникло во мне шестое, совершенное. В нем обрел я бурное наслаждение – но все еще физическое, поскольку в нем не было места пониманию. Движение в теле полностью прекратилось. Не сокращалась ни одна мышца; не напрягался ни один нерв; не трепетала ни одна артерия. Но в мозгу как бы всплыло то, о чем никакие слова не могут дать человеческому разуму хотя бы смутное представление. Позволь мне назвать его качательной пульсацией ума. Это было внутреннее воплощение абстрактной идеи Времени, доступной человеку. Путем абсолютного выравнивания этого движения – или чего-то подобного – были установлены циклы небесных орбит. С его помощью я определил ошибку часов на каминной полке, а также часов, принадлежавших тем, кто присутствовал. Тиканье всех часов звучно отдавалось у меня в ушах. Малейшее отклонение от истинной меры – а этим отклонениям не было числа – действовало на меня так же, как на земле попрание абстрактных истин способно воздействовать на нравственное чувство. Хотя никакие два часовых механизма в комнате не отсчитывали секунды точно в унисон, все же я без труда различал звуки и ошибки каждого. И это – это острое, совершенное, самодовлеющее чувство протяженности во времени – это чувство, существующее (ибо ни один человек не в силах представить его) независимо от какого-либо чередования событий, – эта идея – это шестое чувство, рождающееся из праха остальных, было первым шагом вневременной души на пороге временной Вечности.

Была полночь; ты все еще сидела рядом со мною. Все другие оставили покой Смерти, Меня положили в гроб. Лампы мигали; я знал это по дрожи монотонных звуков. Но внезапно отчетливость и сила этих звуков стала убывать. Наконец они замолкли. Аромат в моих ноздрях исчез. Зрение больше не отражало никаких форм. Тягостный Мрак перестал давить мне на грудь. Тупой удар, похожий на электрический, пронизал мое тело, после чего полностью исчезло самое понятие о соприкосновении. Все, что человек называет чувством, смешалось воедино в сознании существования, единственном оставшемся, и в непреходящем чувстве протяженности во времени. Смертное тело, наконец, получило удар десницы смертельного Разложения.

Но не все ощущения исчезли: летаргическое наитие оставило мне что-то немногое. Я сознавал ужасные перемены, которым теперь подвергалась плоть, и, подобно тому, как спящий порою ощущает присутствие кого-то, над ним склонившегося, так и я, милая Уна, в оцепенении чувствовал, что ты сидишь рядом со мною. И когда настал следующий полдень, я как-то еще сознавал то, что разлучило тебя со мною, что замкнуло меня в гробу, что поместило меня на катафалк, что доставило меня к могиле, что опустило пеня в могилу, что засыпало меня тяжелою землею и так оставило меня среди черноты и гниения для сурового и скорбного сна с червями.

И здесь, в темнице, скрывавшей мало тайн, миновали дни, и недели, и месяцы; и душа пристально следила за каждой пролетающей секундой и без усилия отмечала ее полет – без усилия и без цели.

Прошел год. Сознание того, что я есмь, с каждым часом тускнело, в значительной мере вытесняясь всего лишь сознанием положения в пространстве. Идея сущности сливалась с идеей места. Узкое пространство, вплотную окружавшее то, что некогда было телом, теперь само становилось телом. Наконец, как часто бывает со спящим (только при помощи сна и мира сна можно вообразить Смерть), – наконец, как порою на Земле случается с погруженным в глубокий сон, когда какой-нибудь скользнувший блик света полупробудит его, оставив наполовину погруженным в сновидения, так и мне, заключенному в строгие объятия Тени, явился тот самый свет, который один был бы в силах тронуть меня, – свет непреходящей Любви. Над могилою, где я лежал во мраке, трудились люди. Они раскидали влажную землю. На мои истлевающие кости опустился гроб Уны.

И вновь все опустело. Призрачный свет погас. Слабое трепетание заглохло. Протекли многие десятилетия. Прах вернулся в прах. Не стало пищи у червей. Чувство того, что я есмь, наконец ушло, и взамен ему – взамен всему – воцарились, властные и вечные, самодержцы Место и Время. И для того, что не было, – для того, что не имело формы, – для того, что не имело мысли, – для того, что не имело ощущений, – для того, что было бездушно, но и нематериально, – для всего этого Ничто, все же бессмертного, могила еще оставалась обиталищем, а часы распада – братьями.


[1] - Музыке (греч.)

[2] - Что всякое наше рассуждение готово уступить чувству (франц.)

[3] - От греческого istorete – созерцать

[4] - Слово «пурификация» (очищение), видимо, соотнесено здесь с греческим корнем pur – «огонь».

http://www.computerra.ru/105861/

[Роботы](http://www.computerra.ru/smart-machines/robots/) [Умные машины](http://www.computerra.ru/smart-machines/)

автор: [Михаил Ваннах](/author/mvannakh/) 29 августа 2014

Сейчас Россию ждет довольно болезненный, о очень интересный процесс. Предстоит – несмотря на то, что мы наследники Первого и правопреемники Второго Рима – посмотреть по сторонам, и обнаружить, что мир отнюдь не сводим к Европе Старой и Европе Новой. Что он довольно велик и обширен, и в нем происходят сейчас и происходили раньше весьма интересные процессы. Которым стоит уделять побольше внимания…

Ну, вот текущие политические дела. Гражданская война в Украине – кому из-за внимания, уделяемого медиа, а кому из-за данных в непосредственных ощущениях бездомных беженцев, еще несколько месяцев назад бывших владельцами магазинов, домов, квартир – кажется главным событием текущего момента. Но сейчас на Среднем Востоке происходят куда более важные и куда более масштабные события, о которых мало кто задумывается…

Дело в том, что на глобальной шахматной доске сначала объявились новые фигуры, а потом стало ясно, что к играм геополитического клуба «Четырех коней» присоединился новый игрок. И игрок в высшей степени активный и предприимчивый. Началось все совсем недавно, в оккупированном янки Ираке, когда одиннадцать повстанческих группировок, во главе с тамошней ячейкой «Аль-Каиды» объединились в организацию с претенциозным названием «Исламское государство Ирака и Леванта».

Название говорило скорее об амбициях, нежели о реальном положении дел. Однако в колоде у молодой группировки оказался поразительной силы козырь (те, кто возьмутся читать классические книги по теории игр, удивятся, сколь много там терминов, пришедших от ломберного столика) – люстрация, проведенная иракским правительством после свержения Саддама Хусейна. Не берясь из-за незнания арабского судить определенно, скажем, что похоже изгнанию с госслужбы люди подвергались не на основе решения суда, а по религиозному принципу.

Так что довольно большое количество офицеров и чиновников суннитов оказались не у дел… Причем, вне зависимости от их конкретных поступков, а просто из-за того, что были суннитами. А людям такая вещь обычно не нравится! И способов выразить свое недовольство ИГИЛ вскоре нашла во множестве… Сначала подрывали на фугасах американских военных, учиняли были теракты против новых властей Ирака. Потом, увы, дело перекинулось на национальные и религиозные меньшинства. Захват заложников в багдадском соборе Сирийской церкви, в ходе которого погибли 58 человек. Казни езидов…

Ну а в 2013 году ИГИЛ вступила в сирийскую гражданскую войну на стороне противников президента Башара Асада (в тот момент они фактически оказались на одной стороне со странами Первого мира…). Но когда Россия ситуацию в Сирии в какой-то степени «разрулила» («руль» тоже термин из ранней теории информации), то активисты ИГИЛ нашли себе новую область применения. Летом 2014 года они громили правительственную армию Ирака, обученную натовскими инструкторами и оснащенную современнейшим (нефтедоходы позволяют) американским и европейским оружием. И сейчас эта, официально не признанная страна, провозгласившая себя Халифатом (о правомочности этого предоставим судить тем, кто исповедует учение Пророка) вырастает в средневосточного гиганта.

Речь идет о контроле над третью Ирака и четвертой частью Сирии. (Причем у Асада «Исламское государство» отхватило нефтеносную провинцию Дейр эз-Зор…) О контроле над гидрогенерирующими мощностями верховий Тигра и Евфрата, которые одновременно являются запасами ценнейшей в тех краях воды… Об армии, насчитывающей до ста тысяч боевиков. О доходах от нефтеэкспорта, превышающих миллиард долларов и о значительных финансовых ресурсах, взятых в качестве трофеев и поступающих от сочувствующих… Такого не было давно, это почище фактически светских ОАР и баасистского Ирака, и именно «Исламское государство» США ныне [зовут главным врагом](http://www.bbc.co.uk/russian/international/2014/08/140822_usa_is_jihadists_biggest_threat.shtml)…

Так что к Востоку надо относиться внимательно. И внимание это должно распространяться и на историю наук в мусульманском мире, которые изрядно подзабыты в постсоветский период… Впрочем, забавные недоразумения присутствовали и в востоковедении Российской империи. Если мы заглянем в 73-й том Брокгауза, то обнаружим там великого поэта Хейяма. А том 42-й расскажет нам об Омаре Алькайями, астрономе и математике, реформаторе календаря и алгебраисте. Которые на самом деле один и тот же человек.

Кстати, теперь намного актуальней, чем в прошлом веке, звучит история, что Омар Хайям был одноклассником основателя пресловутого ордена ассасинов Хасана Саббаха. Ну а то, что стать придворным астрономом Хайяму помогла протекция еще одного школьного товарища Низам-эль-Молька, визиря Мелик-шаха, актуальна для всех стран и всех времен…

А вот Улугбеку никакая протекция нужна не была. Он уже родился внуком Тамерлана, Железного Хромца, и сам был султаном Мавераннахра, Заречья, обзываемого по-латинску Transoxiana. А любовь к наукам привил ему воспитатель, поэт и ученый Ариф Азари. Ну а виденные в детстве развалины обсерватории великого персидского ученого тринадцатого века ат-Туси у Термеза зажгли желание стать покровителем наук. Построенное им в Самарканде медресе украшала цитата из Корана, призывающая мусульман постигать науки. А сорокаметровый квадрант – у ат-Туси он был в 6,5 метра – стал крупнейшим и точнейшим в мире.

Обсерватория Улугбека в советское время была раскопана и обустроена, ее можно было осмотреть, а при некоторой наглости и поползать по прибору… Улугбеку посвящались марки, биография его была и в школьных, и в солдатских библиотеках. И, по праву – его «Зиджи джадиди Гурагани» или «Новые Гурагановы астрономические таблицы», завершенные в 1444 году, стали точнейшими в мире и вскоре, переведенные на латынь, приобрели всемирную известность. Большей точности достигнет лишь Тихо Браге в семнадцатом веке. Сам же Улугбек стал жертвой заговора – с «курсом феодальной интриги» у него было неважно…

А вот арабский механик Аль-Джазари (1136-1206) в нашей стране известен мало, что очень несправедливо. Уроженец Аль-Джазиры он был наследственным механиком. Как и его отец, он обеспечивал функционирование резиденции Артакидов в древнем городе Диярбакыр на юго-востоке современной Турции. Сейчас при упоминании Диярбакыра вспоминается геноцид армян в Первую мировую… Но это – древний город, переживший Митанию, Гурию, Ассирию, Персию, Рим, Византию. И для бесперебойной работы дворцовых знаний было нужно немалое искусство.

Водопроводы, снабжающие водой людей, животных и растения. Фонтаны, работающие в сухом воздухе кондиционерами… Осветительные приборы, которые обеспечивали круглосуточную работу большого хозяйства. Часы, которые задавали этому самому хозяйству ритм. Замки, не дающие слугам и рабам растащить это самое дворцовое хозяйство к этой самой матери…

И вот в 1206 году, венчая долгую и наполненную трудами жизнь, Аль-Джазари пишет «Китаб фи марифат аль-хиял аль-хандасийя» («Книга знаний об остроумных механических устройствах»), где описал конструкцию более полусотни придуманных им механизмов. Ну, самым важным из них был коленчатый вал, то без чего абсолютно невозможно обойтись в современной жизни. Были клапанные насосы, были водоподъемные машины, были водяные и свечные часы…

Были Аль-Джазари изобретены и некоторые технологические процессы. Полезнейшая притирка движущихся частей корундом (в детстве некоторые так шлифовали зеркало телескопа-рефлектора с помощью пары стеклянных дисков). Ламинирование дерева (ну, без этого можно и обойтись, натуральный дуб лучше…). Описал он и получившие в девяностые годы прошлого века широчайшее распространение в нашей стране железные двери. И – переходим к тематике «Компьютерры» – кодовые замки. Не важно, механические или электронные, сверхидея-то та же самая…


Роботов-музыкантов нарисовал Аль-Джазари собственноручно…

На еще создал механик Аль-Джазари программируемых андроидов. Была это компания четырех музыкантов, играющих на барабанах и цимбалах. Мелодию программировали с помощью кулачков и зажимов. Усаживали роботов в лодку, и она плыла по водоему, услаждая музыкой слух монарха и его гостей… И было это – в двенадцатом веке! (Посмотреть на рисунки механизмов Аль-Джазари можно тут – [Al-Jazari: The Mechanical Genius](http://www.muslimheritage.com/article/al-jazari-mechanical-genius)) У нас, к сожалению, памяти тех из наших соседей по планете, кто внес вклад в развитие технологической цивилизации уделяется мало внимания…

http://www.computerra.ru/105959/

[Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 29 августа 2014

Джон Матерли (John Matherly), создатель самого противоречивого поисковика в Интернете — Shodan (который ищет серверы, веб-камеры, принтеры, роутеры и другое оборудование, подключенное к сети, работает в режиме 24/7 и собирает информацию о примерно 500 млн подключенных устройств в месяц) [опубликовал](http://gizmodo.com/a-map-of-every-device-in-the-world-thats-connected-to-t-1628171291) мировую карту подключений к сети Интернет. Карта наглядно показывает, что кажущаяся нам повсеместность интернета на деле -- лишь миф (кстати, непонятна пустота в районе Канады).


Матерли заявляет, что для сбора информации Shodan потребовалось менее пяти часов и еще 12 ушло на генерирование изображения карты. В работе использовался инструмент Matplotlib и язык программирования Python.

http://www.computerra.ru/105964/

[Инновации](http://www.computerra.ru/innovations/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 29 августа 2014

Компания Google [провела](http://bits.blogs.nytimes.com/2014/08/28/google-joins-amazon-in-dreams-of-drone-delivery/) испытания собственных дронов в Квинсленде (Австралия). Страна была выбрана неслучайно: на удалённом континенте не действуют ограничения Федерального управления гражданской авиации США и проще сохранить обстановку секретности. После двух лет разработок руководство всё же решилось приоткрыть завесу тайны над проектом с кодовым названием «Крыло».

Как и другие проекты Google серии «X», он был рассчитан на долгосрочную инициативу. В его рамках создавались беспилотные летательные аппараты коммерческого назначения, способные обеспечить доставку полезной нагрузки. Всё это время Project Wing возглавлял профессор Массачусетского технологического института Николас Рой (Nicholas Roy), взявший для этого длительный отпуск. Созданные его командой дроны сильно отличаются от прототипов Amazon как по дизайну, так и по назначению.


Астро Теллер -- ведущий специалист Google по инновационным технологиям (фото: Google).

Джефф Безос рассчитывает получить конкурентное преимущество за счёт того, что Amazon первой внедрит систему доставки товаров дронами. Известный новатор и сотрудник лаборатории Google X Астро Теллер (Astro Teller) поясняет, что у проекта «Крыло» другие цели. БПЛА серии Wing могут быть использованы в сценариях ликвидации последствий стихийных бедствий. Они выполняют разведку и тут же обеспечивают экстренную помощь найденным пострадавшим. «Даже несколько штук, курсирующих непрерывно, смогли бы оперативно помочь очень большому количеству людей в чрезвычайной ситуации».

По статистике службы спасения большинство раненых умирает до появления спасателей от кровотечения, шока или удушения. В первые минуты им необходима минимальная, но действительно неотложная помощь. Порой сохранить жизнь помогает вовремя доставленный бинт, шприц-тюбик с обезболивающим или даже бутылка воды.


Испытания Google Wing в Австралии (фото: google.com).

Интересно, что похожая идея отправки предметов первой необходимости обыгрывается в фильме «Голодные игры», где попавшим в трудную ситуацию трибутам зрители отправляли мини-посылки. Малая помощь в трудное время гораздо ценней удобного сервиса в обычное. Вероятно, Google и Amazon удастся избежать обострения конкуренции и занять разные ниши.

Внимательный читатель легко отследит, что за последние годы Google инвестировала огромные средства в разработку беспилотных транспортных систем и [купила](http://www.computerra.ru/97618/humanoid-robots-at-a-reasonable-price/) семь компаний, проектировавших роботов различного назначения. Позиции на земле у Google более чем прочные. Похоже, текущие приоритеты развития предусматривают и установление господства в воздухе.


Прототипы дронов серии Google Wing (фото: Google).

Поскольку проект «Крыло» – коммерческая инициатива, её разработчики предусмотрели способ снижения убытков от простоя техники. Пока отсутствует необходимость в ликвидации ЧС, дроны смогут выполнять аналогичные задачи по мониторингу территории и доставке грузов для нужд других компаний и частных лиц.

Дроны серии Wing представляют собой квадрокоптеры внешне копирующие аэродинамическую схему «летающее крыло». В полёте они занимают горизонтальное положение, переходя в вертикальное для взлёта и посадки. Такая конструкция позволяет увеличить скорость и сохранить возможность зависания над объектом.

Бортовой компьютер находится в хвостовой части, в то время как силовые агрегаты размещены в носовой. Дроны оснащены системой навигации GPS, акселерометрами и гироскопом, приёмопередатчиком для радиосвязи и камерой, передающей изображение в командный центр.

Управляться дроны будут в полуавтоматическом режиме: большую часть полётного задания возьмёт на себя система Envision, а в случае возникновения непредвиденных ситуаций управление перехватит оператор.


Экспериментальная система доставки для дронов проекта Google Wing (фото: Google).

Размах крыльев составляет примерно полтора метра, а масса – примерно восемь с половиной килограмм. По данным BBC грузоподъёмность прототипа не превышает полтора килограмма, но может быть увеличена в серийно выпускаемых дронах.

Сейчас для беспилотников испытывают несколько вариантов системы крепления груза и его передачи на последнем этапе. От посадки в пункте назначения было решено отказаться по многим причинам: при близком контакте дрон может нанести травму, а на земле он сам становится лёгкой добычей. Кроме того, на взлёт тратится больше энергии, чем на удержание в воздухе. Пока наиболее перспективной идеей кажется спускание грузов на миниатюрных парашютах или закреплёнными на леске. В последнем случае потребуется обеспечить дозированное усилие на разрыв или оснастить катушку быстроразъёмным креплением, чтобы дрон нельзя было опрокинуть резким рывком за привязанный груз.

«Con tal que las costumbres de un autor» — пишет дон Томас де Лас Торрес[1] в предисловии к своим «Любовным стихам», — «sean puras у castas, importa muy poco que no sean igualmente severas sus obras», что в переводе на простой язык значит если нравственность самого автора не вызывает сомнений, неважно, что за мораль содержится в его книгах. Мы полагаем, что дон Торрес за это утверждение находится сейчас в чистилище. Поэтической справедливости ради стоило бы продержать его там до тех пор, пока его «Любовные стихи» не будут распроданы или не покроются на полках пылью из-за отсутствия читателей. В каждой книге должна быть мораль; и, что гораздо важнее, критики давно уже обнаружили, что в каждой книге она есть. Не так давно Филипп Меланхтон[2] написал комментарий к «Войне мышей и лягушек»[3], где доказал, что целью поэта было возбудить отвращение к мятежу. Пьер Ла Сен[4] пошел дальше, заявив, что поэт имел намерение внушить молодым людям, что в еде и питье следует соблюдать умеренность. Точно таким же образом Якобус Гюго[5] утверждает, что в лице Эвнея[6] Гомер изобразил Жана Кальвина[7], в Антиное[8] — Мартина Лютера, в лотофагах[9] — вообще протестантов, а в гарпиях — голландцев. Новейшие наши схоласты столь же проницательны. Эти молодцы находят скрытый смысл в «Допотопных»[10], нравоучение в «Поухатане»[11], новую философию в «Робине-Бобине»[12] и трансцендентализм в «Мальчике-с-пальчике». Словом, они доказали, что если уж кто-нибудь берется за перо, то обязательно с самыми глубокими мыслями. Так что авторам теперь не о чем беспокоиться. Романист, к примеру, может совершенно не думать о морали.

Она в книге есть — где именно, неизвестно, но есть, — а в остальном пусть критики и мораль позаботятся о себе сами. А когда пробьет час, все, что хотел сказать этот господин (я имею в виду, конечно, романиста), и все, чего он не хотел сказать, все предстанет на суд в «Дайеле» или в «Даун-Истере»[13], равно как и то, что он должен был хотеть, и то, что он явно собирался хотеть, — словом, в конце концов, все будет в порядке.

Итак, нет никаких причин для обвинений, возведенных на меня некоторыми неучами, — что я якобы не написал ни одного морального рассказа или, вернее, рассказа с моралью. Не этим критикам выводить меня на чистую воду, не им читать мне мораль, — впрочем, тут я умолкаю. Пройдет совсем немного времени, и «Североамериканское трехмесячное обозление»[14] заставит их устыдиться собственной глупости. Тем временем, чтоб избежать расправы — чтоб смягчить выставленные против меня обвинения — я предлагаю вниманию публики нижеследующую печальную историю, историю, мораль которой совершенно ясна и несомненна, ибо всякий, кто только захочет, может узреть ее в заглавии, напечатанном крупными буквами. Прошу воздать мне должное за этот прием, гораздо более остроумный, чем у Лафонтена и всех прочих, что приберегают нравоучение до самой последней минуты, а потом подсовывают его вам в конце, словно изжеванный окурок.

Defuncti injuria ne afficiantur[15] — таков был закон двенадцати таблиц[16], а De mortuis nil nisi bonum[17] — тоже прекрасное изречение, хоть покойный, о котором идет здесь речь, возможно, всего лишь покойный старый диван. Вот почему я далек от мысли поносить моего почившего друга, Тоби Накойчерта. Жизнь у него, правда, была собачья, да и умер он, как собака[18]; но он не несет вины за свои грехи. Они были следствием некоторого врожденного недостатка его матери. Когда он был еще младенцем, она порола его на совесть: выполнять свой долг всегда доставляло ей величайшее наслаждение — на то она и была натурой рационалистической, а дети — что твои свиные отбивные или нынешние оливы из Греции — чем больше их бьешь, тем лучше они становятся. Но — бедная женщина! — на свое несчастье она была левшой, а детей лучше вовсе не пороть, чем пороть слева. Мир вертится справа налево, и если пороть дитя слева направо, ничего хорошего из этого не выйдет. Каждый удар в нужном направлении выколачивает из дитяти дурные наклонности, а отсюда следует, что порка в противоположном направлении, наоборот, вколачивает в него определенную порцию зла. Я часто присутствовал при этих экзекуциях и уже по тому, как Тоби при этом брыкался, понимал, что с каждым разом он становится все неисправимее. Наконец, сквозь слезы, стоявшие в моих глазах, я узрел, что он отпетый негодяй, и однажды, когда его отхлестали по щекам так, что он совсем почернел с лица и вполне сошел бы за маленького африканца, я не выдержал, пал тут же на колени и зычным голосом предрек ему скорую погибель.

Сказать по правде, он так рано вступил на стезю порока, что просто диву даешься. Пяти месяцев от роду он нередко приходил в такую ярость, что не мог выговорить ни слова. В шесть я поймал его на том, что он жует колоду карт. В семь он только и делал, что тискал младенцев женского пола. В восемь он наотрез отказался подписать обет трезвости. И так из месяца в месяц он все дальше продвигался по этой стезе; а когда ему исполнился год, он не только отрастил себе усы и ни за что не желал их сбрить, но и приобрел недостойную джентльмена привычку ругаться, божиться и биться об заклад. Это его в конце концов и погубило, как, впрочем, я и предсказывал. Склонность эта «росла и крепла вместе с ним»[19], так что, возмужав, он что ни слово, предлагал биться с ним об заклад. Нести что-нибудь в заклад он и не думал — о нет! Не такой он был человек, надо отдать ему должное, — да он скорее стал бы нести яйца! Это была просто форма, фигура речи — не более. Подобные предложения в его устах не имели решительно никакого смысла. Это были простые, хоть и не всегда невинные, присказки — риторические приемы для закругления фразы. Когда он говорил: «Готов прозакладывать тебе то-то и то-то», — никто никогда не принимал его всерьез, и все же я счел своим долгом вмешаться. Привычка эта безнравственна — так я ему и сказал. Вульгарна — в этом он может положиться на меня. Общество ее порицает — это чистейшая правда. Она запрещена специальным актом Конгресса — не стану же я ему лгать. Я уговаривал — бесполезно. Я выговаривал — тщетно. Я просил — он скалил зубы. Я умолял — он заливался смехом. Я проповедовал — он издевался. Я грозился — он осыпал меня бранью. Я дал ему пинка — он кликнул полицию. Я взял его за нос — он сморкнулся мне прямо в руку и заявил, что готов прозакладывать голову черту: больше я этого опыта не повторю.

Бедность была другим пороком, коим Тоби Накойчерт обязан был врожденному недостатку своей матери. Он был беден до отвращения, а потому, естественно, в риторических его фигурах никогда не слышался звон монет. Я не припомню, чтоб он хоть раз сказал «Бьюсь об заклад на доллар». Нет, обычно он говорил — «Готов спорить на что угодно», или «Пари на что угодно», или «Пари на любую ерунду», или, наконец, что звучало, пожалуй, гораздо внушительнее, — «Готов заложить черту голову!»

Эта последняя формула, видно, нравилась ему больше других, возможно, потому, что риску тут было всего меньше, а Накойчерт в последнее время стал крайне бережлив. Поймай его даже кто-нибудь на слове, что ж — невелика потеря! Ведь голова-то у него тоже была невелика. Впрочем, все это просто мои догадки, и я отнюдь не уверен, что поступаю правильно, приписывая ему эти мысли. Как бы то ни было, выражение это с каждым днем нравилось ему все больше, несмотря на чудовищное неприличие ставить в заклад, словно банкноты, собственные мозги, но этого мой друг не понимал — в силу своей испорченности, несомненно. Кончилось тем, что он отказался от всех других формул и предался этой с таким усердием и упорством, что я только диву давался. Впрочем, все это немало меня сердило, как сердят меня любые обстоятельства, которых я не понимаю. Тайна заставляет человека думать — а это вредно для здоровья. Признаюсь, было нечто неуловимое в манере, с которой мистер Накойчерт выговаривал эту ужасную фразу, — нечто неуловимое в самом произношении — что поначалу меня занимало, но понемногу стало приводить в смущение — за неимением лучшего слова, позвольте назвать это чем-то странным, хоть мистер Колридж назвал бы это мистическим, мистер Кант — пантеистическим, мистер Карлейль — казуистическим, а мистер Эмерсон — сверхвопросическим. Мне это не нравилось. Душа мистера Накойчерта была в опасности. Я решил пустить в ход все свое красноречие и спасти его. Я поклялся послужить ему так же, как святой Патрик[20] в ирландской хронике послужил жабе, то есть «пробудить в нем сознание собственного положения». Я тотчас приступил к этой задаче. Снова я прибегнул к уговорам. Опять я собрал все свои силы для последней попытки.

Как только я закончил свою проповедь, мистер Накойчерт повел себя самым непонятным образом. Несколько минут он молчал — только смотрел с любопытством мне в лицо. Потом склонил голову набок и вздернул брови. Потом развел руками и пожал плечами. Потом подмигнул правым глазом. Потом повторил эту операцию левым. Потом крепко зажмурил оба. Потом так широко раскрыл их, что я начал серьезно опасаться за последствия. Затем приложил большой палец к носу и произвел остальными неописуемые движения. Наконец подбоченился и соблаговолил ответить.

Мне припоминаются лишь основные пункты этой речи. Он будет миг очень признателен, если я буду держать язык за зубами. Ему мои советы не требуются. Он презирает все мои инсинуации. Он уже не мальчик и может позаботиться о себе сам. Я, видно, думал, что имею дело с младенцем? Мне что — не нравится его поведение? Я что — решил его оскорбить? Я что — совсем дурак? А моей родительнице известно, что я покинул домашний очаг? Он задает мне этот вопрос как человек чести и почтет своим долгом поверить мне на слово, Еще раз — он требует от меня ответа: знает ли моя матушка, что я убежал из дому? Мое смущение меня выдает — он черту голову готов прозакладывать, что ей это неизвестно.

Мистер Накойчерт не стал дожидаться моего ответа. Он круто повернулся и без дальнейших околичностей покинул меня. Оно и к лучшему: чувства мои были задеты. Я даже рассердился. Я готов был, против обыкновения, поймать его на слове — и с удовольствием отплатил бы ему за оскорбление, выиграв для Врага Человеческого небольшую головку мистера Накойчерта, — конечно, маменька моя прекрасно знала о сугубо временном характере моей отлучки.

Но Khoda shefa midehed — Господь ниспошлет облегчение, — как говорят мусульмане, когда наступишь им на ногу. Я был оскорблен при исполнении долга, и я снес обиду, как мужчина. Однако мне все же казалось, что я сделал все возможное для этого несчастного, и я решил не докучать ему более своими советами, но предоставить его самому себе — и собственной совести. Впрочем, хоть я и решил воздерживаться от увещеваний, все же я не мог вовсе оставить его на произвол судьбы. Мало того, я даже потакал некоторым из наименее предосудительных его склонностей и подчас, со слезами на глазах, хвалил его злые шутки, как хвалит привереда-гурман злую горчицу, — до того сокрушали меня его нечестивые речи.

В один прекрасный день, взявшись под руки, мы отправились с ним прогуляться к реке. Через реку был переброшен мост, и мы решили пройтись по нему. Мост, для защиты от непогоды, был крытый, в виде галереи, в стенах которой проделано было несколько окошек, так что внутри было жутковато и темно. Войдя с яркого солнечного света под сумрачные своды, я почувствовал, как у меня сжалось сердце. Однако несчастный Накойчерт был по-прежнему весел и тут же предложил заложить свою голову черту в знак того, что я просто нюня. По всей видимости, он находился в чрезвычайно приподнятом расположении духа. Он был необыкновенно говорлив — что невольно навело меня на самые мрачные подозрения. Не исключено, думал я, что у него припадок трансцендентализма. Впрочем, я недостаточно знаком со всеми признаками этой болезни для того, чтобы с уверенностью ставить диагноз; и, к несчастью, поблизости не было никого из моих друзей из «Дайела». Я упоминаю об этом прежде всего потому, что у бедного моего приятеля появились, как мне показалось, некоторые симптомы шутовской горячки, заставившей его валять дурака. Ему зачем-то понадобилось перепрыгивать через все, что ни встречалось нам по пути, или подлезать вниз на четвереньках, то вопя во весь голос, а то шепча какие-то странные слова и словечки, — и все это с самым серьезным выражением лица. Я, право, не знал — жалеть мне его или надавать пинков. Наконец, пройдя почти весь мост до конца, мы увидели, что путь нам преграждает довольно высокая калитка в виде вертушки. Я спокойно толкнул перекладину и прошел, как это обычно и делается. Но для мистера Накойчерта это было, конечно, слишком просто. Он, разумеется, заявил, что должен через нее перепрыгнуть, да еще и сделать курбет в воздухе. По совести говоря, я был уверен, что он этого сделать не может. Лучшим прыгуном-курбетистом через всякого рода заборы был мой друг мистер Карлейль, но я-то твердо знал, что он так прыгнуть не может, куда уж там Тоби Накойчерту. А потому я прямо ему заявил, что он жалкий хвастун и сделать этого не сумеет. В чем я впоследствии раскаялся — ибо он тут же объявил, что сумеет, пусть черт возьмет его голову.

Несмотря на прежнее свое решение, я открыл было рот, чтобы пожурить его за божбу, как вдруг услышал у себя за спиной легкое покашливание, словно кто-то тихонько произнес «Кхе!» Я вздрогнул и с удивлением огляделся. Наконец взгляд мой упал на небольшого хромого господина преклонных лет и почтенной наружности, стоявшего в укромном уголке у стены. Вид у него был самый достойный — он был облачен во все черное, рубашка блистала белизной, уголки воротничка были аккуратно подвернуты, высокий белый галстук подпирал подбородок, а волосы были расчесаны, как у девушки, на ровный пробор. Руки он в задумчивости сложил на животе, а глаза закатил под самый лоб.

Вглядевшись пристальнее, я заметил, что ноги у него прикрыты черным шелковым фартуком, и это показалось мне странным. Не успел я, впрочем, и слова сказать об этом удивительном обстоятельстве, как он остановил меня, снова промолвив: «Кхе!»

На это замечание я не тотчас нашелся что ответить. Дело в том, что на рассуждения такого лаконичного свойства отвечать вообще практически невозможно. Мне даже известен случай, когда одно трехмесячное обозрение растерялось от единого слова: «Вранье!» Вот почему я не стыжусь признать, что тут же обратился за помощью к мистеру Накойчерту.

— Накойчерт, — сказал я, — что с тобой? Ты разве не слышишь, этот господин сказал «Кхе!»? — С этими словами я строго взглянул на своего друга, ибо, признаюсь, я вконец растерялся, а когда растеряешься, приходится хмурить брови и принимать суровый вид, чтобы не выглядеть совсем дураком.

— Накойчерт, — заметил я (это прозвучало как ругательство, хоть, смею вас заверить, у меня этого и в мыслях не было). — Накойчерт, — проговорил я, — этот господин говорит «Кхе!»

Я не собираюсь утверждать, что слова мои отличались глубоким смыслом, но впечатление от наших речей, как я замечаю, далеко не всегда пропорционально их смыслу в наших глазах. Швырни я в мистера Накойчерта пексановскую бомбу[21] или обрушь я на его голову «Поэтов и поэзию Америки»[22], он и тогда не был бы так огорошен, как услышав эти простые слова: «Накойчерт — что с тобой? — ты разве не слышишь — этот господин сказал „Кхе!“.

— Не может быть, — прошептал он, меняясь, в лице, словно пират, завидевший, что их настигает военный корабль. — Ты уверен, что он именно так и сказал? Что же, я, видно, попался — не праздновать же мне теперь труса. Остается одно — кхе!

Услышав это, пожилой господин просветлел — бог знает, почему. Он покинул свое укромное местечко у стены, подковылял, любезно улыбаясь, к Накойчерту, схватил его за руку и сердечно потряс ее, — глядя все это время ему прямо в лицо с выражением самой искренней и нелицеприятной благосклонности.

— Накойчерт, я совершенно уверен, что вы выиграете, Накойчерт, — проговорил он с самой открытой улыбкой, — но все же надо произвести опыт. Пустая проформа, знаете ли…

— Кхе, — отвечал мой приятель, снимая с глубоким вздохом свой сюртук, повязываясь по талии носовым платком, опуская концы губ и подымая очи к небесам, отчего лицо его приняло самое невероятное выражение, — кхе! — И, помолчав, он снова промолвил: «кхе!» — другого слова я так от него больше и не услышал. — Ага, — подумал я, не высказывая, впрочем, своих мыслей вслух, — Тоби Накойчерт молчит — такого еще не бывало! Это, несомненно, следствие его прежней болтливости. Одна крайность влечет за собой другую. Интересно, помнит ли он, как ловко он меня допрашивал в тот день, когда я прочел ему свое последнее наставление? Во всяком случае, от трансцендентализма он теперь излечился.

— Кхе, — отвечал тут Тоби, словно читая мои мысли, с видом задумчивым и покорным.

Тут пожилой господин взял его под руку и отвел в глубь моста, подальше от калитки.

— Любезный друг, — сказал он, — для меня дело чести предоставить вам нужный разбег. Подождите здесь, пока я не займу своего места у калитки, откуда мне будет видно, насколько изящно и трансцендентально вы возьмете этот барьер, — и не забудьте про курбет в воздухе. Конечно, все это пустая проформа… Я сосчитаю «раз, два, три — пошли». При слове «пошли» бегите, по никак не раньше. — Затем он занял свою позицию у калитки, минутку помолчал, словно в глубоком раздумье, а затем взглянул вверх и, как мне показалось, легонько усмехнулся. Потом потуже затянул свой фартук, потом пристально посмотрел на Тоби Накойчерта и, наконец, произнес условный сигнал:

— Раз, два, три — пошли!

На слове «пошли», не раньше и не позже, мой бедный друг сорвался в галоп. Калитка была не так высока, как стиль мистера Лорда[23], но и не так низка, как стиль его критиков. В целом я был совершенно уверен, что он без труда ее перепрыгнет. А если нет? — вот именно, в том-то и дело, — что, если нет? — По какому праву, — сказал я про себя, — этот господин заставляет других прыгать? Да кто он такой, этот старикашка? Предложи он мне прыгнуть, я ни за что не стану — это уж точно, плевать мне на этого старого черта. Как я уже сказал, мост был крытый, в виде такой нелепой галереи, и все слова отдавались в нем пренеприятнейшим эхом, — обстоятельство, которое я особо отметил, произнеся последние два слова.

Но что я сказал и что я подумал и что я услышал — все это заняло лишь миг. Не прошло и пяти секунд, как бедный мой Тоби прыгнул, выделывая ногами в воздухе всевозможные фигуры. Я видел, как он взлетел вверх и сделал курбет над самой калиткой, но по какой-то совершенно необъяснимой причине через нее он так и не перепрыгнул. Впрочем, весь прыжок был делом одного мгновения; предаваться глубоким размышлениям у меня попросту не было времени. Не успел я и глазом моргнуть, как мистер Накойчерт упал навзничь с той же стороны калитки, с какой прыгнул. В тот же миг я заметил, что пожилой господин со всех ног бежит, прихрамывая, прочь, поймав и завернув в свой фартук что-то, тяжело упавшее сверху, из-под темного свода прямо над калиткой. Всему этому я немало поразился; впрочем, времени размышлять не было, ибо Накойчерт лежал, как-то особенно притаясь, и я решил, что он обижен в лучших своих чувствах и нуждается в моей поддержке. Я поспешил к нему и обнаружил, что ему, как говорится, был нанесен серьезный урон. Сказать по правде, он попросту лишился своей головы, и как я ни искал, мне так и не удалось ее нигде найти. Тогда я решил отвести его домой и послать за гомеопатами. Меж тем в голове у меня мелькнула одна мысль — я распахнул ближайшее окошко в стене и тут же узрел печальную истину. Футах в пяти над самой калиткой шла поперек узкая железная полоса, укреплявшая, как и ряд других, перекрытие на всем его протяжении. С острым ее краем, как видно, и пришла в непосредственное соприкосновение шея моего несчастного друга.

Он ненадолго пережил эту ужасную потерю. Гомеопаты давали ему недостаточно малые дозы, да и то, что давали, он не решался принять. Вскоре ему стало хуже, и, наконец, он скончался (да послужит его кончина уроком любителям бурных развлечений). Я оросил его могилу слезами, добавил диагональную полосу к его фамильному гербу[24], а весь скромный счет на расходы по погребению отправил трансценденталистам. Эти мерзавцы отказались его оплатить — тогда я вырыл тело мистера Накойчерта и продал его на мясо для собак.


[1] - Торрес, Томас де Лас — испанский поэт, автор книги «Рассказы в стихах» (1828).

[2] - Меланхтон, Филипп (1497—1560) — немецкий богослов-протестант, сподвижник Мартина Лютера.

[3] - «Война мышей и лягушек» («Батрахомиомахия») — древнегреческая героикомическая поэма, одно время ошибочно приписывавшаяся Гомеру.

[4] - Ла Сен, Пьер (1590—1636) — итальянский писатель и филолог.

[5] - Гюго, Якобус (XVII в.) — французский теолог.

[6] - Эвней — царь Лемноса, привозивший, как рассказывает в «Илиаде» Гомер, для греков под Трою вино и припасы и скупавший у них военную добычу.

[7] - Кальвин, Жан (1509—1594) — религиозный деятель Реформации, основатель кальвинизма.

[8] - Антиной — в «Одиссее» Гомера самый наглый из женихов Пенелопы; убит Одиссеем.

[9] - Лотофаги — согласно Гомеру, мифический народ, питающийся лотосами.

[10] - «Допотопные» — поэма американского писателя Джеймса Макгенри (1785—1845). «Допотопные, или Погибший мир» (1839), на которую По в феврале 1841 г. опубликовал рецензию в том же журнале, где появился этот рассказ.

[11] - Поухатан (ок. 1550—1618) — вождь союза индейских племен, известный по имени своего племени. Его собственное имя было Вахунсонакоок.

[12] - «Робин-Бобин» — английская детская песенка.

[13] - «Даун-Истер» — в американской литературе прозвище глупого и неуклюжего янки. В 1833 г. американский писатель Джон Нил выпустил роман под таким названием.

[14] - «Североамериканское трехмесячное обозление» — имеется в виду известный американский журнал консервативного толка «Североамериканское трехмесячное обозрение», издававшийся с 1815 по 1940 г.

[15] - Правонарушение мертвого неподсудно (лат.)

[16] - Законы двенадцати таблиц — сборник древнейших римских законов, написанный в 451—450 гг. до н.э. на двенадцати таблицах специально избранными для того законодателями.

[17] - О мертвых ничего, кроме хорошего (лат.) — Диоген Лаэртский (см. примечание 34 к рассказу «Без дыхания») приписывает эти слова одному из семи древнегреческих мудрецов — Хилону (VI в. до н.э.).

[18] - …умер он, как собака… — По обыгрывает строчку из «Элегии на смерть бешеной собаки» в романе О. Голдсмита «Векфилдский священник» (1766), глава 17.

[19] - «…росла и крепла вместе с ним…» — слова из философской поэмы английского поэта А. Попа (1688—1744) «Опыт о человеке» (1732—1734), II, 135.

[20] - Святой Патрик (ок. 372-ок. 460) — ирландский епископ, считающийся покровителем Ирландии.

[21] - Пексановская бомба — изобретение французского генерала Анри-Жозефа Пексана (1783—1854), участника русского похода 1812 г., усовершенствовавшего осадную и морскую артиллерию.

[22] - «Поэты и поэзия Америки» — антология американской поэзии, выпущенная под редакцией Руфуса Грисволда (1815—1857) в 1842 г. и затем неоднократно переиздававшаяся. В июне 1842 г. в том же журнале, где появился этот рассказ, По опубликовал рецензию на эту антологию. В первой публикации рассказа упоминание об этой книге отсутствовало.

[23] - Лорд, Вильям (1819—1907) — американский поэт, выпустил в 1845 г. сборник своих стихов, вызвавших резкую критическую оценку По в журнале «Бродвей джернал» 24 мая 1845 г. В первом издании рассказа был назван (вместо Лорда) Хью А. Пью, автор книги «Грамматика английского языка», на которую в июле 1841 г. По опубликовал рецензию в «Грэхемс мэгезин».

[24] - …диагональную полосу к его фамильному гербу… — то есть геральдический знак незаконного происхождения.

http://www.computerra.ru/105985/

[Колонка](http://www.computerra.ru/columnists/)

автор: [Василий Щепетнёв](/author/vasiliysk/) 30 августа 2014

Предположим (слово, предупреждающее, что пришло время вымысла), что никто из евразийских завоевателей так и не смог покорить Африку, и потому само слово «Африка» старались не употреблять, заменяя более-менее отвлечёнными определениями. Так, в римских хрониках её называли «Чёрным Континентом», где «Чёрный» подразумевало «страшный». Другое название Африки – «место, откуда не возвращаются». Третье – «там, куда Макар телят не гонял». А вообще-то в приличном обществе про Африку не вспоминали вообще, говорили о ней лишь специалисты африканеры. Ведь не говорят же в приличном обществе об особенностях вскрытия трупов, пролежавших в собственной квартире два жарких летних месяца, а среди судмедэкспертов хочешь, не хочешь, а приходится.

Из Африки, действительно, почти никогда не возвращались – и это в лучшем случае. Снаряженная Карлом Пятым экспедиция, восемьсот человек, высадилась на побережье Алжира и продвинулась в глубины Сахары на шестьдесят миль. В Испанию вернулось сто пятнадцать человек, больных той болезнью, которую позднее назвали Великой Пиренейской Лихорадкой, унесшей в могилу две трети населения Испании. Это для красоты говорится «в могилу», на самом деле часть умерших удалось сжечь, но большинство послужили пищей для крыс, собак и прочей фауны полуострова. А парижский понос тысяча восемьсот первого года? А лондонская чума тысяча восемьсот сорокового? Московский мор семнадцатого?

Всё дело в том, что в Африке свирепствовали инфекции, к которым туземное население худо-бедно приспособилось, вот как мы к дизентерии или гриппу. Болеем, порой тяжело болеем, но умираем всё-таки редко. Но для чужаков-евразийцев африканские инфекции оказались смертельными буквально. Из сотни человек заболевали девяносто девять, и половина из заболевших умирала в первую неделю, четверть – в первый месяц, и все остальные – во второй месяц болезни.
Вот такое обоснование причины, по которой Африка избежала евразийской экспансии и была предоставлена сама себе.

Тож и с Вест-Индией. Экспедиция Колумба сгинула. Посланная сорок лет спустя флотилия адмирала де Кейроса вернулась в Лиссабон одним кораблем из восьми, и принесла с собой Синюю язву, уполовинившую население Португалии. По счастью, спустя год болезни не то, чтобы теряли силу, а просто исчезали, а то бы Евразия превратилась в совершенную пустыню. Но и случившегося оказалось достаточно, чтобы принять строжайшие карантинные меры. Дальние плавания объявили тягчайшим преступлением. Постройка крупных судов возбранялась даже и в военных целях. Конструкция рыбацких лодок не допускала их выживание уже в пятибалльное волнение. Вот до чего боялись места, откуда не возвращаются. Потому жили скромно. Чай, слоновую кость и индийские пряности доставляли не морем, а сухопутными караванами, и потому тот же чай был воистину царским напитком. Чашка чая из рук императора являла собой великую милость, дающую право на потомственное дворянство. Впрочем, император подданных чаем баловал редко.

Ученые знали, что Земля круглая, что вращается она вокруг Солнца, что к югу от Европы есть большой континент, и к западу от Европы – другой, на карты были нанесены контуры побережья. И всё. Свирепые лихорадки отбили охоту снаряжать экспедиции на счет испанского короля. Встречались отчаянные головы, верившие, что эти лихорадки неспроста, что дальше, в глубинах континента, существуют богатейшие города, в которых дороги мостят изумрудами, тротуары выкладывают серебряной плиткой, а лёд зимой посыпают золотым песком, но уже то, как они представляли себе ледяную зиму в экваториальных областях, заставляло трезвомыслящих людей держаться от авантюристов подальше, а то и кричать слово и дело. Известны, по крайней мере, шесть состоявшихся походов Туда – Стеньки Разина, Васьки Ермака и других лихих голов. Никто не вернулся. Сумасброды не терялись, утверждая, что пропавшие нашли воистину рай и потому просто не захотели возвращаться. Но отсутствие пруфлинков и тогда сводило на нет любые предположения болтунов.

Как жила евразийская цивилизация без Африки, Америки, Австралии и островов Океании? Если в нашей реальности та же Америка сыграла роль предохранительного клапана, области, куда перебралась наиболее активная часть нонконформистов, то в её отсутствии напряжение в Евразии, пожалуй, могло только повыситься до значений, сопровождаемых грозовыми разрядами революций, религиозных войн и войн обыкновенных. Но судьба Евразии, оставшейся без колоний – отдельный разговор. Сейчас речь об Африке.

Африка и Вест-Индия, не говоря уже о землях Южного полушария, оставались белыми пространствами. Евразийские учёные посылали в сторону Чёрного Континента радиосигналы. Никакого ответа.

В конце двадцатого или начале двадцать первого века под эгидой Вселенского Собора была сформирована Первая Научная Экспедиция. Огромный радиоуправляемый дирижабль «Пётр Великий» нёс на своём борту два десятка дронов поменьше, как воздушных, так и сухопутных. Были ещё и дроны водоплавающие. На всякий случай.

И вот под рукоплескания миллионной толпы москвичей и гостей империи, дирижабль покинул эллинг ходынского поля и двинулся к югу с крейсерской скоростью сто пятьдесят вёрст в час. Пересёк море Чёрное, в Царьграде его дозаправили, устранили замеченные в полёте шероховатости, проапгрейдили наземные дроны до версии 3.11 и уже цареградская толпа рукоплескала воспарившему над Босфором воздушному левиафану, символу славянской науки, мира и прогресса.

И вот летим это мы, летим (как водится, в обстановке строжайшей секретности на радиоуправляемом дирижабле находилась тайная команда из пяти человек, включая автора: в пути всякое может случиться, пять пар умелых рук плюс светлые головы никогда не помешают), глядим в стороны и вниз. Миновали Средиземное море. Всё честно: рыбацкие лодки дальше, чем на десять миль, от своего берега не отплывают, хотя и толкуют некоторые ученые о расширении безопасного коридора до восемнадцати или даже до двухсот миль. Показался алжирский берег, а за ним – страшный, неизвестный мир. Мир, куда не ступала нога эксплуататора, работорговца, легионера, миссионера, охотника, геолога (далее продолжайте по вкусу).

Африканские народы, не испытавшие ужасов атлантического капитализма, какие вы? Во что развились, представленные естественному ходу истории?

Ни заводских труб, ни орошаемых полей, ни плотин, ни мостов. Дорог, впрочем, тоже нет.
Мы снизились до двух вёрст. Чистота воздуха изумительна, но мы, покидая кабины (тройная система фильтров), надеваем костюмы биологической защиты, и не зря: анализ забортного воздуха показывает наличие пыльцы. Пыльца, судя по всему, принадлежит неизвестным растениям. Кто знает, они просто растут, или растут в человеке? Хотя здесь солнце палит немилосердно, и лучи его, как в видимом, так и в невидимом спектре, должны разрушать болезнетворные начала – бактерии, вирусы, грибы и прочее. Биолог убежал в лабораторию, запустил аппарат-анализатор.

Мы смотрим вниз. За ночь пролетели пустыню. Странно было лететь над пространством, оправдывающим свое название «чёрный» – нигде ни огонька.

Тем больше волнение.

Африканские леса – сплошной зеленый океан. Мы спустились ещё ниже, теперь до версты. Обнаружили реку и летим вдоль русла. Люди Евразии любят селиться вдоль рек. Если жители Чёрного Континента похожи на нас, можно надеяться на открытие поселения.

Открытие не заставляет себя ждать: на берегу реки мы видим деревеньку, видим людей! Но, Николай Угодник, что это за деревенька! Стоящие на сваях хижины из плетёного тростника. Ни улиц, ни площадей, ни производственных помещений. Полная гармония с природой. Хорошо бы спуститься вниз, поговорить с ними, посмотреть глаза в глаза, но капитан, напротив, поднимает наш корабль на высоту в шесть вёрст. Приборы и с такой высоты позволяют рассмотреть аборигенов, но ракурс не самый удобный.

Мы посылаем малый дрон, но, похоже, даже тихий звук пропеллера заставляет аборигенов насторожиться. Тогда капитан выключает винты, и дрон висит в воздухе, как простой микроаэростат. Наступившая ночь скрадывает его, а сверхчувствительные камеры и микрофоны передают картину ночной жизни деревни.

Она проста: все запираются по хижинам.

Ночью в деревне хозяйничают огромные чёрные кошки, по виду родственные индийским леопардам. В поисках добычи они разгребают кучи мусора, но, не найдя ничего утешительного, пытаются проникнут в хижины, и, видит Николай Угодник, порой успешно: ни огня, ни огнестрельного оружия у туземцев попросту нет.

Дальше мечтайте сами. Мне рамки колонки не позволяют. Разве что роман напишу, «Пять недель на дирижабле «Петр Великий». Суть видна уже сейчас: будучи отрезанной от Евразии, Африка не узнала бы колониального гнёта и осталась бы на той ступени, на которой её застал Ганнона и другие античные мореплаватели. Но свободной от Евразии. А свои царьки – это святое. Хотят, милуют, хотят, казнят, хотят – живьём едят.

Или я ошибаюсь, и Африка, будучи свободной, явила миру не плеяду, а целую галактику учёных, писателей, композиторов, шахматистов, архитектурные шедевры Чёрного Континента потрясали Европу, а смартфоны типа «там-там» позволяли переговариваться со всем миром, не прибегая к помощи операторов связи?

Кстати, готовится вторая экспедиция, на усовершенствованном дирижабле «Екатерина Великая». Для полёта в Вест-Индию. Попробую устроиться историографом. Отсижу карантин на острове Рудольфа, и попробую.

Nullus enim locus sine gemo est.
Servius[1]

«La musique, — пишет Мармонтель в тех „Contes Moraux“[2], которым во всех наших переводах упорно дают заглавие «Нравственные повести», как бы в насмешку над их истинным содержанием, — la musique est le seui des talents qui joiissent de lui— meme; tous les autres veulent des temoins»[3]. Здесь он смешивает наслаждение, получаемое от нежных звуков, со способностью их творить. Талант музыкальный, не более всякого другого, в силах доставлять наслаждение в отсутствие второго лица, способного оценить упражнения в нем. И то, что он создает эффекты, коими вполне можно наслаждаться в одиночестве, лишь роднит его с другими талантами. Идея, которую писатель не то не сумел ясно выразить, не то принес в жертву присущей его нации любви к острой фразе, — несомненно, вполне разумная идея о том, что музыку самого высокого рода наилучшим образом можно оценить, когда мы совсем одни. С положением, выраженным таким образом, немедленно согласится всякий, кто любит музыку и ради ее самой, и ради ее духовного воздействия. Но есть одно наслаждение, еще доступное падшему роду человеческому, — и, быть может, единственное, — которое даже в большей мере, нежели музыка, возрастает, будучи сопутствуемо чувством одиночества. Разумею счастье, испытываемое от созерцания природы. Воистину человек, желающий узреть славу божию на земле, должен узреть ее в одиночестве. По крайней мере, для меня жизнь — не только человеческая, но в любом виде, кроме жизни безгласных зеленых существ, произрастающих из земли, — портит пейзаж и враждует с духом — покровителем местности. Говоря по правде, я люблю рассматривать темные долины, серые скалы, тихо улыбающиеся воды, леса, что вздыхают в непокойной дремоте, и горделивые, зоркие горы, на все взирающие свысока, — я люблю рассматривать их как части одного огромного целого, наделенного ощущениями и душою, — целого, чья форма (сферическая) наиболее совершенна и всеобъемлюща; чья тропа пролегает в семье планет; чья робкая прислужница — луна; чей покорный богу властелин — солнце; чья жизнь — вечность; чья мысль — о некоем божестве; чье наслаждение — в познании; чьи судьбы теряются в бесконечности; чье представление о нас подобно нашему представлению об animalculae[4], кишащих у нас в мозгу, — вследствие чего существо это представляется нам сугубо материальным и неодушевленным, подобно тому как. наверное, мы представляемся этим animalculae.

Наши телескопы и математические исследования постоянно убеждают нас — невзирая на нужные рацеи наиболее невежественной части духовенства, — что пространство и, следственно, объем имеют важное значение для Всевышнего. Звезды движутся по циклам, наиболее годным для вращения наибольшего количества тел без их столкновения. Тела эти имеют в точности такую форму, дабы вместить наивозможно большее количество материи в пределах данной поверхности; а сама поверхность расположена таким образом, дабы разместить на ней большее количество насельников, нежели на той же самой поверхности, расположенной иначе. И бесконечность пространства — не довод против мысли о том, что бога заботит объем, ибо для его заполнения может существовать бесконечное количество материи. И так как мы ясно видим, что наделение материи жизненною силою является принципом, и, насколько мы можем судить, ведущим принципом в деяниях божества, то вряд ли будет логичным предполагать, будто принцип этот ограничивается пределами малого, где мы каждый день усматриваем его проявление, и не распространяется на великое.

Если мы обнаруживаем циклы, до бесконечности вмещающие другие циклы, но все имеющие некий единый отдаленный центр коловращения — божество, то не можем ли мы по аналогии представить себе существование жизней в жизнях, меньших в больших, и все в пределах божественного духа? Коротко говоря, мы в своей самонадеянности заблуждаемся до безумия, когда предполагаем, будто человек в своей временной или грядущей жизни значит во вселенной больше, нежели те «глыбы долины», которые он возделывает и презирает, отказываясь видеть в них душу, лишь на том основании, что он действий этой души не замечал[5].

Эти и им подобные мысли всегда придавали моим раздумьям, когда я находился в горах или в лесах, на речном или на морском берегу, оттенок того, что будничный мир не преминул бы назвать фантастическим. Мои скитания по таким местностям были многочисленны, исполнены любознательности и часто велись в одиночестве; и любопытство, с каким я блуждал по многим тенистым, глубоким долинам или созерцал небеса, отраженные во многих ясных озерах, было любопытство, во много раз усугубленное мыслью о том, что я блуждаю и созерцаю один. Какой это насмешливый француз[6] сказал относительно известного произведения Циммермана, что «la solitude est une belle chose; mais il faut queiqu'un pour vous dire que la solitude est une belle chose».[7] Остроумие этой фразы нельзя отрицать: но подобной необходимости и нет.

Во время одного из моих одиноких странствий по далекому краю гор, краю печально вьющихся рек и уныло дремлющих озер мне довелось набрести на некий ручей и остров. Порою июньского шелеста листвы я неожиданно наткнулся на них и распростерся на дерне под сенью ветвей благоухающего куста неизвестной мне породы, дабы предаться созерцанию и дремоте. Я почувствовал, что видеть окружающее дано было мне одному — настолько оно походило на призрачное видение.

По всем сторонам — кроме западной, где начинало садиться солнце, — поднимались зеленые стены леса. Речка, которая в этом месте делала крутой поворот, казалось, не могла найти выхода и поглощалась на востоке густой зеленой листвой, а с противоположной стороны (так представлялось мне, пока я лежал растянувшись и смотрел вверх) беззвучно и непрерывно низвергался в долину густой пурпурно-золотой каскад небесных закатных потоков.

Примерно посередине небольшого пространства, которое охватывал мой мечтательный взор, на водном лоне дремал круглый островок, покрытый густою зеленью.

Так тень и берег слиты были,
Что словно в воздухе парили, —

чистая вода была так зеркальна, что едва было возможно сказать, где именно на склоне, покрытом изумрудным дерном, начинаются ее хрустальные владения.

С того места, где я лежал, я мог охватить взглядом и восточную и западную оконечности острова разом и заметил удивительно резкую разницу в их виде. К западу помещался сплошной лучезарный гарем садовых красавиц. Он сиял и рдел под бросаемыми искоса взглядами солнца и прямо-таки смеялся цветами. Короткая, упругая, ароматная трава пестрела асфоделиями. Было что-то от Востока в очертаниях и листве деревьев — гибких, веселых, прямых, ярких, стройных и грациозных, с корою гладкой, глянцевитой и пестрой. Все как бы пронизывало ощущение полноты жизни и радости; и хотя с небес не слетало ни дуновения, но все колыхалось — всюду порхали бабочки, подобные крылатым тюльпанам[8].

Другую, восточную часть острова окутывала чернейшая тень. Там царил суровый, но прекрасный и покойный сумрак. Все деревья были темного цвета; они печально клонились, свиваясь в мрачные, торжественные и призрачные очертания, наводящие на мысли о смертельной скорби и безвременной кончине. Трава была темна, словно хвоя кипариса, и никла в бессилии; там и сям среди нее виднелись маленькие неказистые бугорки, низкие, узкие и не очень длинные, похожие на могилы, хотя и не могилы, и поросшие рутой и розмарином. Тень от деревьев тяжко ложилась на воду, как бы погружаясь на дно и пропитывая мраком ее глубины. Мне почудилось, будто каждая тень, по мере того как солнце опускалось ниже и ниже, неохотно отделялась от породившего ее ствола и поглощалась потоком; и от деревьев мгновенно отходили другие тени вместо своих погребенных предтеч.

Эта идея, однажды поразив мою фантазию, возбудила ее, и я погрузился в грезы. «Если и был когда-либо очарованный остров, — сказал я себе, — то это он. Это приют немногих нежных фей, переживших гибель своего племени. Их ли это зеленые могилы? Расстаются ли они со своею милою жизнью, как люди? Или, умирая, они скорее грустно истаивают, мало-помалу отдавая жизнь богу, как эти деревья отделяют от себя тень за тенью, теряя свою субстанцию? И не может ли жизнь фей относиться к поглощающей смерти, как дерево — к воде, которая впитывает его тень, все чернея и чернея?»

Пока я, полузакрыв глаза, размышлял подобным образом, солнце стремительно клонилось на отдых, и скорые струи кружились вокруг острова, качая большие, ослепительно белые куски платановой коры, которые так проворно скользили по воде, что быстрое воображение могло превратить их во что угодно, — пока я размышлял подобным образом, мне представилось, что фигура одной из тех самых фей, о которых я грезил, медленно перешла во тьму из освещенной части острова. Она выпрямилась в удивительно хрупком челне, держа до призрачности легкое весло. В медливших погаснуть лучах облик ее казался радостным — но скорбь исказила его, как только она попала в тень. Плавно скользила она и, наконец, обогнув остров, вновь очутилась в лучах. «Круг, только что описанный феей, — мечтательно подумал я, — равен краткому году ее жизни. То были для нее зима и лето. Она приблизилась к кончине на год; ибо я не мог не заметить, что в темной части острова тень ее отпала от нее и была поглощена темною водою, от чего чернота воды стала еще чернее».

И вновь показался челн и фея на нем, но в облике ее сквозили забота и сомнение, а легкая радость уменьшилась. И вновь она вплыла из света во тьму (которая мгновенно сгустилась), и вновь ее тень, отделяясь, погрузилась в эбеновую влагу и поглотилась ее чернотою. И вновь и вновь проплывала она вокруг острова (пока солнце поспешно отходило ко сну), и каждый раз, выходя из темноты, она становилась печальнее, делалась более слабой, неясной и зыбкой, и каждый раз, когда она переходила во тьму, от нее отделялась все более темная тень, растворяясь во влаге, все более черной. И наконец, когда солнце совсем ушло, фея, лишь бледный призрак той, какою была до того, печально вплыла в эбеновый поток, а вышла ли оттуда — не могу сказать, ибо мрак объял все кругом, и я более не видел ее волшебный облик.


[1] - Ибо нет места без своего духа-покровителя. Сервий (лат.)

[2] - Moraux — здесь производное от moeurs и означает «о нравах».

[3] - Музыкальность — единственный талант, который довольствуется сам собою; все остальные требуют второго лица (фр.)

[4] - микроскопических существах (лат.)

[5] - Говоря о приливах, Помпонии Мела в своем трактате «De situ orbis» утверждает, что «или мир — огромное животное, или…» и т.д. (Прим. авт.)

[6] - Бальзак; передаю общий смысл — точных слов не помню. (Прим. авт.)

[7] - Одиночество — прекрасная вещь; но ведь необходимо, чтобы кто-то вам сказал, что одиночество — прекрасная вещь (фран.)

[8] - Florem putares nare per liquidum aethere. — P. Commire. (Ты полагаешь, что цветок рождается из Текучего эфира. Отец Коммир; лат.).

«У, бессердечный, бесчеловечный, жестоковыйный, тупоголовый, замшелый, заматерелый, закоснелый, старый дикарище!» — воскликнул я однажды (мысленно), обращаясь к моему дядюшке (собственно, он был мне двоюродным дедом) Скупердэю, и (мысленно же) погрозил ему кулаком.

Увы, только мысленно, ибо в то время существовало некоторое несоответствие между тем, что я говорил, и тем, чего не отваживался сказать, — между тем, как я поступал, и тем, как, право же, готов был поступить.

Когда я распахнул дверь в гостиную, старый морж сидел, задрав ноги на каминную полку и держа в руке стакан с портвейном, и, насколько ему это было по силам, пытался петь известную песенку:
Remplis ton verre vide!
Vide ton verre plein![1]

— Любезный дядюшка, — обратился я к нему, осторожно прикрыв дверь и изобразив на лице своем простодушнейшую из улыбок, — вы всегда столь добры и снисходительны и так много раз выказывали всячески свое благорасположение, что… что я не сомневаюсь, стоит мне только заговорить с вами опять об этом небольшом деле, и я получу ваше полное согласие.

— Гм, — ответствовал дядюшка. — Умник. Продолжай.

— Я убежден, любезнейший дядюшка (у-у, чтоб тебе провалиться, старый злыдень!), что вы, в сущности, вовсе и не хотите воспрепятствовать моему союзу с Кейт. Это просто шутка, я знаю, ха-ха-ха! Какой же вы, однако, дядюшка, шутник!

— Ха-ха, — сказал он. — Черта с два. Ну, так что же?

— Вот видите! Конечно же! Я так и знал. Вы шутили. Так вот, милый дядюшка, мы с Кейт только просим вашего совета касательно того… касательно срока… ну, вы понимаете, дядюшка… срока, когда вам было 6кг удобнее всего… ну, покончить это дело со свадьбой?

— Покончить, ты говоришь, негодник? Что это значит? Чтобы покончить, надо прежде начать.

— Ха-ха-ха! Хе-хе-хе! Хи-хи-хи! Хо-хо-хо. Ну, не остроумно ли? Прелесть, ей-богу! Чудо! Но нам всего только нужно сейчас, чтобы вы точно назначили срок.

— Ах, точно?

— Да, дядюшка. Если, понятно, вам это нетрудно.

— А если, Бобби, я эдак приблизительно прикину, скажем, в нынешнем году или чуть позже, это тебе не подходит?

— Нет, дядюшка, скажите точно, если вам нетрудно.

— Ну, ладно, Бобби, мой мальчик, — ты ведь славный мальчик, верно? — коли уж тебе так хочется, чтобы я назначил срок точно, я тебя на этот раз, так и быть, уважу.

— О, дядюшка!

— Молчите, сэр (заглушая мой голос). На этот раз я тебя уважу. Ты получишь мое согласие — а заодно и приданое, не будем забывать о приданом, — постой-ка, сейчас я тебе скажу когда. Сегодня у нас воскресенье? Ну так вот, ты сможешь сыграть свадьбу точно — точнехонько, сэр! — тогда, когда три воскресенья подряд придутся на одну неделю! Ты меня слышал? Ну, что уставился, разиня рот? Говорю тебе, ты получишь Кейт и ее деньги, когда на одну неделю придутся три воскресенья. И не раньше, понял, шалопай? Ни днем раньше, хоть умри. Ты меня знаешь: я человек слова! А теперь ступай прочь. — И он одним глотком осушил свой стакан портвейна, а я в отчаянье выбежал из комнаты.

Как поется в балладе, «английский славный джентльмен» был мой двоюродный дед мистер Скупердэй, но со своими слабостями — в отличие от героя баллады. Он был маленький, толстенький, кругленький, гневливый человечек с красным носом, непрошибаемым черепом, туго набитым кошельком и преувеличенным чувством собственной значительности. Обладая, в сущности, самым добрым сердцем, он среди тех, кто знал его лишь поверхностно, из-за своей неискоренимой страсти дразнить и мучить ближних почитался жестоким и грубым. Подобно многим превосходным людям, он был одержим бесом противоречия, что по первому взгляду легко сходило за прямую злобу. На любую просьбу «нет!» бывало его неизменным ответом, и, однако же, почти не бывало таких просьб, которые бы он рано или поздно — порой очень поздно — не исполнил. Все посягательства на свой кошелек он встречал в штыки, но сумма, исторгнутая у него в конечном итоге, находилась, как правило, в прямо пропорциональном отношении к продолжительности предпринятой осады и к упорству самозащиты. И на благотворительность он жертвовал всех больше, хотя и ворчал и кряхтел при этом всех громче.

К искусствам, особливо к изящной словесности, питал он глубочайшее презрение, которому научился у Казимира Перье, чьи язвительные слова: «A quoi un poete est-il bon?»[2] — имел обыкновение цитировать с весьма забавным прононсом, как пес plus ultra[3] логического остроумия. Потому и мою склонность к музам он воспринял крайне неодобрительно. Как-то в ответ на мою просьбу о приобретении нового томика Горация он вздумал даже уверять меня, будто изречение: «Poeta nascitur non fit»[4] — надо переводить как: «Поэт у нас-то дурью набит», чем вызвал глубокое мое негодование. Его нерасположение к гуманитарным занятиям особенно возросло в последнее время в связи со вдруг вспыхнувшей у него страстью к тому, что он именовал «естественной наукой». Кто-то однажды на улице обратился к нему, по ошибке приняв его за самого доктора О'Болтуса, знаменитого шарлатана «виталиста». Отсюда все и пошло, и ко времени действия моего рассказа — а это все-таки будет рассказ — подъехать к моему двоюродному деду Скупердэю возможно было только на его собственном коньке. В остальном же он только хохотал да отмахивался руками и ногами. И вся его несложная политика сводилась к положению, высказанному Хорслеем, что «человеку нечего делать с законами, как только подчиняться им».

Я прожил со стариком всю жизнь. Родители мои, умирая, завещали ему меня, словно богатое наследство. По-моему, старый разбойник любил меня, как родного сына, — почти так же сильно, как он любил Кейт, — и все-таки это была собачья жизнь. С года и до пяти включительно он потчевал меня регулярными трепками. С пяти до пятнадцати, не скупясь, ежечасно грозил исправительным домом. С пятнадцати до двадцати каждый божий день сулился оставить меня без гроша в кармане. Я, конечно, был не ангел, это приходится признать, но такова уж моя натура и таковы, если угодно, мои убеждения. Кейт была мне надежным другом, и я это знал. Она была добрая девушка и прямо объявила мне со свойственной ей добротой, что я получу ее вместе со всем ее состоянием, как только уломаю дядюшку Скупердэя. Ведь бедняжке едва исполнилось пятнадцать лет, и без его согласия, сколько там ни было у нее денег, все оставалось недоступным еще в течение пяти бесконечных лет, «медлительно длину свою влачащих». Что же в таком случае оставалось делать? Когда тебе пятнадцать и даже когда тебе двадцать один (ибо я уже завершил мою пятую олимпиаду), пять лет — это почти так же долго, как и пятьсот. Напрасно наседали мы на старика с просьбами и мольбами. Этот «piece de resistance»[5] (в терминологии господ Юда и Карема) как раз пришелся ему по вкусу. Сам долготерпеливый Иов возмутился бы, наверное, при виде того, как он играл с нами, точно старый многоопытный кот с двумя мышатами. В глубине души он и не желал ничего иного, как нашего союза. Он сам уже давно решил нас поженить и, наверное, дал бы десять тысяч фунтов из своего кармана (денежки Кейт были ее собственные), чтобы только изобрести законный предлог для удовлетворения нашего вполне естественного желания. Но мы имели неосторожность завести с ним об этом речь сами. И при таком положении вещей он, я думаю, просто не мог не заупрямиться.

Выше я говорил, что у него были свои слабости: но при этом я вовсе не имел в виду его упрямство, которое считаю, наоборот, его сильной стороной — «assurement ce n'etait pas sa faible»[6] Под его слабостью я подразумеваю его невероятную, чисто старушечью приверженность к суевериям. Он придавал серьезное значение снам, предзнаменованиям et id genus omne[7] ерунде. И, кроме того, был до мелочности щепетилен. По-своему он, безусловно, был человеком слова. Я бы даже сказал, что верность слову была его коньком. Дух данного им обещания он не ставил ни во что, но букву соблюдал неукоснительно. И именно эта его особенность позволила моей выдумщице Кейт в один прекрасный день, вскоре после моего с ним объяснения в столовой неожиданно обернуть все дело в нашу пользу. На сем, исчерпав но примеру современных бардов и ораторов на prolegomena[8] имевшееся в моем распоряжении время и почти все место, я теперь в нескольких словах передам то, что составляет, собственно, суть моего рассказа.

Случилось так — по велению Судеб, — что среди знакомых моей нареченной были два моряка и что оба они только что вновь ступили на британскую землю, проведя каждый по целому году в дальнем плавании. И вот, сговорившись заранее, мы с моей милой кузиной взяли с собой этих джентльменов и вместе с ними нанесли визит дядюшке Скупердэю — было это в воскресенье десятого октября, ровно через три недели после того, как он произнес свое окончательное слово, чем сокрушил все наши надежды. Первые полчаса разговор шел на обычные темы, но под конец нам удалось как бы невзначай придать ему такое направление:

Капитан Пратт: М-да, я пробыл в отсутствии целый год. Как раз сегодня ровно год, по-моему. Ну да, погодите-ка, конечно! Сегодня ведь десятое октября. Помните, мистер Скупердэй, год назад я в этот же самый день приходил к вам прощаться? И, кстати сказать, надо же быть такому совпадению, что наш друг капитан Смизертон тоже отсутствовал как раз год — ровно год сегодня, не так ли?

Смизертон: Именно! Точнешенько год! Вы ведь помните, мистер Скупердэй, я вместе с капитаном Праттом навестил вас в этот день год назад и засвидетельствовал вам перед отплытием мое почтение.

Дядя: Да, да, да, я отлично помню. Как, однако же, странно. Оба вы пробыли в отсутствии ровнехонько год! Удивительное совпадение! То, что доктор О'Болтус назвал бы редкостным стечением обстоятельств. Доктор О'Бол…

Кейт (прерывая): И в самом деле, папочка, как странно. Правда, капитан Пратт и капитан Смизертон плыли разными рейсами, а это, вы сами знаете, совсем другое дело.

Дядя: Ничего я такого не знаю, проказница. Да и что тут знать? По-моему, тем удивительнее. Доктор О'Болтус…

Кейт: Но, папочка, ведь капитан Пратт плыл вокруг мыса Горн, а капитан Смизертон обогнул мыс Доброй Надежды. Дядя. Вот именно! Один двигался на запад, а другой на восток. Понятно, стрекотунья? И оба совершили кругосветное путешествие. Между прочим, доктор О'Болтус…

Я (поспешно): Капитан Пратт, приходите к нам завтра вечером — и вы, Смизертон, — расскажете о своих приключениях, сыграем партию в вист…

Пратт: В вист? Что вы, молодой человек! Вы забыли: завтра воскресенье. Как-нибудь в другой раз…

Кейт: Ах, ну как можно? Роберт еще не совсем потерял рассудок. Воскресенье сегодня.

Дядя: Разумеется.

Пратт: Прошу у вас обоих прощения, по невозможно, чтобы я так ошибался. Я точно знаю, что завтра воскресенье, так как я…

Смизертон (с изумлением): Позвольте, что вы такое говорите? Разве не вчера было воскресенье?

Все: Вчера? Да вы в своем ли уме!

Дядя: Говорю вам, воскресенье сегодня! Мне ли не знать?

Пратт: Да нет же! Завтра воскресенье.

Смизертон: Вы просто помешались, все четверо. Я так же твердо знаю, что воскресенье было вчера, как и то, что сейчас я сижу на этом стуле.

Кейт (вскакивая в возбуждении): Ах, я понимаю! Я все понимаю! Папочка, это вам перст судьбы — сами знаете в чем. Погодите, я сейчас все объясню. В действительности это очень просто. Капитан Смизертон говорит, что воскресенье было вчера. И он прав. Кузен Бобби и мы с папочкой утверждаем, что сегодня воскресенье. И это тоже верно, мы правы. А капитан Пратт убежден в том, что воскресенье будет завтра. Верно и это, он тоже прав. Мы все правы, и, стало быть, на одну неделю пришлось три воскресенья!

Смизертон (помолчав): А знаете, Пратт, Кейт ведь правду говорит. Какие же мы с вами глупцы. Мистер Скупердэй, все дело вот в чем. Земля, как вы знаете, имеет в окружности двадцать четыре тысячи миль. И этот шар земной вертится, поворачивается вокруг своей оси, совершая полный оборот протяженностью в двадцать четыре тысячи миль с запада па восток ровно за двадцать четыре часа. Вам понятно, мистер Скупердэй?

Дядя: Да, да, конечно. Доктор О'Бол…

Смизертон (заглушая его): То есть, сэр, скорость его вращения — тысяча миль в чае. Теперь предположим, что я переместился отсюда на тысячу миль к востоку. Понятно, что для меня восход солнца произойдет ровно на чае раньше, чем здесь, в Лондоне. Я обгоню ваше время на один час. Продвинувшись в том же направлении еще на тысячу миль, я опережу ваш восход уже на два часа; еще тысяча миль — на три часа, и так далее, покуда я не возвращусь в эту же точку, проделав путь в двадцать четыре тысячи миль к востоку и тем самым опередив лондонский восход солнца ровно на двадцать четыре часа. Иначе говоря, я на целые сутки обгоню ваше время. Вы понимаете?

Дядя: Но О'Болтус…

Смизертон (очень громким голосом): Капитан же Пратт, напротив, отплыв на тысячу миль к западу, оказался на час позади, а проделав весь путь в двадцать четыре тысячи миль к западу, на сутки отстал от лондонского времени. Вот почему для меня воскресенье было вчера, для вас оно сегодня, а для Пратта наступит завтра. И главное, мистер Скупердэй, мы все трое совершенно правы, ибо нет никаких философских резонов, почему бы мнению одного из нас следовало отдать предпочтение.

Дядя: Ах ты, черт, действительно… Ну, Кейт, ну, Бобби, это в самом деле, как видно, перст судьбы. Я — человек слова, это каждому известно. И потому ты можешь назвать ее своею (со всем, что за ней дается), когда пожелаешь. Обошли меня, клянусь душою! Три воскресенья подряд, а? Интересно, что скажет О'Болтус на это?


[1] - Наполни опять свой пустой стакан!
Осуши свой полный стакан! (франц.)

[2] - Что проку от поэта? (франц.)

[3] - Предел (лат.)

[4] - Поэтом рождаются, а не становятся (лат.)

[5] - В кулинарии — самое сытное блюдо в меню (франц.)

[6] - Это, безусловно, не было его слабостью (франц.)

[7] - И всей такого рода (лат.)

[8] - Введение (греч.)

http://www.computerra.ru/106044/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Евгений Золотов](/author/sentinel/) 01 сентября 2014

Что ни говорите, а Нгуен Ха Донг везунчик. Когда на твоём счету хотя бы одно мобильное приложение, ставшее хитом — а Ха Донг известен, наверное, каждому обладателю смартфона и планшетки на земле: [он написал Flappy Birds](http://www.computerra.ru/96088/flappies/) — судьба твоих будущих творений предопределена. Так что злопыхатели могут сколько угодно стебаться над [Swing](https://itunes.apple.com/us/app/swing-copters/id905639750?mt=8) [Copters](https://play.google.com/store/apps/details?id=com.dotgears.swing), новой игрушкой знаменитого вьетнамца, но оценок у неё уже десятки тысяч, а скачиваний на порядки больше.

Среднестатистический независимый разработчик о лаврах отца Flappy Birds может только мечтать. Написать популярный апп — всё равно что выиграть в лотерею. Математика тут простая. С одной стороны — невероятный, фантастический спрос. Одна только Apple продала уже немногим меньше миллиарда iOS-устройств, добрая половина из которых «Айфоны», и каждый божий день только её App Store посещают триста миллионов человек. Счёт скачанным копиям идёт на десятки миллиардов, средний «тираж» для каждого iOS-приложения составляет шестьдесят тысяч копий и продолжает расти. Как и выплаты девелоперам, превысившие двадцать миллиардов долларов.

Стараниями Apple и Google мобильные приложения превращены в самый популярный вид цифровых медиа: именно они теперь отнимают наибольшее время у пользователей цифровых устройств. Казалось бы — пиши и греби деньги лопатой, но у монеты есть обратная сторона.


Flappy Birds была сложной, но Swing Copters оказалась ещё сложней! Здесь даже чтобы набрать первый балл, может потребоваться тренироваться часами. Специально для таких игрушек придумано определение «мазокор» (мазохизм плюс хардкор): жизни без счёта, странные цели и казуистически сложный геймплей. Вполне в нгуеновском духе.

Проблема, во-первых, в том, что огромный спрос компенсируется гигантским предложением: в одном лишь App Store 1,2 млн позиций. Но и это ещё не самое страшное. Хуже всего неравномерность внимания. Как и с книгами, музыкой, вообще любым творческим продуктом, интерес движимой стадным инстинктом толпы обычно сосредоточен на незначительном количестве приложений. Остальным не достаётся ничего. Вот почему лично я с большим сомнением отношусь к рассуждениям первых лиц Apple по поводу «app-экономики»: все эти сотни тысяч рабочих мест, якобы, появившихся исключительно благодаря Apple App Store, вряд ли долговечны. Лотерея!

Впрочем, в отличие от настоящей лотереи здесь от игроков по крайней мере что-то зависит. Никто не отменял силу ярких идей — хоть сгенерировать таковую, конечно, сложно. Никто пока не запретил (грубое, да) клонирование чужих успешных приложений — и тот же Ха Донг может многое об этом рассказать. Его игрушки клонируют сотнями и Swing Copters, например, [в первые же сутки после релиза](http://news.dice.com/2014/08/25/swing-copters-danger-app-copycats/) передрали минимум десять раз (P.S. Данные устарели: к настоящему моменту клоны SC тоже [исчисляются сотнями](http://www.theguardian.com/technology/2014/aug/21/looking-for-swing-copters-on-google-play-scroll-past-the-62-clones-first)).

А ещё периодически возникают стратегические «дыры», нестыковки, диспропорции, которыми можно и нужно пользоваться, чтобы привести своё приложение к успеху. И как раз сейчас на мобильном рынке зияет одна такая дыра. Взгляните на этот график. Он нарисован по результатам исследований аудитории в США, но пусть это вас не смущает: Америка в мобильных технологиях — флагман, остальной мир подтянется.


Изображает он количество приложений, скачиваемых среднестатистическим обладателем смартфона в месяц. Поразительно, правда? Получается, что хоть ежемесячно из апп-сторов скачиваются сотни миллионов копий, двое из каждых трёх обывателей не принимают участия в этом мобильном пиршестве! Да и среди той трети граждан, которая хоть что-то качает, большинство ограничиваются одним-двумя, максимум тремя приложениями в месяц. Самое время задаться вопросом, почему публика в массе своей так холодна к новым мобильным приложениям, а заодно и попробовать понять, нельзя ли этим обстоятельством как-нибудь воспользоваться?

Очевидный (но, к счастью, не единственный) ответ заключается в отсутствии необходимости в большом количестве приложений. Потребности среднестатистического мобильного юзера покрываются буквально несколькими программами, причём статистика утверждает, что половина экранного времени приходится всего-то на один наиболее используемый апп: у кого-то это навигация, у кого-то соцсеть и т.п. Вот, кстати, список самых востребованных приложений среди совершеннолетних американцев. Обратите внимание, что в нём нет ни одной игрушки.


Но, повторюсь, ответ этот не единственный. Другая возможная причина слабого интереса широкой публики к новым приложениям просматривается в пока ещё отсутствующем понимании смартфона как замены компьютеру. Поменяв простомобильник на смартфон, обыватель ещё какое-то время относится к новому устройству как к обычному телефону, не понимает, на что способна приставка «смарт». На то, чтобы сломать этот ментально-психологический барьер, потребуются годы. Зато когда он будет сломан, среднестатистический ноль приложений в месяц превратится в отличное от нуля число.

И это приводит к третьему вероятному ответу на поставленный вопрос: слабый интерес масс к мобильному софту обусловлен ещё и примитивными механизмами обнаружения новых приложений. О том, что пользовательские интерфейсы апп-сторов могли бы быть лучше, вы, конечно, слышали. Критикуют Google, критикуют Apple, критикуют Amazon, Samsung и прочих — и всех за одно и то же: пользователь, пришедший в магазин приложений, видит лишь самые популярные, либо самые крупнобюджетные продукты (у создателей которых хватило денег на рекламу), тогда как сотни и сотни тысяч разработок остаются «под водой». Поиск и каталоги примитивны, предварительная проверка новых программ роботами или живыми людьми мало что дают: порой, даже зная точное название приложения, невозможно отыскать его среди десятков клонов. Так что интерфейсам апп-сторов есть куда расти — и они, конечно, развиваться будут.

Но пока ещё — месяц, год, может быть несколько лет — диспропорция сохранится: среднестатистический обладатель смартфона продолжит бездействовать, его мобильный голод останется неудовлетворённым. Идея в том, чтобы воспользоваться этим обстоятельством раньше других. Как? Скажите сами. Прорубить информационные каналы к простым юзерам, реализовать нестандартные рекламные схемы, короче, правдами и неправдами достучаться до пользователей — пока этого не сделал кто-то другой.

http://www.computerra.ru/106063/

[IT-рынок](http://www.computerra.ru/it-market/)

автор: [Михаил Ваннах](/author/mvannakh/) 02 сентября 2014

Практически все время существования «Компьютерры» на бумаге под компьютером понимался преимущественно компьютер персональный, классический. Не важно – настольный или наколенный, но работающий на кристалле архитектуры x86 и под управлением операционной системы семейства Windows, Wintel грубо говоря. Свободные и инакомыслящие ОС были скорее «на полях»… Во времена «Компьютерры» сетевой положение изменилось, но в сфере телефонов и планшетов. В офисах Wintel по-прежнему доминирует. Но будет ли так всегда?

«Navigare necesse est, vivere non est necesse» – эти слова Помпея Великого трактуются обычно как квинтэссенция малозначимости человеческой жизни по сравнению с долгом, но имеют, кроме того, и конкретное экономическое значение. А состоит оно в том, что даже для сухопутной – по началу – мировой державы, Первого Рима, бесперебойное функционирование морских путей, которым угрожали шторма и пираты, было столь важно, что магистраты и их подчиненные обязаны были рисковать своей жизнью для бесперебойного подвоза хлеба в город.

Но с такими проблемами сталкивался не только Запад. Вставали он и перед великими державами Востока, в частности перед Поднебесной. И вот, в начале пятнадцатого века, мудрый император Чжу Ди из новой, отцом его основанной, династии Мин, озаботился о конкретных хозяйственных нуждах государства. Доставке зерна из дельты Янцзы в район Пекина, борьбе с пиратами у берегов Китая, торговых сношений с Корей, да и торговле с более далекими странами… На а для этого Чжу Ди начал осуществлять крупномасштабную судостроительную программу.

Строительство самых крупных судов, легендарных «кораблей сокровищ», баочуань, было налажено на судоверфи Лунцзян («Драконовая река»). Это огромное предприятие размещалось прямо под стенами императорской столицы, Нанкина, на реке Циньхуай близ её впадения в Янцзы (ну, примерно как верфи в Санкт-Петербурге тремя веками позже…). О размерах этих кораблей, будто бы более чем стометровых, вдвое превосходящих по размерам самые крупные парусные корабли европейских линейных флотов, десятилетиями спорят любители флотской истории всего мира…

И было таких кораблей построено на верфи «Драконовая река» построено как минимум несколько десятков. Ну а всего же с 1403 по 1407 гг. было построено или переоборудовано из плоскодонных речных посудин для плавания в открытом море 1681 судов. Командование же этим гигантским флотом было поручено доверенному лицу императора Чжу Ди евнуху Чжэн Хэ (1371-1435). Фигуре в высшей степени интересной, заслуживающей отдельного жизнеописания.

Вкратце же скажем, что мальчик, рожденный в мусульманской семье под именем Ма Хэ, был кастрирован в 1385 году, после того, как во время гражданской войны попал в плен минским войскам, в тот момент мятежникам… Но победители – Чжу Ди, пока еще князь – дали ему превосходное образование, доверили к ответственным должностям. И не только дворцово-хозяйственным, но и военным. Молодой человек, переименованный после холощения в Ма Саньбао, Ма «Три драгоценности» (буддизма), стойко оборонял Бэйпин и храбро штурмовал Нанкин. Новая фамилия Чжэн была пожалована евнуху новым губернатором как новогодний подарок 1404 года, в память о схватке у Чжэнлуньба, когда под Хэ была убита лошадь.

Ну а в 1405 году Чжэн Хэ назначается адмиралом великого флота. Тут были учтены и его образованность, и храбрость, и верность императору, и – сочетавшаяся с веротерпимостью – приверженность к Исламу. В качестве комсостава ему придается семьдесят императорских евнухов… И с 1405 по 1433 годы великий флот совершает семь плаваний. В первом достигая Шри-Ланки. В последних – Ормуза и современного Сомали, заходит в Красное море. Оставляет подробные гидрографические описания своих путешествий, торгует и ведет переговоры. Между делом зачищаются от пиратов родные воды…

Экспедиции Чжэн Хэ радикально отличаются от последовавших век спустя плаваний португальцев и испанцев «в Индии». Торговля и переговоры вместо грабежа. Ученые и дипломаты – вместо безработных конкистадоров, лишившихся любимого и привычного дела после падения Альгамбры… Только вот беда – на историю цивилизации эти уникальные плавания повлияли кране слабо. Оставшись интереснейшим эпизодом в книгах по истории Поднебесной, и в капитальнейшей истории географических открытий, «Неведомых землях» Рихарда Хеннига.

И вот на октябрь 2014 года в Китайской Народной Республике анонсировано событие, которое по значимости своей может быть сравнено с созданием великого флота мандарина третьего классаа Чжэн Хэ. Согласно сообщению информационного агентства Синьхуа ([Chinese OS expected to debut in October](http://news.xinhuanet.com/english/china/2014-08/24/c_133580158.htm)) Китай выпустит национальную операционную систему, которой предстоит вытеснить семейства Windows и IOS сначала из государственных организаций и предприятий, а потом и из всего народного хозяйства в целом.

Почему этому достаточно узковедомственному событию мы придаем такое значение? Да потому, что в наше время компьютерные технологии обеспечивают глобальную экономику в куда большей степени, чем это в эпоху Географических открытий делало океанское мореплавание. Ну, чем нынче стращает Россию былая Владычица море, Британия? Не посылкой эскадр к Кронштадту, как в Крымскую войну позапрошлого века. Нет, оно говорит об отключении отечественных банков от системы компьютерных расчетов S.W.I.F.T.!

Трапезиты античного Средиземноморья справлялись с платежами, в том числе международными, путем отсылок по почте письменных документов… Теперь же это – и не только это – делается через компьютерные системы. Контроль над которыми находится в руках стран, занимающих верхние позиции в системе Мир-Экономики. И контроль этот является ныне аналогом контроля за морской торговлей, который некогда отнимали друг у друга Венеция, Испания, Голландия, Англия и безуспешно целый век оспаривала Франция…

Ну а теперь вызов этой власти пытается бросить Китай. Операционная система – это ж очень выгодно. Пишешь один раз (хоть и затрачивая колоссальные ресурсы) и далее тиражируешь с близкими к нулевым затратами по всему «железу». Именно это позволило Microsoft 30 декабря 1999 года достигнуть рекордной, самой большой в мире капитализации в 620,58 миллиардов долларов, что ныне было б равно, с учетом инфляции, более 850 гигабаксов и не превзойдено и никем…

Понятно, что на столь лакомый кусок было много охотников. О чем нам напоминают накладываемые Европейским Союзом на Microsoft штрафы – 497 млн евро в 2004 году, 280,5 млн евро в 2006-м…Ну а Китай с мая 2014 года запретил использование Windows 8 в своих госучреждениях, одновременно начав в адрес редмондского гиганта интенсивное антикоррупционное расследование. Чему мелкомягкие помогли и сами, объявив о прекращении базовой поддержки всех версий очень удачной платформы Windows 7…

И попытка Китая – крупнейшего рынка планеты – избавиться от зависимости в критической сфере в высшей степени важна и интересна! Оставить в национальной экономике деньги, которые ушли б к чужестранцам, создать собственные высокотехнологические рабочие места… Тем более, что в Поднебесной в высшей степени серьезно отнеслись к разоблачениям Сноудена. Страна, после Опиумных войн побывавшая в унизительной зависимости от чужого бизнеса, цену экономической независимости – а без информационной она ныне невозможна – знает.


От великого флота Чжэн Хэ сохранились лишь памятники… Какая судьба ждет китайскую ОС?

Правда, мы не зря вспомнили великий флот мореплавателя-гуманиста Чжэн Хэ. Флот, оставшийся скорее, в истории науки, нежели в истории экономики. Тут разница между маленькими, но хищными и обращенными вовне государствами Пиренеев, и великой, но замкнутой на себя, цивилизацией равнин Китая… И если китайская ОС будет лишь «импортозамещающей», то она окажется событием интересным, но изолируемым – рынок в 1,5 миллиарда человек меньше рынка в 5,5 миллиардов…

Но это – заботы китайцев. Куда важнее вопрос – а где наша национальная операционная система? Игра-то идет всерьез, с большими ставками. Возврата мира к «докрымскому» состоянию не будет… Китайцы свои госучреждения, свои предприятия, намерены от зависимости в ближайшее время защитить. Хотя их международные конфликты (в Южно-Китайском море) пока в вялотекущем состоянии. А мы-то для Запада уже L'enfant terrible, и так будет долго… Так что делают наши государственные мужи для достижения независимости в информационной сфере? Как к грядущим проблемам готовятся руководители банков? Какой софт используется в учебных заведениях? Обществу надо бы серьезно поинтересоваться этим!

http://www.computerra.ru/106105/

[Терралаб](http://www.computerra.ru/terralab/)

автор: Олег Нечай 02 сентября 2014

Начало календарной осени в нашей стране традиционно совпадает с началом нового учебного года. Первого сентября миллионы детей и подростков вновь отправились в родные школы, гимназии, колледжи, институты и университеты. Современное образование невозможно представить без компьютерной техники, «умные машины» сегодня необходимы любому ученику и студенту. С их помощью осуществляется преподавание различных предметов, на них выполняются домашние задания и пишутся рефераты, через компьютеры ведётся электронный дневник и учёт успеваемости. Поэтому любой ответственный родитель, помимо обычного набора тетрадок и ручек, старается к началу учебного года обеспечить ребёнка быстрым, удобным и, прежде всего, надёжным персональным компьютером.


Школьникам обычно покупают классический настольный ПК -- в отличие от студентов ВУЗов, им нет необходимости носить на занятия ноутбуки, и это замечательно, поскольку, как ни крути, лэптоп это прежде всего портативный компьютер для эпизодического использования, и он не слишком удовлетворяет строгим требованиям эргономики, предъявляемым к товарам для детей.

Совсем другое дело -- десктоп: вы можете выбрать большой качественный монитор, эргономичную клавиатуру, специальный стол и удобное кресло. Благодаря этому у ребёнка сформируется правильная посадка и верное положение рук на клавиатуре, и потом не придётся бороться с искривлением позвоночника, близорукостью и заболеваниями запястьев из-за привычки сгибаться крючком над экраном ноутбука.

Впрочем, у лэптопа есть одно безусловное достоинство перед настольным ПК -- встроенная аккумуляторная батарея, которая пригодится не только вдали от розетки, но и дома -- и вот, почему. Не секрет, что за последние годы число всевозможных устройств, подключающихся к электрической сети, выросло в несколько раз. Это и маломощные гаджеты вроде смартфонов или планшетов, и аппаратура с гораздо более высоким потреблением -- электрочайники и кофеварки, стиральные и посудомоечные машины, водонагреватели и духовые шкафы.

Между тем, домашние электросети далеко не всегда готовы к постоянно возрастающей нагрузке, и звук срабатывания «автомата» или выбитой пробки сегодня знаком, наверное, каждому. Кроме того, из-за износа инфраструктуры случаются и скачки напряжения, и даже перебои с подачей электроэнергии, причём не только в сельской местности, но даже в крупных городах.

Когда вы работаете на ноутбуке и внезапно пропадает электричество в сети, он просто автоматически переходит на питание от батареи, и вы можете даже не заметить, как это происходит. Но в случае с настольным ПК он мгновенно обесточивается, и вы остаётесь сидеть перед чёрным экраном. В лучшем случае, вы можете потерять несохранённые данные или получить какой-то программный сбой, а в худшем, из-за некорректного отключения питания могут выйти из строя некоторые комплектующие, в частности, в некоторых ситуациях возможны даже повреждения винчестера из-за несрабатывания аварийной системы парковки головок.

Если у вас проблемная электросеть с пониженным или нестабильным напряжением и частыми отключениями, то придётся раскошелиться на недешёвые источники бесперебойного питания (ИБП) со встроенным стабилизатором (Line-Interactive, линейно-интерактивные) или на ещё более дорогие модели класса On-Line, с которыми компьютер будет всегда питаться от постоянно подзаряжаемой батареи.

Если же с линией у вас всё в порядке, но вы хотите подстраховаться, то есть защититься от обычных «выбиваний пробок» (например, из-за перегорающей лампочки) или от нечастого проседания напряжения, можно обойтись и гораздо более доступными ИБП, которые относятся к категории Off-Line и называются резервными или пассивными. Такие устройства постоянно работают в режиме сетевого фильтра, очищающего подаваемую электроэнергию от высоковольтных выбросов, электромагнитных, радиочастотных и прочих помех. При этом при каждом понижении или исчезновении напряжения они переключаются на питание от встроенной батареи.

Главные достоинства таких ИБП -- низкий уровень шума и доступные цены при достаточно высокой ёмкости батареи, которая позволяет продолжать работу в течение нескольких минут и корректно выключить компьютер в случае, если электропитание в сети так и не было восстановлено. Главный недостаток -- при частых переходах на питание от батареи аккумулятор будет изнашиваться быстрее, так что если у вас постоянные проблемы с линией, вам следует выбирать модели класса Line-Interactive со стабилизатором напряжения.

Желающим подстраховать компьютер ребёнка от возможных сбоев в электропитании и защитить своё чадо от потери старательно выполненной домашней работы или написанного за неделю реферата, предлагаем присмотреться к обновлённой серии ИБП Back Verso New известной марки IPPON, которые относятся к доступному классу Off-Line («резервных»), рекомендованы для домашнего и офисного использования и специально адаптированы для российских линий.


ИБП Back Verso New 800

ИБП этой серии предназначены для защиты от неполадок в электропитании персональных компьютеров, периферийной техники, в том числе мониторов, домашних принтеров, сканеров и МФУ, мультимедийных акустических систем, а также простого телекоммуникационного оборудования -- модемов, роутеров и маршрутизаторов.

В отличие от ИБП IPPON серии Back Verso предыдущего поколения, Back Verso New значительно компактнее и по внешнему виду напоминают уже не столько автомобильные аккумуляторы, помещённые в пластиковый корпус, сколько немного «располневшие» сетевые фильтры. Все ИБП обновлённого семейства позволяют подключать до шести устройств одновременно: 4 евро-розетки обладают батарейной поддержкой и ещё 2 дополнительные розетки работают только в режиме сетевого фильтра. Кроме того, в ИБП предусмотрена защита телефонной линии или локальной сети от скачков напряжения -- на боковой панели устройств имеются соответствующие разъёмы.

В серию входят три модели номинальной мощностью 400 ВА / 200 Вт (ориентировочная розничная цена около 2300 руб.), 600 ВА / 300 Вт (около 2800 руб.) и 800 ВА / 420 Вт (около 3400 руб.). Кроме того, эти ИБП отличаются ёмкостью встроенных аккумуляторных батарей и, соответственно, временем резервного питания: для младшей модели оно составляет около 9 минут, а для старшей уже порядка 20 минут.


ИБП Back Verso New 400/600

Чтобы выбрать подходящую модель, нужно правильно оценить суммарную нагрузку подключаемого к ИБП оборудования в ваттах и добавить сверху порядка 20% мощности «про запас» для обеспечения стабильности работы, поскольку при перегрузке устройство будет просто отключаться. От объёма нагрузки также зависит время автономной работы всей системы от батарей : табличку с примерными расчётами можно найти на официальном сайте IPPON (http://ippon.ru/choose/).

ИБП IPPON серии Back Verso New оснащены светодиодной системой индикации состояния сети и батареи, а также системой звуковой сигнализации, которая, к примеру, напомнит забывчивым о том, что компьютер получает питание от аккумулятора и стоит подготовиться к завершению работы.

Для установки ИБП IPPON Back Verso New не требуется никаких специальных знаний: достаточно ознакомиться с подробной инструкцией на русском языке и следовать её указаниям. Кстати, неплохая идея -- подключить компьютер и периферию к новому ИБП вместе с вашим ребёнком, объяснив ему, зачем нужно такое устройство и как оно сможет защитить важные данные и дорогую технику.

Что за песню пели сирены или каким именем назывался Ахилл, скрываясь среди женщин, – уж на что это, кажется, мудреные вопросы, а какая-то догадка и здесь возможна.
Сэр Томас Браун[1]
«Захоронения в урнах»

Так называемые аналитические способности нашего ума сами по себе малодоступны анализу. Мы судим о них только по результатам. Среди прочего нам известно, что для человека, особенно одаренного в этом смысле, дар анализа служит источником живейшего наслаждения. Подобно тому как атлет гордится своей силой и ловкостью и находит удовольствие в упражнениях, заставляющих его мышцы работать, так аналитик радуется любой возможности что-то прояснить или распутать. Всякая, хотя бы и нехитрая задача, высекающая искры из его таланта, ему приятна. Он обожает загадки, ребусы и криптограммы, обнаруживая в их решении проницательность, которая уму заурядному представляется чуть ли не сверхъестественной. Его решения, рожденные существом и душой метода, и в самом деле кажутся чудесами интуиции. Эта способность решения, возможно, выигрывает от занятий математикой, особенно тем высшим ее разделом, который неправомерно и только в силу обратного характера своих действий именуется анализом, так сказать анализом par excellence[2] Между тем рассчитывать, вычислять – само по себе еще не значит анализировать. Шахматист, например, рассчитывает, но отнюдь не анализирует. А отсюда следует, что представление о шахматах как об игре, исключительно полезной для ума, основано на чистейшем недоразумении. И так как перед вами, читатель, не трактат, а лишь несколько случайных соображений, которые должны послужить предисловием к моему не совсем обычному рассказу, то я пользуюсь случаем заявить, что непритязательная игра в шашки требует куда более высокого умения размышлять и задает уму больше полезных задач, чем мнимая изощренность шахмат. В шахматах, где фигуры неравноценны и где им присвоены самые разнообразные и причудливые ходы, сложность (как это нередко бывает) ошибочно принимается за глубину. Между тем здесь решает внимание. Стоит ему ослабеть, и вы совершаете оплошность, которая приводит к просчету или поражению. А поскольку шахматные ходы не только многообразны, но и многозначны, то шансы на оплошность соответственно растут, и в девяти случаях из десяти выигрывает не более способный, а более сосредоточенный игрок. Другое дело шатки, где допускается один только ход с незначительными вариантами; здесь шансов на недосмотр куда меньше, внимание не играет особой роли и успех зависит главным образом от сметливости. Представим себе для ясности партию в шашки, где остались только четыре дамки и, значит, ни о каком недосмотре не может быть и речи. Очевидно, здесь (при равных силах) победа зависит от удачного хода, от неожиданного и остроумного решения. За отсутствием других возможностей, аналитик старается проникнуть в мысли противника, ставит себя на его место и нередко с одного взгляда замечает ту единственную (и порой до очевидности простую) комбинацию, которая может вовлечь его в просчет или сбить с толку.

Вист давно известен как прекрасная школа для того, что именуется искусством расчета; известно также, что многие выдающиеся умы питали, казалось бы, необъяснимую слабость к висту, пренебрегая шахматами, как пустым занятием. В самом деле, никакая другая игра не требует такой способности к анализу. Лучший в мире шахматист – шахматист, и только, тогда как мастерская игра в вист сопряжена с умением добиваться победы и в тех более важных областях человеческой предприимчивости, в которых ум соревнуется с умом. Говоря «мастерская игра», я имею в виду ту степень совершенства, при которой игрок владеет всеми средствами, приводящими к законной победе. Эти средства не только многочисленны, но и многообразны и часто предполагают такое знание человеческой души, какое недоступно игроку средних способностей. Кто внимательно наблюдает, тот отчетливо и помнит, а следовательно, всякий сосредоточенно играющий шахматист может рассчитывать на успех в висте, поскольку руководство Хойла[3] (основанное на простой механике игры) общепонятно и общедоступно. Чтобы хорошо играть в вист, достаточно, по распространенному мнению, соблюдать «правила» и обладать хорошей памятью. Однако искусство аналитика проявляется как раз в том, что правилами игры не предусмотрено. Каких он только не делает про себя выводов и наблюдений! Его партнер, быть может, тоже; но перевес в этой обоюдной разведке зависит не столько от надежности выводов, сколько от качества наблюдения. Важно, конечно, знать, на что обращать внимание. Но наш игрок ничем себя не ограничивает. И хотя прямая его цель – игра, он не пренебрегает и самыми отдаленными указаниями. Он изучает лицо своего партнера и сравнивает его с лицом каждого из противников, подмечает, как они распределяют карты в обеих руках, и нередко угадывает козырь за козырем и онер за онером по взглядам, какие они на них бросают. Следит по ходу игры за мимикой игроков и делает уйму заключений, подмечая все оттенки уверенности, удивления, торжества или досады, сменяющиеся на их физиономиях. Судя по тому, как человек сгреб взятку, он заключает, последует ли за ней другая. По тому, как карта брошена, догадывается, что противник финтит, что ход сделан для отвода глаз. Невзначай или необдуманно оброненное слово; случайно упавшая или открывшаяся карта и как ее прячут – с опаской или спокойно; подсчет взяток и их расположение; растерянность, колебания, нетерпение или боязнь – ничто не ускользает от якобы безразличного взгляда аналитика. С двух-трех ходов ему уже ясно, что у кого на руках, и он выбрасывает карту с такой уверенностью, словно все игроки раскрылись.

Способность к анализу не следует смешивать с простой изобретательностью, ибо аналитик всегда изобретателен, тогда как не всякий изобретательный человек способен к анализу. Умение придумывать и комбинировать, в котором обычно проявляется изобретательность и для которого френологи (совершенно напрасно, по-моему) отводят особый орган, считая эту способность первичной, нередко наблюдается даже у тех, чей умственный уровень в остальном граничит с кретинизмом, что не раз отмечалось писателями, живописующими быт и нравы. Между умом изобретательным и аналитическим существует куда большее различие, чем между фантазией и воображением, но это различие того же порядка. В самом деле, нетрудно заметить, что люди изобретательные – большие фантазеры и что человек с подлинно богатым воображением, как правило, склонен к анализу.

Дальнейший рассказ послужит для читателя своего рода иллюстрацией к приведенным соображениям.

Весну и часть лета 18… года я прожил в Париже, где свел знакомство с неким мосье С.-Огюстом Дюпеном. Еще молодой человек, потомок знатного и даже прославленного рода, он испытал превратности судьбы и оказался в обстоятельствах столь плачевных, что утратил всю свою природную энергию, ничего не добивался в жизни и меньше всего помышлял о возвращении прежнего богатства. Любезность кредиторов сохранила Дюпену небольшую часть отцовского наследства, и, живя на ренту и придерживаясь строжайшей экономии, он кое-как сводил концы с концами, равнодушный к приманкам жизни. Единственная роскошь, какую он себе позволял, – книги, – вполне доступна в Париже.

Впервые мы встретились в плохонькой библиотеке на улице Монмартр, и так как оба случайно искали одну и ту же книгу, чрезвычайно редкое и примечательное издание, то, естественно, разговорились. Потом мы не раз встречались. Я заинтересовался семейной историей Дюпена, и он поведал ее мне с обычной чистосердечностью француза, рассказывающего вам о себе. Поразила меня и обширная начитанность Дюпена, а главное – я не мог не восхищаться неудержимым жаром и свежестью его воображения.

Я жил тогда в Париже совершенно особыми интересами и, чувствуя, что общество такого человека неоценимая для меня находка, не замедлил ему в этом признаться. Вскоре у нас возникло решение на время моего пребывания в Париже поселиться вместе; а поскольку обстоятельства мои были чуть получше, чем у Дюпена, то я снял с его согласия и обставил в духе столь милой нам обоим романтической меланхолии сильно пострадавший от времени дом причудливой архитектуры в уединенном уголке Сен-Жерменского предместья; давно покинутый хозяевами из-за каких-то суеверных преданий, в суть которых мы не стали вдаваться, он клонился к упадку.

Если бы наш образ жизни в этой обители стал известен миру, нас сочли бы маньяками, хоть и безобидными маньяками. Наше уединение было полным. Мы никого не хотели видеть. Я скрыл от друзей свой новый адрес, а Дюпен давно порвал с Парижем, да и Париж не вспоминал о нем. Мы жили только в себе и для себя.

Одной из фантастических причуд моего друга – ибо как еще это назвать? – была влюбленность в ночь, в ее особое очарование; и я покорно принял эту bizarrerie[4] как принимал и все другие, самозабвенно отдаваясь прихотям друга. Темноликая богиня то и дело покидала нас, и, чтобы не лишаться ее милостей, мы прибегали к бутафории: при первом проблеске зари захлопывали тяжелые ставни старого дома и зажигали два-три светильника, которые, курясь благовониями, изливали тусклое, призрачное сияние. В их бледном свете мы предавались грезам, читали, писали, беседовали, пока звон часов не возвещал нам приход истинной Тьмы. И тогда мы рука об руку выходили на улицу, продолжая дневной разговор или бесцельно бродили до поздней ночи, находя в мелькающих огнях и тенях большого города ту неисчерпаемую пищу для умственных восторгов, какую дарит тихое созерцание.

В такие минуты я не мог не восхищаться аналитическим дарованием Дюпена, хотя и понимал, что это лишь неотъемлемое следствие ярко выраженной умозрительности его мышления. Да и Дюпену, видимо, нравилось упражнять эти способности, если не блистать ими, и он, не чинясь, признавался мне, сколько радости это ему доставляет. Не раз хвалился он с довольным смешком, что люди в большинстве для него – открытая книга, и тут же приводил ошеломляющие доказательства того, как ясно он читает в моей душе. В подобных случаях мне чудилась в нем какая-то холодность и отрешенность; пустой, ничего не выражающий взгляд его был устремлен куда-то вдаль, а голос, сочный тенор, срывался на фальцет и звучал бы раздраженно, если бы не четкая дикция и спокойный тон. Наблюдая его в эти минуты, я часто вспоминал старинное учение о двойственности души и забавлялся мыслью о двух Дюпенах: созидающем и расчленяющем.

Из сказанного отнюдь не следует, что разговор здесь пойдет о неких чудесах; я также не намерен романтизировать своего героя. Описанные черты моего приятеля-француза были только следствием перевозбужденного, а может быть, и больного ума. Но о характере его замечаний вам лучше поведает живой пример.

Как-то вечером гуляли мы по необычайно длинной грязной улице в окрестностях Пале-Рояля. Каждый думал, по-видимому, о своем, и в течение четверти часа никто из нас не проронил ни слова. Как вдруг Дюпен, словно невзначай, сказал:

– Куда ему, такому заморышу! Лучше б он попытал счастья в театре «Варьете».

– Вот именно, – ответил я машинально.

Я так задумался, что не сразу сообразил, как удачно слова Дюпена совпали с моими мыслями. Но тут же опомнился, и удивлению моему не было границ.

– Дюпен, – сказал я серьезно, – это выше моего понимания. Сказать по чести, я поражен, я просто ушам своим не верю. Как вы догадались, что я думал о… – Тут я остановился, чтобы увериться, точно ли он знает, о ком я думал.

– …о Шантильи, – закончил он. – Почему же вы запнулись? Вы говорили себе, что при его тщедушном сложении нечего ему было соваться в трагики.

Да, это и составляло предмет моих размышлений. Шантильи, quondam[5] сапожник с улицы Сен-Дени, помешавшийся на театре, недавно дебютировал в роли Ксеркса в одноименной трагедии Кребийона[6] и был за все свои старания жестоко освистан.

– Объясните мне, ради бога, свой метод, – настаивал я, – если он у вас есть и если вы с его помощью так безошибочно прочли мои мысли. – Признаться, я даже старался не показать всей меры своего удивления.

– Не кто иной, как зеленщик, – ответил мой друг, – навел вас на мысль, что сей врачеватель подметок не дорос до Ксеркса et id genus omne[7].

– Зеленщик? Да бог с вами! Я знать не знаю никакого зеленщика!

– Ну, тот увалень, что налетел на вас, когда мы свернули сюда с четверть часа назад.

Тут я вспомнил, что зеленщик с большой корзиной яблок на голове по нечаянности чуть не сбил меня с ног, когда мы из переулка вышли на людную улицу. Но какое отношение имеет к этому Шантильи, я так и не мог понять.

Однако у Дюпена ни на волос не было того, что французы называют charlatanerie[8].

– Извольте, я объясню вам, – вызвался он. – А чтобы вы лучше меня поняли, давайте восстановим весь ход ваших мыслей с нашего последнего разговора и до встречи с пресловутым зеленщиком. Основные вехи – Шантильи, Орион, доктор Никольс[9], Эпикур, стереотомия, булыжник и – зеленщик.

Вряд ли найдется человек, которому ни разу не приходило в голову проследить забавы ради шаг за шагом все, что привело его к известному выводу. Это – преувлекательное подчас занятие, и кто впервые к нему обратится, будет поражен, какое неизмеримое на первый взгляд расстояние отделяет исходный пункт от конечного вывода и как мало они друг другу соответствуют. С удивлением выслушал я Дюпена и не мог не признать справедливости его слов.

Мой друг между тем продолжал:

– До того как свернуть, мы, помнится, говорили о лошадях. На этом разговор наш оборвался. Когда же мы вышли сюда, на эту улицу, выскочивший откуда-то зеленщик с большой корзиной яблок на голове пробежал мимо и второпях толкнул вас на груду булыжника, сваленного там, где каменщики чинили мостовую. Вы споткнулись о камень, поскользнулись, слегка насупились, пробормотали что-то, еще раз оглянулись на груду булыжника и молча зашагали дальше. Я не то чтобы следил за вами: просто наблюдательность стала за последнее время моей второй натурой.

Вы упорно не поднимали глаз и только косились на выбоины и трещины в панели (из чего я заключил, что вы все еще думаете о булыжнике), пока мы не поравнялись с переулком, который носит имя Ламартина[10] и вымощен на новый лад – плотно пригнанными плитками, уложенными в шахматном порядке. Вы заметно повеселели, и по движению ваших губ я угадал слово «стереотомия» – термин, которым для пущей важности окрестили такое мощение. Я понимал, что слово «стереотомия» должно навести вас на мысль об атомах и, кстати, об учении Эпикура; а поскольку это было темой нашего недавнего разговора – я еще доказывал вам, как разительно смутные догадки благородного грека подтверждаются выводами современной космогонии по части небесных туманностей, в чем никто еще не отдал ему должного, – то я так и ждал, что вы устремите глаза на огромную туманность в созвездии Ориона. И вы действительно посмотрели вверх, чем показали, что я безошибочно иду по вашему следу. Кстати, в злобном выпаде против Шантильи во вчерашнем «Musee» некий зоил, весьма недостойно пройдясь насчет того, что сапожник, взобравшийся на котурны, постарался изменить самое имя свое, процитировал строчку латинского автора, к которой мы не раз обращались в наших беседах. Я разумею стих:
Perdidit antiquum litera prima sonum.[11]

Я как-то пояснил вам, что здесь разумеется Орион – когда-то он писался Урион, – мы с вами еще пошутили на этот счет, так что случай, можно сказать, памятный. Я понимал, что Орион наведет вас на мысль о Шантильи, и улыбка ваша это мне подтвердила. Вы вздохнули о бедной жертве, отданной на заклание. Все время вы шагали сутулясь, а тут выпрямились во весь рост, и я решил, что вы подумали о тщедушном сапожнике. Тогда-то я и прервал ваши размышления, заметив, что он в самом деле не вышел ростом, наш Шантильи, и лучше бы ему попытать счастья в театре «Варьете».

Вскоре затем, просматривая вечерний выпуск «Судебной газеты», наткнулись мы на следующую заметку:

«НЕСЛЫХАННОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Сегодня, часов около трех утра, мирный сон обитателей квартала Сен-Рок был нарушен душераздирающими криками. Следуя один за другим без перерыва, они доносились, по-видимому, с пятого этажа дома на улице Морг, где, как известно местным обывателям, проживала единственно некая мадам Л'Эспанэ с незамужней дочерью мадемуазель Камиллой Л'Эспанэ. После небольшой заминки у запертых дверей при безуспешной попытке проникнуть в подъезд обычным путем пришлось прибегнуть к лому, и с десяток соседей, в сопровождении двух жандармов, ворвались в здание. Крики уже стихли; но едва лишь кучка смельчаков поднялась по первому маршу, как сверху послышалась перебранка двух, а возможно, и трех голосов, звучавших отрывисто и сердито. Покуда добрались до третьего этажа, стихли и эти звуки, и водворилась полная тишина. Люди рассыпались по всему дому, перебегая из одной комнаты в другую. Когда же очередь дошла до большой угловой спальни на пятом этаже (дверь, запертую изнутри, тоже взломали), – толпа отступила перед открывшимся зрелищем, охваченная ужасом и изумлением.

Здесь все было вверх дном, повсюду раскидана поломанная мебель. В комнате стояла одна только кровать, но без постели, подушки и одеяло валялись на полу. На стуле лежала бритва с окровавленным лезвием. Две-три густые пряди длинных седых волос, вырванных, видимо, с корнем и слипшихся от крови, пристали к каминной решетке. На полу, под ногами, найдены четыре наполеондора, одна серьга с топазом, три столовые серебряные и три чайные мельхиоровые ложки и два мешочка с золотыми монетами – общим счетом без малого четыре тысячи франков. Ящики комода в углу были выдвинуты наружу, грабители, очевидно, рылись в них, хотя всего не унесли. Железная укладка обнаружена под постелью (а не под кроватью). Она была открыта, ключ еще торчал в замке, но в ней ничего не осталось, кроме пожелтевших писем и других завалявшихся бумажек.

И никаких следов мадам Л'Эспанэ! Кто-то заметил в камине большую груду золы, стали шарить в дымоходе и – о ужас! – вытащили за голову труп дочери: его вверх ногами, и притом довольно далеко, затолкали в узкую печную трубу. Тело было еще теплым. Кожа, как выяснилось при осмотре, во многих местах содрана – явное следствие усилий, с какими труп заталкивали в дымоход, а потом выволакивали оттуда. Лицо страшно исцарапано, на шее сине-багровые подтеки и глубокие следы ногтей, словно человека душили.

После того как сверху донизу обшарили весь дом, не обнаружив ничего нового, все кинулись вниз, на мощеный дворик, и там наткнулись на мертвую старуху – ее так хватили бритвой, что при попытке поднять труп голова отвалилась. И тело и лицо были изуродованы, особенно тело, в нем не сохранилось ничего человеческого.

Таково это поистине ужасное преступление, пока еще окутанное непроницаемой тайной».

Назавтра газета принесла следующие дополнительные сообщения:

«ТРАГЕДИЯ НА УЛИЦЕ МОРГ

Неслыханное по жестокости убийство всколыхнуло весь Париж, допрошен ряд свидетелей, но ничего нового, проясняющего тайну, пока не обнаружено. Ниже приведены вкратце наиболее существенные показания:

Полина Дюбур, прачка, показывает, что знала покойниц последние три года, стирала на них. Старая дама с дочкой, видно, жили дружно, душа в душу. Платили исправно. Насчет их образа жизни и средств ничего сказать не может. Полагает, что мадам Л'Эспанэ была гадалкой, этим и кормились. Поговаривали, что у нее есть деньги. Свидетельница никого не встречала в доме, когда приходила за бельем или приносила его после стирки. Знает наверняка, что служанки они не держали. Насколько ей известно, мебелью был обставлен только пятый этаж.

Пьер Моро, владелец табачной лавки, показывает, что в течение четырех лет отпускал мадам Л'Эспанэ нюхательный и курительный табак небольшими пачками. Он местный уроженец и коренной житель. Покойница с дочерью уже больше шести лет как поселилась в доме, где их нашли убитыми. До этого здесь квартировал ювелир, сдававший верхние комнаты жильцам. Дом принадлежал мадам Л'Эспанэ. Старуха всякое терпение потеряла с квартирантом, который пускал к себе жильцов, и переехала сама на верхний этаж, а от сдачи внаем свободных помещений и вовсе отказалась. Не иначе как впала в детство. За все эти годы свидетель только пять-шесть раз видел дочь. Обе женщины жили уединенно, по слухам, у них имелись деньги. Болтали, будто мадам Л. промышляет гаданьем, но он этому не верил. Ни разу не видел, чтобы кто-либо входил в дом, кроме самой н дочери да кое-когда привратника, да раз восемь – десять наведывался доктор.

Примерно то же свидетельствовали и другие соседи. Никто не замечал, чтобы к покойницам кто-либо захаживал. Были ли у них где-нибудь друзья или родственники, тоже никому слышать не приходилось. Ставни по фасаду открывались редко, а со двора их и вовсе заколотили, за исключением большой комнаты на пятом этаже. Дом еще не старый, крепкий.

Изидор Мюзе, жандарм, показывает, что за ним пришли около трех утра. Застал у дома толпу, человек в двадцать – тридцать, осаждавшую дверь. Замок взломал он, и не ломом, а штыком. Дверь поддалась легко, она двустворчатая, ни сверху, ни снизу не закреплена. Крики доносились все время, пока не открыли дверь, – и вдруг оборвались. Кричали (не разберешь – один или двое) как будто в смертной тоске, крики были протяжные и громкие, а не отрывистые и хриплые. Наверх свидетель поднимался первым. Взойдя на второй этаж, услышал, как двое сердито и громко переругиваются – один глухим, а другой вроде как визгливым голосом, и голос какой-то чудной. Отдельные слова первого разобрал. Это был француз. Нет, ни в коем случае не женщина. Он разобрал слова «sacre» и «diable»[12] визгливым голосом говорил иностранец. Не поймешь, мужчина или женщина. Не разобрать, что говорил, а только скорее всего язык испанский. Рассказывая, в каком виде нашли комнату и трупы, свидетель не добавил ничего нового к нашему вчерашнему сообщению.

Анри Дюваль, сосед, по профессии серебряник, показывает, что с первой же группой вошел в дом. В целом подтверждает показания Мюзе. Едва проникнув в подъезд, они заперли за собой дверь, чтобы задержать толпу, которая все прибывала, хотя стояла глухая ночь. Визгливый голос, по впечатлению свидетеля, принадлежал итальянцу. Уверен, что не француз. По голосу не сказал бы, что непременно мужчина. Возможно, что женщина. Итальянского не знает, слов не разобрал, но, судя по интонации, полагает, что итальянец. С мадам Л. и дочерью был лично знаком. Не раз беседовал с обеими. Уверен, что ни та, ни другая не говорила визгливым голосом.

Оденгеймер, ресторатор. Свидетель сам вызвался дать показания. По-французски не говорит, допрашивается через переводчика. Уроженец Амстердама. Проходил мимо дома, когда оттуда раздались крики. Кричали долго, несколько минут, пожалуй, что и десять. Крики протяжные, громкие, хватающие за душу, леденящие кровь. Одним из первых вошел в дом. Подтверждает предыдущие показания по всем пунктам, кроме одного: уверен, что визгливый голос принадлежал мужчине, и притом французу. Нет, слов не разобрал, говорили очень громко и часто-часто, будто захлебываясь, не то от гнева, не то от страха. Голос резкий – скорее резкий, чем визгливый. Нет, визгливым его не назовешь. Хриплый голос все время повторял «sacre» и «diable», а однажды сказал «mon Dieu!»[13]

Жюль Миньо, банкир, фирма «Миньо и сыновья» на улице Делорен. Он – Миньо-старший. У мадам Л'Эспанэ имелся кое-какой капиталец. Весною такого-то года (восемь лет назад) вдова открыла у них счет. Часто делала новые вклады – небольшими суммами. Чеков не выписывала, но всего за три дня до смерти лично забрала со счета четыре тысячи франков. Деньги были выплачены золотом и доставлены на дом конторщиком банка.

Адольф Лебон, конторщик фирмы «Миньо и сыновья», показывает, что в означенный день, часу в двенадцатом, проводил мадам Л'Эспанэ до самого дома, отнес ей четыре тысячи франков, сложенных в два мешочка. Дверь открыла мадемуазель Л'Эспанэ; она взяла у него один мешочек, а старуха другой. После чего он откланялся и ушел. Никого на улице он в тот раз не видел. Улица тихая, безлюдная.

Уильям Берд, портной, показывает, что вместе с другими вошел в дом. Англичанин. В Париже живет два года. Одним из первых поднялся по лестнице. Слышал, как двое спорили. Хриплый голос принадлежал французу. Отдельные слова можно было разобрать, но всего он не помнит. Ясно слышал «sacre» и «mon Dieu!». Слова сопровождались шумом борьбы, топотом и возней, как будто дрались несколько человек. Пронзительный голос звучал очень громко, куда громче, чем хриплый. Уверен, что не англичанин. Скорее, немец. Может быть, и женщина. Сам он по-немецки не говорит.

Четверо из числа означенных свидетелей на вторичном допросе показали, что дверь спальни, где нашли труп мадемуазель Л» была заперта изнутри. Тишина стояла мертвая, ни стона, ни малейшего шороха. Когда дверь взломали, там уже никого не было. Окна спальни и смежной комнаты, что на улицу, были опущены и наглухо заперты изнутри, дверь между ними притворена, но не заперта. Дверь из передней комнаты в коридор была заперта изнутри. Небольшая комнатка окнами на улицу, в дальнем конце коридора, на том же пятом этаже, была не заперта, дверь приотворена. Здесь были свалены старые кровати, ящики и прочая рухлядь. Вещи вынесли и тщательно осмотрели. Дом обшарили сверху донизу. Дымоходы обследованы трубочистами. В доме пять этажей, не считая чердачных помещений (mansardes). На крышу ведет люк, он забит гвоздями и, видимо, давно бездействует. Время, истекшее между тем, как свидетели услышали перебранку и как взломали входную дверь в спальню, оценивается по-разному: от трех до пяти минут. Взломать ее стоило немалых усилий.

Альфонсо Гарсио, гробовщик, показал, что проживает на улице Морг. Испанец но рождению. Вместе с другими побывал в доме. Наверх не подымался. У него нервы слабые, ему нельзя волноваться, Слышал, как двое спорили, хриплый голос – несомненно француз. О чем спорили, не уловил. Визгливым голосом говорил англичанин. Сам он по-английски не разумеет, судит по интонации. Альберта Монтани, владелец магазина готового платья, показывает, что одним из первых взбежал наверх. Голоса слышал. Хрипло говорил француз. Кое-что понять можно было. Говоривший в чем-то упрекал другого. Слов второго не разобрал. Второй говорил часто-часто, заплетающимся языком. Похоже, что по-русски. В остальном свидетель подтверждает предыдущие показания. Сам он итальянец. С русскими говорить ему не приходилось. Кое-кто из свидетелей на вторичном допросе подтвердил, что дымоходы на четвертом этаже слишком узкие и человеку в них не пролезть. Под «трубочистами» они разумели цилиндрической формы щетки, какие употребляют при чистке труб. В доме пет черной лестницы, по которой злодеи могли бы убежать, пока их преследователи поднимались наверх. Труп мадемуазель Л'Эспанэ был так плотно затиснут в дымоход, что только общими усилиями четырех или пяти человек удалось его вытащить.

Поль Дюма, врач, показывает, что утром, чуть рассвело, его позвали освидетельствовать тела убитых женщин. Оба трупа лежали на старом матраце, снятом с кровати в спальне, где найдена мадемуазель Л. Тело дочери все в кровоподтеках и ссадинах. Это вполне объясняется тем, что его заталкивали в тесный дымоход. Особенно пострадала шея. Под самым подбородком несколько глубоких ссадин и сине-багровых подтеков – очевидно, отпечатки пальцев. Лицо в страшных синяках, глаза вылезли из орбит. Язык чуть ли не насквозь прокушен. Большой кровоподтек на нижней части живота показывает, что здесь надавливали коленом. По мнению мосье Дюма, мадемуазель Л'Эснанэ задушена, – убийца был, возможно, не один. Тело матери чудовищно изувечено. Все кости правой руки и ноги переломаны и частично раздроблены. Расщеплена левая tibia[14] равно как и ребра с левой стороны. Все тело в синяках и ссадинах. Трудно сказать, чем нанесены повреждения. Увесистая дубинка или железный лом, ножка кресла – да, собственно, любое тяжелое орудие в руках необычайно сильного человека могло это сделать. Женщина была бы не в силах нанести такие увечья. Голова убитой, когда ее увидел врач, была отделена от тела и тоже сильно изуродована. Горло перерезано острым лезвием, возможно, бритвой.

Александр Этьенн, хирург, был вместе с мосье Дюма приглашен освидетельствовать трупы. Полностью присоединяется к показаниям и заключениям мосье Дюма.

Ничего существенного больше установить не удалось, хотя к дознанию были привлечены и другие лица. В Париже не запомнят убийства, совершенного при столь туманных и во всех отношениях загадочных обстоятельствах. Да и убийство ли это? Полиция сбита с толку. Ни малейшей путеводной нити, ни намека на возможную разгадку».

В вечернем выпуске сообщалось, что в квартале Сен-Рок по-прежнему сильнейший переполох, но ни новый обыск в доме, ни повторные допросы свидетелей ни к чему не привели. Дополнительно сообщалось, что арестован и посажен в тюрьму Адольф Лебой, хотя никаких новых отягчающих улик, кроме уже известных фактов, не обнаружено.

Я видел, что Дюнен крайне заинтересован ходом следствия, но от комментариев он воздерживался. И только когда появилось сообщение об аресте Лебона, он пожелал узнать, что я думаю об этом убийстве.

Я мог лишь вместе со всем Парижем объявить его неразрешимой загадкой. Я не видел ни малейшей возможности напасть на след убийцы.

– А вы не судите по этой пародии на следствие, – возразил Дюпен. – Парижская полиция берет только хитростью, ее хваленая догадливость – чистейшая басня. В ее действиях нет системы, если не считать системой обыкновение хвататься за первое, что подскажет минута. Они кричат о своих мероприятиях, но эти мероприятия так часто бьют мимо цели, что невольно вспоминаешь Журдена[15]: «pour mieux entendre la musique»[16], он требовал подать себе свой «robe de chambre»[17] Если они кое-чего и достигают, то исключительно усердием и трудом. Там же, где этих качеств недостаточно, усилия их терпят крах. У Видока[18], например, была догадка и упорство, при полном неумении систематически мыслить; самая горячность его поисков подводила его, и он часто попадал впросак. Он так близко вглядывался в свой объект, что это искажало перспективу. Пусть он ясно различал то или другое, зато целое от него ускользало. В глубокомыслии легко перемудрить. Истина не всегда обитает на дне колодца. В насущных вопросах она, по-моему, скорее лежит на поверхности. Мы ищем ее на дне ущелий, а она поджидает нас на горных вершинах. Чтобы уразуметь характер подобных ошибок и их причину, обратимся к наблюдению над небесными телами. Бросьте на звезду быстрый взгляд, посмотрите на нее краешком сетчатки (более чувствительным к слабым световым раздражениям, нежели центр), и вы увидите светило со всей ясностью и сможете оценить его блеск, который тускнеет, по мере того как вы поворачиваетесь, чтобы посмотреть на него в упор. В последнем случае на глаз упадет больше лучей, зато в первом восприимчивость куда острее. Чрезмерная глубина лишь путает и затуманивает мысли. Слишком сосредоточенный, настойчивый и упорный взгляд может и Венеру согнать с небес.

Что касается убийства, то давайте учиним самостоятельный розыск, а потом уже вынесем суждение. Такое расследование нас позабавит (у меня мелькнуло, что «позабавит» не то слово, но я промолчал), к тому же Лебон когда-то оказал мне услугу, за которую я поныне ему обязан. Пойдемте же поглядим на все своими глазами. Полицейский префект Г. – мой старый знакомый – не откажет нам в разрешении.

Разрешение было получено, и мы не мешкая отправились на улицу Морг. Это одна из тихих, неказистых улочек, соединяющих улицу Ришелье с улицей Сен-Рок. Мы жили на другом конце города и только часам к трем добрались до места. Дом сразу бросился нам в глаза, так как немало зевак все еще бесцельно глазело с противоположного тротуара на закрытые ставни. Это был обычный парижский особняк с подворотней, сбоку прилепилась стеклянная сторожка с подъемным оконцем, так называемая loge de concierge[19]. He заходя, мы проследовали дальше по улице, свернули в переулок, опять свернули и вышли к задам дома. Дюпен так внимательно оглядывал усадьбу и соседние строения, что я только диву давался, не находя в них ничего достойного внимания.

Вернувшись к входу, мы позвонили. Наши верительные грамоты произведи впечатление, и дежурные полицейские впустили нас. Мы поднялись по лестнице в спальню, где была найдена мадемуазель Л'Эспанэ и где все еще лежали оба трупа. Здесь, как и полагается, все оставалось в неприкосновенности и по-прежнему царил хаос. Я видел перед собой картину, описанную в «Судебной газете», – и ничего больше. Однако Дюпен все подверг самому тщательному осмотру, в том числе и трупы. Мы обошли и остальные комнаты и спустились во двор, все это под бдительным оком сопровождавшего нас полицейского. Осмотр затянулся до вечера; наконец мы попрощались. На обратном пути мой спутник еще наведался в редакцию одной из утренних газет.

Я уже рассказал здесь о многообразных причудах моего друга и о том, как je les menageais[20] – соответствующее английское выражение не приходит мне в голову. Сейчас он был явно не в настроении обсуждать убийство и заговорил о нем только назавтра, в полдень. Начав без предисловий, он огорошил меня вопросом: не заметил ли я чего-то особенного в этой картине зверской жестокости?

«Особенного» он сказал таким тоном, что я невольно содрогнулся.

– Нет, ничего особенного, – сказал я, – по сравнению с тем, конечно, что мы читали в газете.

– Боюсь, что в газетном отчете отсутствует главное, – возразил Дюпен, – то чувство невыразимого ужаса, которым веет от этого происшествия. Но бог с ним, с этим дурацким листком и его праздными домыслами. Мне думается, загадку объявили неразрешимой как раз на том основании, которое помогает ее решить: я имею в виду чудовищное, что наблюдается здесь во всем. Полицейских смущает кажущееся отсутствие побудительных мотивов, и не столько самого убийства, сколько его жестокости. К тому же они не могут справиться с таким будто бы непримиримым противоречием: свидетели слышали спорящие голоса, а между тем наверху, кроме убитой мадемуазель Л'Эспанэ, никого не оказалось. Но и бежать убийцы не могли – другого выхода нет, свидетели непременно увидели бы их, поднимаясь по лестнице. Невообразимый хаос в спальне; труп, который кто-то ухитрился затолкать в дымоход, да еще вверх ногами; фантастические истязания старухи – этих обстоятельств вместе с вышеупомянутыми, да и многими другими, которых я не стану здесь перечислять, оказалось достаточно, чтобы выбить у наших властей почву из-под ног, парировать их хваленую догадливость. Они впали в грубую, хоть и весьма распространенную ошибку, смешав необычайное с необъяснимым. А ведь именно отклонение от простого и обычного освещает дорогу разуму в поисках истины. В таком расследовании, как наше c вами, надо спрашивать не «Что случилось?», а «Что случилось такого, чего еще никогда не бывало?». И в самом деле, легкость, с какой я прихожу – пришел, если хотите, – к решению этой загадки, не прямо ли пропорциональна тем трудностям, какие возникают перед полицией?

Я смотрел на Дюпена в немом изумлении.

– Сейчас я жду, – продолжал Дюпен, поглядывая на дверь, – жду человека, который, не будучи прямым виновником этих зверств, должно быть, в какой-то мере способствовал тому, что случилось. В самой страшной части содеянных преступлений он, очевидно, не повинен. Надеюсь, я прав в своем предположении, так как на нем строится мое решение всей задачи в целом. Я жду этого человека сюда, к нам, с минуты на минуту. Разумеется, он может и не прийти, но, по всей вероятности, придет. И тогда необходимо задержать его. Вот пистолеты. Оба мы сумеем, если нужно будет, распорядиться ими.

http://www.computerra.ru/106126/

[Инновации](http://www.computerra.ru/innovations/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 02 сентября 2014

После многочисленных публикаций о масштабах слежки АНБ и другими правительственными организациями, хактивисты сконцентрировались на создании защищённых аналогов популярных сетевых сервисов и программ. Появились новые криптографические плагины для облачных приложений и мессенджеров, набирают популярность защищённая почта и приватные браузеры. Теперь анонимной группой запущен проект создания VoIP-сервиса Tox, который позиционируется как свободная альтернатива Skype. Основная масса его разработчиков общается на 4chan, где и была набрана команда. Среди ключевых особенностей Tox указываются открытый исходный код, отсутствие выделенных серверов и контроля со стороны какой-либо софтверной компании.

Как и его прародитель Skype, Tox будет предлагать полный набор привычных функций: голосовая и видеосвязь, режим конференции с несколькими участниками, указание и смена сетевого статуса, поддержка эмотиконов, возможность отправлять мгновенные сообщения и передавать файлы. Единственное, чего там нет, так это рекламы.

Общая логика работы Tox напоминает схему взаимодействия участников по протоколу BitTorrent. Реализована она примерно [так же](http://www.computerra.ru/92148/bittorrent-sync-from_beta_to_release/), как в облачном сервисе Bittorrent Sync. По аналогии с популярным торрент-клиентом, одна из версий приложения даже называется сходным образом – μTox. На момент написания статьи была доступна версия 0.1.3 для пользователей Linux и Windows (включая 64-битные версии).


Интерфейс μTox (изображение: tox.im).

При общей идее проекта разработка клиентских приложений ведётся отдельно для каждой операционной системы. Команды пишут десятки вариантов с отличающимся набором функций, но для скачивания с официальной страницы будут предлагаться только наиболее стабильные. μTox станет своего рода официальной версией для пользователей Linux и Windows, qTox предназначен для поклонников OS X, а Antox – мобильный вариант для ОС Android. Версии для iOS пока нет.

Самый посещаемый имиджборд и анонимный форум «Форчан» был создан в 2003 году пятнадцатилетним студентом Кристофером Пулом (Christopher Poole). Спустя шесть лет Кристофер неожиданно возглавил рейтинг ста самых влиятельных людей по результатам интернет-голосования, проводимого журналом Time. Произошло это в результате накруток счётчика участниками 4chan, обнаруживших в системе голосования уязвимости и вписавших его под псевдонимом Moot.

До сих пор сетевую активность 4chan трудно было назвать созидательной. Они закидывали неугодные ресурсы шок-контентом, а вместе с активистами The Pirate Bay устраивали DDoS-атаки на серверы платёжных систем под предлогом возмездия за преследование Джулиана Ассанджа и блокировку WikiLeaks. Однако среди завсегдатаев крупнейшего анонимного форума немало и креативных людей с хорошими навыками программирования, знанием сетевых технологий и желанием использовать их для всеобщего блага. Последнее обычно понимается как помощь в реализации права на свободный доступ к информации и тайну личной жизни, для чего и разрабатываются соответствующие программы.


Для входа в Tox достаточно указать произвольное имя и ключ-идентификатор (изображение: tox.im).

Совместная работа над проектом Tox осуществляется с помощью сервиса GitHub, где уже [доступны](https://github.com/irungentoo/toxcore) исходники тестовой версии. Как видно из кратких описаний «ночных сборок», защита соединения достигается за счёт использования SOCKS прокси-серверов. Также поддержка SOCKS5 позволяет перенаправлять весь трафик через Tor. Криптографические функции выполняются с помощью библиотеки NaCl (читается: salt | «соль»), созданной международной группой специалистов по безопасности под руководством Даниэля Бернштейна (Daniel J. Bernstein) из Университета штата Иллинойс в Чикаго. Подробное описание Tox для разработчиков [представлено](https://libtoxcore.so/) по этой ссылке. Следить за новостями и скачивать тестовые версии пользователям [предлагается](https://tox.im) с сайта проекта. Он доступен уже более чем на полусотне языков, среди которых есть русский.

Помимо Tox подобные сервисы для защищённой переписки разрабатываются и другими приверженцами свободного софта. Среди них стоит отметить Briar, [созданный](https://briarproject.org/) командой Майкла Роджерса (Michael Rogers) из Делфтского технического университета и проект Invisible.im. Последний был основан аналитиком Патриком Греем (не путать с его полным тёзкой – директором ФБР) и автором фреймворка Metasploit (H.D. Moore), занимающим сейчас пост ведущего разработчика фирмы Rapid7, специализирующейся на вопросах ИТ-безопасности. Оба клиента позиционируют как приватные аналоги WhatsApp, Viber и других мессенджеров.


Общая схема работы мессенджера Briar (изображение: briarproject.org).

Решения для шифрования обычных телефонных переговоров давно присутствуют на рынке. Одними из самых востребованных [стали](https://itunes.apple.com/ru/app/signal-private-messenger/id874139669) программы от Whisper Systems (Signal для iPhone) и Silent Circle ([доступные](https://silentcircle.com/#apps) также для Android). Однако Tox может стать тем приложением, которое заменит собой как приватные мессенджеры, так и программные криптофоны.

«Сейчас Tox – это просто защищённый и безопасный туннель между узлами сети, – комментирует разработку один из участников проекта Дэвид Лоула (David Lohle) изданию Wired. – Что именно вы будете передавать по нему, ограничивается лишь вашим воображением».

Несмотря на разнообразие подходов при написании клиентских приложений Tox, все они работают по общей схеме ассиметричного шифрования. После установки μTox автоматически создаётся пара ключей. Публичный ключ можно передавать кому угодно – он служит как уникальный идентификатор для поиска собеседника. Секретный ключ хранится только у владельца и подтверждает его подлинность не раскрывая персональные данные.


Tox -- стрит-арт на улицах Лондона (фото: geostreetart.com).

Пока проект Tox находится на ранней стадии. Реализованы только базовые функции, а продвинутые возможности, вроде одновременного голосового общения с несколькими участниками, ещё только планируется добавить. Беседовать в режиме конференции текстом уже можно. Возможность одновременно войти в систему с тем же идентификатором на двух и более устройствах обсуждается, но пока недоступна по факту.

Идея создания Tox кажется мне здравой и заслуживающей внимания. Однако сам по себе открытый код ещё не гарантирует надёжной защиты, а безопасность «луковичной маршрутизации» неоднократно критиковалось. Разработчики пишут код на голом энтузиазме и не планируют превращать Tox в коммерческий проект. Считаю, что со временем было бы целесообразно устроить краудфандинговую кампанию для сбора средств на профессиональный аудит стабильной версии. Подобно тому, как это уже было [сделано](http://www.computerra.ru/98120/truecrypt-audit-part-1/) для приложения TrueCrypt.

http://www.computerra.ru/106169/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Евгений Золотов](/author/sentinel/) 03 сентября 2014

Вот уже третьи сутки в Сети не стихает забавный скандал вокруг украденных частных фотографий знаменитостей в неглиже. Для тех, чьи снимки утекли, в происходящем, конечно, весёлого мало. Но, видно, настолько мы устали от войны, что и в англоязычном, и в русскоязычном сегментах Веб тема лидирует безусловно. Обама, Путин, Порошенко, ИГИЛ — все они уступили ворованным фоткам. Что там, даже «1 сентября» первого сентября оказалось лишь на втором месте в поисковиках после «голых Дженифер Лоуренс и Кейт Аптон»! Есть у этого скандала и практически полезное продолжение, так что его будет грех обойти нам.

Сама новость настолько стандартна, что лень даже пересказывать. Под самый конец лета, в воскресенье 31 августа, в культовом веб-закутке 4chan (общение в картинках) появилась серия явно частных снимков с телефонов весьма известных людей. Там и уже упомянутые Лоуренс и Аптон, и Кирстен Данст, и — [куда же без неё!](http://www.computerra.ru/106170/kk/) — Ким Кардашьян, Селена Гомес и так далее и так далее, в общей сложности около ста имён. Праздник для вуайеристов: кадры из ванных комнат и туалетов, из постелей, с той стороны занавесок и прочее подобное. Владелец просил за весь архив энную сумму в биткойнах и, по его словам, требуемое получил — так что ждите проявления снимков в жёлтой прессе и на соответствующих сайтах.


Естественно, материалы немедленно расползлись по форумам-торрентам. Естественно, из более-менее приличных мест их постарались сразу же убрать, опасаясь более проблем с законом, нежели руководствуясь нравственными соображениями. Шила в мешке не утаишь и отыскать требуемое легко и сегодня (ключевое слово «fappening»), но, откровенно говоря, оно вам нужно? Частные снимки — удовольствие очень на любителя: звёзды сцены и кино в домашней обстановке, без косметики и платьев от кутюр, уже не те…

Впрочем, реакция в любом случае получилась острой. И первый вопрос, которым задались наблюдатели: настоящие ли снимки? Некоторые из жертв заявили, что всё подделка, но другие подтвердили подлинность материала, а кто-то даже посоветовал насладиться зрелищем. Сомнения в любом случае были недолгими: уж очень много фотографий, уж очень похожи запечатлённые на них люди на тех, кого мы часто видим в более официальной обстановке. Так что пока одни стебались, а другие отпирались, третьи (в т.ч. главная героиня «Голодных игр») не тратили время на болтовню, а связались с правоохранительными органами и пообещали преследовать каждого, кто рискнёт украденные снимки показать. И тут настал черёд задаться следующим вопросом. А как, собственно, удалось надрать такое прямо-таки оптовое количество фотоматериала?


Небольшая часть украденного.

Инициатор скандала утверждал, что позаимствовал снимки из аккаунтов жертв в сервисе Apple iCloud. И хоть сомнения на этот счёт высказываются (сама Apple официально отвергла возможность того, что фотографии утекли из-за каких-либо уязвимостей в её сервисах и продуктах), эта версия остаётся доминирующей. iCloud — облачное хранилище, локер, куда, в частности, автоматически складируются личные документы с «Айфонов» — до последних дней имел неприятное свойство: число попыток ввода пароля было ничем не ограничено и никак не контролировалось. То есть взломщик, зная лишь почтовый адрес потенциальной жертвы, мог подбирать пароль к её iCloud-аккаунту хоть днями, хоть неделями (есть даже софт, автоматизирующий этот процесс). Apple о проблеме знала, но ничего не предпринимала, пока не грянул гром.

Что ж, Apple свою порцию критики уже получила, но ей и не привыкать: о её наплевательском отношении к безопасности написано предостаточно (вспомните «[Как убить Mac и iPhone строчкой текста](http://www.computerra.ru/81495/string-of-death/)», «[Как сломали пальцевый сенсор iPhone 5s](http://www.computerra.ru/84383/factor-3/)», «[Для чего Apple встроила бэкдоры в «Айфоны](http://www.computerra.ru/103736/ios-backdoors/)» и т.д.). Я предлагаю вместо того, чтобы в очередной раз поощрять яблочников вниманием, задуматься над тем, насколько в этой ситуации виноваты сами жертвы. И чем принципиально отличаетесь, например, лично вы от тех людей, чьи частные снимки продолжают в этот момент разлетаться по Сети. Потому что если за Лоуренс и Данст хотя бы отомстят (делом уже занялось ФБР, может и европейцы подключатся, а дают за такие проделки на Западе теперь по десять лет), то за вас, конечно, никто не вступится. Так что сделали вы, чтобы не оказаться на месте пострадавших?


Как кто-то хорошо пошутил, «Сенсация! У Дженифер Лоуренс есть два соска и вагина!». Но осадочек-то остался.

И я говорю не о паролях, не об антивирусах, не о том, чтобы отключиться от одного какого-то особенно опасного сервиса. Ведь iCloud — всего лишь трухлявое бревно в большом прогнившем здании, которое мы сами для себя возвели. Правильный вопрос, которым нужно сейчас задаться: знаете ли вы, где хранятся ваши личные файлы — фотографии, видеозаписи, контакты и прочее — и кто и что имеет к ним доступ? Мобильные приложения — что под iOS, что под Android — взяли моду растаскивать такой контент без спросу. Точнее, однажды вас, вероятно, спросили (на этапе установки) и вы такое разрешение дали, но вспомните ли вы сейчас, сможете ли сосчитать приложения, которым позволили свои фотографии и контакты смотреть, «синхронизировать» их (какой ловкий способ обойтись без неприятного признания «копирую!»)?

Утечку личных материалов необходимо пресекать в зародыше, потому что как только они покинут пределы мобильного устройства, всё станет намного сложней и технически (в какую папку складирует «синхронизированные» с телефона фотографии Google+? Какие параметры выставлены для DropBox?), и юридически. Даже в цивилизованном мире закон не всегда и не везде встаёт на сторону жертвы в подобных случаях. Скажем в некоторых американских штатах если жертва сделала снимки самостоятельно, за их публикацию будет трудно наказать. Да и прежде, чем кого-то наказывать, его предстоит ещё отыскать, а напрягаться ради среднестатистического гражданина в подобных случаях правоохранительные органы вряд ли станут.

Так что лучший вариант — не хранить компрометирующий контент на мобильных устройствах вовсе. К сожалению, для большинства это уже немыслимо. Значит, остаётся только ограничить список приложений и сервисов, имеющих разрешённый доступ к личным материалам. Снести всё к чертям, то есть к заводским установкам, и оставить лишь приложения, которыми действительно пользуешься. Бонусом появится свободное место (количество приложений уменьшится на порядок). А уж чем его занять — решайте сами ;-)

http://www.computerra.ru/106211/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 03 сентября 2014

Защищённые средства связи сейчас на пике популярности. Совсем недавно мы [писали](http://www.computerra.ru/106126/tox-secure-skype/) про безопасный аналог Skype (Tox), шифрование мгновенных сообщений в Briar и другие подобные проекты. При всех очевидных плюсах их общая проблема в том, что для общения участники диалога должны устанавливать очередной набор специфического программного обеспечения, осваивать его и обмениваться новыми контактами. Немецкая компания Open-Xchange [предлагает](http://www.wired.com/2014/09/oxguard/) иной способ. Собеседники отправляют друг другу обычные письма по электронной почте, шифрование которых выполняется на стороне сервера. На первый взгляд идея звучит странно, однако вся суть в деталях её реализации.

В повседневной жизни мы редко задумываемся о том, какие почтовые серверы обрабатывают нашу корреспонденцию. Вспомнить об их разнообразии порой заставляют только несовпадающие ограничения на объём вложений или страсть промежуточных узлов к смене кодировки, в результате которой полученное письмо трудно привести в читаемый вид. Крупные фирмы стремятся установить собственный почтовый сервер, чтобы эффективнее управлять корпоративной почтой. Одним из таких вариантов стал Open-Xchange, распространяемый открыто и бесплатно.

Новый продукт OX Guard – это криптографическое дополнение к почтовому серверу Open-Xchange. Благодаря открытому исходному коду можно развеять любые сомнения в его надёжности. Использовать этот сервис могут как частные лица, так и компании, сочетая его с имеющимися службами электронной почты. Сервер с OX Guard может быть установлен у любого, кому вы доверяете. Если же вы не доверяете никому, то смело запускайте его у себя – благо, к ресурсам он не слишком требователен.


Схема работы сервера Open-Xchange с криптографической надстройкой OX Guard (изображение: open-xchange.com).

Всем установившим соединение с Open-Xchange можно отправить зашифрованное письмо с помощью сервиса OX Guard без установки новых программ на стороне клиента. Криптографические ключи создаются и хранятся на сервере, но даже похищение секретного ключа не скомпрометирует всю переписку.

Достигается это за счёт применения оригинальной реализации PGP, в которой каждая пара ключей соответствует одному сообщению. Главная же прелесть сервиса в том, что с его помощью можно отправить зашифрованное письмо кому угодно. Даже тем, кто никогда не слышал про Open-Xchange, криптографию и смотрит почту из браузера.

Для этого отправитель создаёт любым способом обычное письмо, указывает адресата и направляет его на сервер с поддержкой OX Guard. После получения письма сервером генерируется уникальная пара ключей, текст послания шифруется, а получателю отправляются два сообщения. Одно содержит прямую ссылку для доступа к этому письму, а другое – одноразовый пароль. После входа в систему всегда требуется смена пароля, что подтверждает факт прочтения. Таким образом, даже если уникальный URL и пароль будут перехвачены, скомпрометированным окажется всего одно письмо. Более того, об этом сразу узнает отправитель.

«Конечно, это не универсальное решение для всех, – комментирует исполнительный директор Open-Xchange Рафаэль Лагуна (Rafael Laguna). – Вам нужно либо управлять собственным сервером электронной почты, либо найти того, кому вы доверяете это сделать». Рафаэль признаёт, что предложенная система далека от совершенства, однако считает её большим шагом по сравнению с традиционной перепиской по электронной почте, в которой шифрование обычно не используется вообще.


Исполнительный директор Open-Xchange Рафаэль Лагуна (фото: wired.com).

«Для пользователей это также привычно, как ездить без ремня и подушки безопасности, потому что они кажутся им слишком неудобными, – сетует он. – Поэтому мы решили начать хотя бы с введения ремня, поскольку он прост и существенно снижает риски».

Занятно, что по мере культивирования в обществе потребительского отношения к технологиям, разработчики всё чаще стараются внедрять подобные средства защиты бесплатно и прозрачно для пользователя. Почтовые серверы ищут в письмах вредоносные вложения, фильтруют рекламные рассылки, блокируют фишинговые сообщения и уговаривают пользователя придумать пароль понадёжнее. Единственное, чего они не могут сделать, это научить людей ценить свою безопасность и чужой труд. Видимо, одного ремня уже мало.

Помимо электронной почты Open-Xchange предлагает OX Docs – альтернативу офисным приложениям в облаке, аналогам Microsoft Office 365 и Google Apps. Также компания предоставляет облачное хранилище OX Drive, по функциональности подобное Dropbox. Всё программное обеспечение компании распространяется по лицензии GPL. Его можно бесплатно использовать дома и на работе.

http://www.computerra.ru/106200/

[Роботы](http://www.computerra.ru/smart-machines/robots/) [Умные машины](http://www.computerra.ru/smart-machines/)

автор: [Михаил Ваннах](/author/mvannakh/) 04 сентября 2014

Немарковский процесс эволюции прошел на нашей планете так, что разумом и речью оказались наделены двуполые животные. И, к тому же – животные, достаточно часто живущие семьями. Ведущие в этих самых семьях разговоры. И какая же тема для них является самой любимой? Интим? Ну, это характерно для первых мгновений брака… Дети? Достаточно быстро вырастают… Футбол? Верный путь к семейным проблемам… Но есть тема поистине вечная, характерная для «всех стран и всех времен».

Есть вопрос, который обсуждают ныне, в обществе информационном и постиндустриальном. Тот же самый, что звучал и на кухоньках пришедших с завода работяг индустриальной эпохи. И – еще раньше, на закате традиционного общества, его поднимали офицерские жены, вроде Шурочки Николаевой (см. «Поединок» Куприна). Звучал он там, где овладели железом и приучили лошадь. И еще раньше, разбившиеся на парочки трибы неандертальцев обсуждали, какой, собственно, идиот и мерзавец у них вождь…

Да-да, недовольство декурионом, центурионом, мастером, полковым командиром, начальником цеха и топ-менеджером есть один из глубочайших архетипов всех человеческих культур… Иногда имеющая реальные корни – задержки зарплат; зарплаты, отстающие от роста стоимости жизни и не покрывающие стоимости воспроизведения рабочей силы, работа во вредных условиях да и просто бестолково организованная… Ну а иногда это просто способ выразить свое недовольство жизнью.

Почему такое явление имеет место и почему оно универсально? Надо полагать, что психологически оно связано с тем, что каждый работник неизбежно ощущает, что интересы начальника и интересы его, работника, отнюдь не тождественны… Причем ощущал он это всегда; задолго до того как квириты стали употреблять термин classis в отношении деления своих граждан на имущественные и строевые категории. Наверное с тех самых времен, как обрел самосознание…

Так что проблема эта очень глубокая – не имеющая, кстати, никакого отношения к марксизму. (Впрочем, существование паразитических классов описал задолго до Маркса Давид Рикардо; человек дела, успешный биржевик, ухитрившийся неплохо заработать на крови и смертях тех идиотов, что в патриотическом угаре умирали под Ватерлоо – гениальный «одноименный» фильм Бондарчука на эту тему успеха в европейском прокате не имел, слишком уж он был правдоподобен, слишком хорошо показывал механизмы, с помощью которых одни посылают на смерть других ради своего барыша…)

Да, и не надо считать, что это мудреные материи, вроде психоанализа, актуальные лишь для немногих осознавших. Любой, кто непосредственно общается с народом семь дней в неделю, знает, что разницу интересов себя, любимых, и начальника, осознает любой. И «пехотинец» в базарной «бригаде». И продавщица в тряпичной палатке четко отделяет свой интерес от хозяйского. (С интересом жду, когда до мужиков, воюющих на Юго-Востоке Украины, дойдет простая истина, заголовок старой книжки – «Мир хатам, війна палацам»…)

Но это все так, в пользу бедных. Анамнез с диагнозом. А лечить-то проблему как? Личность работника неизбежно отделена от личности руководителя. Естественно, это отличие осознается, или не осознается (Фрейда мы помянули и в свете его учения о разнице в интересах даже между сыном и отцом, и о бессознательном…), но на результаты работы, на ее эффективность, оказывает влияние всегда… И как тут быть? Низводить работника до механизма, Чарли Чаплин после дня на конвейере крутящий все подряд? Несимпатично…

И вот поставлен крайне занятный эксперимент. Его поставила группа ученых из Лаборатории информационных технологий и искусственного интеллекта Массачусетского технологического института (MIT) под руководством Мэтью Гомболэй (Matthew Gombolay). Они поставили эксперимент – насколько эффективно работает гибридная команда, состоящая из двух человек и одного робота. ([Want a happy worker? Let robots take control.](https://newsoffice.mit.edu/2014/want-happy-worker-let-robots-take-control))

Задачи этой компании ставились одни и те же. Варьировалась только организационная структура. В одном случае людей организовывал, распределяя между ними задания, руководитель-человек. В другом – доля руководства выпадала роботу. Ну а в третьем – один человек работал сам по себе, а его напарником руководил робот. Результаты работы можно посмотреть по этой [видеоссылке](https://www.youtube.com/watch?v=GJ0Pmk_UDY4) – превосходно оформленное видео, и с юмором, и с информативными графиками да таблицами…

И вот выяснилось, что третий, полуавтономный режим, с гибким руководством одним из работников роботом, оказался самым производительным. Но и кроме того очень важно настроение самого работника. А он также оказывается довольнее всего в третьем случае. По мнению занятых в эксперименте роботы «лучше их понимают» и «повышают качество работы команды». Вот так!


Для полного счастья человеку нужен начальник-робот…

Ну, на этом описание эксперимента заканчивается, и идет наша интерпретация. Не доверять работе, выполненной в одном из ведущих исследовательских университетов планеты, оснований нет. Надо лишь правильно их понять. Начнем с повышения эффективности. Это осознать проще всего.

Представляется, что этот эффект объясним с точки зрения научной организации труда, в свете учения заокеанского Тейлора и отечественного Гастева. Они когда-то существенно повышали производительность работы фермера, крестьянина, кухарки, оптимальным образом расположив простейшие приспособления и инструменты. (Это лишь к концу советской эпохи отделы НОТ превратились в прибежище ДОР, ЖОР и ЛОР – СУКИ там не встречались…)

И вот этот-то эффект мы наблюдаем здесь – формализуемое задание электронный мозг оптимизирует простейшей математикой куда лучше людей, чей белковый мозг, хоть и справляется с множеством недоступных пока кремнию задач, считает не слишком хорошо… То есть – это порождаемый цифровым счетом аналог тех схем распределения работы, которые Тейлор и Гастев составляли вручную.

Но почему человек доволен? Почему ему кажется, что робот понимает его лучше, чем человек? (Robots “better understood them”!) Робот-то, во всяком случае нынешних поколений, ничего на самом деле не понимает, точно так же как машинное зрение, освоившее чтение вазомоторных и прочих физиологических реакций ничего не знает об эмоциях? Точно сказать этого нельзя, можно лишь предполагать…

И мнится, что дело тут в том, что человек-работник не ощущает тут иную, чужую личность, которой накопленный поколениями опыт выживания в стае всеядных приматов небезосновательно приписывает интересы, заметно отличающиеся от его собственных… Тут он имеет дело с инструментом, хоть и понятливым, но безличным. И эта-то безличность воспринимается в высшей степени позитивно! Такое вот эмпирическое знание получено американскими учеными.

Но такой эффект был предсказан три дюжины лет назад гениальным мыслителем, автором бумажной «Компьютерры» Станиславом Лемом. Сделал это он в процессе работы над романом «Wizja lokalna», русский перевод «Осмотр на месте» не совсем покрывает исходный семантический спектр, ибо в польском это одна процедура западного феодализма, прием полагающегося за службу поместья на месте, отсутствующая в России. И вот в этом романе Лем выдумал «этикосферу».

Этикосферой он назвал систему машин, организующих всю жизнь в государстве Люзании на планете Энции. Главным свойством этой системы – удовлетворяющей нужды обитателей, и не дающей им совершить преступление – является ее безличность. Это не «электронный князь», наделенный правопринудительными полномочиями. Это – система безличных машин, в которые изначально запрограммированы простейшие нормы добра и зла. Скос на разъеме, не дающий неправильно воткнуть контакт в гнездо… Вот с чем-то подобным мы столкнулись в реальности, а не в фантазиях!

http://www.computerra.ru/106276/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 04 сентября 2014

Немецкая фирма GSMK [разработала](http://www.cryptophone.de/en/company/about-gsmk/) необычный брандмауэр для своего криптофона под управлением ОС Android. Как пишут разработчики, межсетевой экран выявляет неблагонадёжные узлы сотовой сети, использование которых может оказаться небезопасным, и блокирует подключение к ним. Это первая система такого рода, пришедшая в гражданский сектор и доступная в настоящее время только для корпоративных клиентов.


Межсетевой экран GSMK предупреждает об отключении шифрования на базовой станции (скриншот: esdcryptophone.com).

Межсетевой экран стал дополнением к известной модели CryptoPhone 500 –защищённой версии Samsung Galaxy S3, вместо штатной прошивки в которую загружена фирменная ОС CryptoPhone.

По данным GSMK она обеспечивает шифрование данных во внутренней памяти устройства, криптографическую защиту разговоров и передаваемых сообщений, а также расширенный контроль доступа.

Отдельный модуль в ней управляет правами доступа всех компонентов к беспроводным сетям, сенсорам смартфона и пользовательским данным в соответствии с созданными правилами безопасности.

Теперь в ОС также интегрирован запатентованный фаервол, который предупреждает о попытках подключения к базовым станциям, на которых выключено стандартное шифрование или имеются другие угрозы безопасности.

Зарегистрировавшись в сети оператора, любой мобильный телефон устанавливает связь с той станцией, сигнал от которой в данный момент мощнее остальных. Это обеспечивает прозрачное для пользователя переключение между разными узлами сети. Связь не прерывается даже в момент разговора из движущегося автомобиля. Между площадью покрытия соседних вышек встречаются мёртвые зоны, которые можно устранить за счёт установки дополнительных репитеров. Их мощность гораздо меньше, чем у основных базовых станций, но такое оборудование гораздо доступнее по цене. Проблема возникает в тот момент, когда оно становится слишком доступным и начинает использоваться для нелегального сбора информации.

На конференциях по ИБ неоднократно затрагивалась тема ненадёжных узлов сотовой сети. Высказывались даже предположения о том, что заинтересованные лица намеренно используют их для отслеживания перемещений некоторых абонентов и упрощённого перехвата их разговоров. Федеральное агентство по связи США создало целевую группу для выявления таких нарушений. При этом FCC не указывает в публичных отчётах никаких деталей о ходе работ и, скорее всего, умалчивает об использовании такого оборудования спецслужбами и правоохранительными органами Америки.


GSMK CryptoPhone 500 (фото: cryptophoneaustralia.com).

В GSMK уверены, что под видом обычного оборудования сотовой связи нередко используются специализированные устройства для слежки за абонентами. Среди них полицейские системы Stingray, излюбленные спецслужбами трекеры IMSI и перехватчики GSM-трафика. В ходе предварительного тестирования нового брандмауэра совместно с фирмой ESD America были найдены первые косвенные подтверждения этим опасениям.

На территории США удалось обнаружить девятнадцать базовых станций, работающих вопреки действующим стандартам и представляющих реальную угрозу приватности подключившимся к ним абонентам. Некоторые из них меняли своё местоположение, что позволяет предположить их мобильное размещение – например, на базе фургона.


Размещение модифицированных базовых станций (изображение: wired.com).

ESD America – крупный поставщик средств для защиты информации, выполняющий заказы министерства обороны и органов защиты правопорядка более чем сорока стран. Компания была сформирована десять лет назад в Австралии и быстро заняла лидирующие позиции в Азиатском регионе. Теперь её штаб-квартира находится в Лас-Вегасе, а среди заказчиков появились и корпоративные клиенты.

Генеральный директор ESD America Лес Голдсмит (Les Goldsmith) указывает, что точность обнаружения координат модифицированных базовых станций была невысока, но большинство их них определялись вблизи расположения американских военных баз и посольств иностранных государств. Ориентировочная стоимость оборудования для одной такой станции превышает сто тысяч долларов, что исключает вариант с проделками радиолюбителей.


Предупреждение о работе модифицированной базовой станции в Мейпорте -- базе ВМС США на северо-востоке штата Флорида (фото: esdcryptophone.com).

Средний радиус действия каждого из таких узлов сотовой связи составляет километр-полтора. Тысячи устройств ежедневно подключаются к ним и передают данные своих ничего не подозревающих абонентов. Одна из методик ускоренной атаки заключается в генерировании помех на частотах, используемых при связи поколения 3G/4G (CDMA/LTE) для того, чтобы вынудить мобильные устройства переключатся в менее защищённый режим 2G.

Брандмауэр CryptoPhone предупреждает о таком переключении. Кроме того, он автоматически анализирует поведение выбранной станции: передаёт ли она идентификатор оператора, соответствует ли он формату соседних вышек связи, включено ли на ней использование стандартного шифрования и оценивает другие параметры.


Схема шифрования в CryptoPhone 500 использует два алгоритма и хеш-функцию SHA-256 (изображение: cryptophone.de).

Наверняка вы хотя бы раз получали сообщения оператора для автоматической настройки смартфона. Теоретически так можно сделать гораздо больше, чем прописать точку доступа и параметры подключения. Голдсмит утверждает, что возможности дистанционного контроля смартфонов гораздо шире.

«К примеру, некто может отправить управляющее сообщение для включения камеры в телефоне, – поясняет Голдсмит. – Наш брандмауэр покажет, что камера была активирована, хотя сам пользователь не делал этого».


Регистрация подозрительной активности: у выбранной базовой станции нет соседей, что нетипично для БС операторов (изображение: cryptophone.de).

Ещё более удивительно звучат выводы Голдсмита о практике дистанционного внедрения программных закладок, позволяющих незаметно собирать и передавать данные абонента. Никаких технических подробностей он пока не приводит, что заставляет задуматься о преувеличении степени угрозы и спекуляции фактами.

На фоне неугасающей полемики о тотальной слежке АНБ стало гораздо проще торговать страхом. Голдсмит не скрывает, что после скандала с участием Эдварда Сноудена спрос на защищённую модель CryptoPhone 500 вырос втрое, а первые сто тысяч устройств были проданы менее чем за год. Для столь специализированного смартфона это очень высокие показатели. Особенно если учесть, что его стоимость составляет $3500.

Я машинально взял пистолеты, почти не сознавая, что делаю, не веря ушам своим, а Дюпен продолжал, словно изливаясь в монологе. Я уже упоминал о присущей ему временами отрешенности. Он адресовался ко мне и, следовательно, говорил негромко, но что-то в его интонации звучало так, точно он обращается к кому-то вдалеке. Пустой, ничего не выражающий взгляд его упирался в стену.

– Показаниями установлено, – продолжал Дюпен, – что спорящие голоса, которые свидетели слышали па лестнице, не принадлежали обеим женщинам. А значит, отпадает версия, будто мадам Л'Эспанэ убила дочь, а потом лишила себя жизни. Я говорю об этом, лишь чтобы показать ход своих рассуждений: у мадам Л'Эспанэ не хватило бы, конечно, сил засунуть труп дочери в дымоход, где он был найден, а истязания, которым подверглась она сама, исключают всякую мысль о самоубийстве. Отсюда следует, что убийство совершено какой-то третьей стороной, и спорящие голоса с полной очевидностью принадлежали этой третьей стороне. А теперь обратимся не ко всей части показаний, касающихся обоих голосов, а только к известной их особенности. Скажите, вас ничто не удивило?

– Все свидетели, – отвечал я, – согласны в том, что хриплый голос принадлежал французу, тогда как насчет визгливого или резкого, как кто-то выразился, мнения разошлись.

– Вы говорите о показаниях вообще, – возразил Дюпен, – а не об их отличительной особенности. Вы не заметили самого характерного. А следовало бы заметить! Свидетели, как вы правильно указали, все одного мнения относительно хриплого голоса; тут полное единодушие. Что же до визгливого голоса, то удивительно не то, что мнения разошлись, а что итальянец, англичанин, испанец, голландец и француз – все характеризуют его как голос иностранца. Никто в интонациях визгливого голоса не признал речи соотечественника. При этом каждый отсылает нас не к нации, язык которой ему знаком, а как раз наоборот. Французу слышится речь испанца: «Не поймешь, что говорил, а только, скорее всего, язык испанский». Для голландца это был француз; впрочем, как записано в протоколе, «свидетель по-французски не говорит, допрашивается через переводчика». Для англичанина это звучит как речь немца; кстати, он «по-немецки не разумеет». Испанец «уверен», что это англичанин, причем сам он «по-английски не знает ни слова» и судит только по интонации, – «английский для него чужой язык». Итальянцу мерещится русская речь – правда, «с русскими говорить ему не приходилось». Мало того, второй француз, в отличие от первого, «уверен, что говорил итальянец»; не владея этим языком, он, как и испанец, ссылается «на интонацию». Поистине, странно должна была звучать речь, вызвавшая подобные суждения, речь, в звуках которой ни один из представителей пяти крупнейших европейских стран не узнал ничего знакомого, родного! Вы скажете, что то мог быть азиат или африканец. Правда, выходцы из Азии или Африки нечасто встречаются в Париже, но, даже не отрицая такой возможности, я хочу обратить ваше внимание на три обстоятельства. Одному из свидетелей голос неизвестного показался «скорее резким, чем визгливым». Двое других характеризуют его речь как торопливую и неровную. И никому не удалось разобрать ни одного членораздельного слова или хотя бы отчетливого звука.

– Не знаю, – продолжал Дюпен, – какое на вас впечатление производят мои доводы, но осмелюсь утверждать, что уже из этой части показаний – насчет хриплого и визгливого голоса – вытекают законные выводы и догадки, предопределяющие весь дальнейший ход нашего расследования. Сказав «законные выводы», я не совсем точно выразился. Я хотел сказать, что это единственно возможные выводы и что они неизбежно ведут к моей догадке, как к единственному результату. Что за догадка, я пока умолчу. Прошу лишь запомнить, что для меня она столь убедительна, что придала определенное направление и даже известную цель моим розыскам в старухиной спальне.

Перенесемся мысленно в эту спальню. Чего мы прежде всего станем в ней искать? Конечно, выхода, которым воспользовались убийцы. Мы с вами, естественно, в чудеса не верим. Не злые же духи, в самом деле, расправились с мадам и мадемуазель Л'Эспанэ! Преступники – заведомо существа материального мира, и бежали они согласно его законам. Но как? Тут, к счастью, требуются самые несложные рассуждения, и они должны привести нас к прямому и точному ответу. Рассмотрим же последовательно все наличные выходы. Ясно, что, когда люди поднимались по лестнице, убийцы находились в старухиной спальне либо, в крайнем случае, в смежной комнате, – а значит, и выход нужно искать в этих пределах. Полицейские добросовестно обследовали пол, стены и потолок. Ни одна потайная дверь не укрылась бы от их взгляда. Но, не полагаясь на них, я все проверил. Обе двери из комнат в коридор были надежно заперты изнутри. Обратимся к дымоходам. Хотя в нижней части, футов на восемь – десять от выхода в камин, они обычной ширины, но выше настолько сужаются, что в них не пролезть и упитанной кошке. Итак, эти возможности бегства отпадают. Остаются окна. Окна в комнате на улицу в счет не идут, так как собравшаяся толпа увидела бы беглецов. Следовательно, убийцы должны были скрыться через окна спальни. Придя к такому логическому выводу, мы, как разумные люди, не должны отказаться от него на том основании, что это, мол, явно невозможно. Наоборот, мы постараемся доказать, что «невозможность» здесь не явная, а мнимая.

В спальне два окна. Одно из них ничем не заставлено и видно сверху донизу. Другое снизу закрыто спинкой громоздкой кровати. Первое окно закреплено изнутри. Все усилия поднять его оказались безуспешными. Слева в оконной раме проделано отверстие, и в нем глубоко, чуть ли не по самую шляпку, сидит большой гвоздь. Когда обратились к другому окну, то и там в раме нашли такой же гвоздь. И это окно тоже не поддалось попыткам открыть его. Указанные обстоятельства убедили полицию, что преступники не могли бежать этим путем. А положившись на это, полицейские не сочли нужным вытащить оба гвоздя и открыть окна.

Я не ограничился поверхностным осмотром, я уже объяснил вам почему. Ведь мне надлежало доказать, что «невозможность» здесь не явная, а мнимая.

Я стал рассуждать a posteriori[21]. Убийцы, несомненно, бежали в одно из этих окон. Но тогда они не могли бы снова закрепить раму изнутри, а ведь окна оказались наглухо запертыми, и это соображение своей очевидностью давило на полицейских и пресекало их поиски в этом направлении. Да, окна были заперты. Значит, они запираются автоматически. Такое решение напрашивалось само собой. Я подошел к свободному окну, с трудом вытащил гвоздь и попробовал поднять раму. Как я и думал, она не поддалась. Тут я понял, что где-то есть потайная пружина. Такая догадка, по крайней мере, оставляла в силе мое исходное положение, как ни загадочно обстояло дело с гвоздями. При внимательном осмотре я действительно обнаружил скрытую пружину. Я нажал на нее и, удовлетворясь этой находкой, не стал поднимать раму.

Я снова вставил гвоздь в отверстие и стал внимательно его разглядывать. Человек, вылезший в окно, может снаружи опустить раму, и затвор сам собой защелкнется – но ведь гвоздь сам по себе на место не станет. Отсюда напрашивался вывод, еще более ограничивший поле моих изысканий. Убийцы должны были бежать через другое окно. Но если, как и следовало ожидать, затвор в обоих окнах одинаковый, то разница должна быть в гвозде или, по крайней мере, в том, как он вставляется на место. Забравшись на матрац и перегнувшись через спинку кровати, я тщательно осмотрел раму второго окна; потом, просунув руку, нащупал и нажал пружину, во всех отношениях схожую с соседкой. Затем я занялся гвоздем. Он был такой же крепыш, как его товарищ, и тоже входил в отверстие чуть ли не по самую шляпку.

Вы, конечно, решите, что я был озадачен. Плохо же вы себе представляете индуктивный метод мышления – умозаключение от факта к его причине. Выражаясь языком спортсменов, я бил по мячу без промаха. Я шел по верному следу. В цепочке моих рассуждений не было ни одного порочного звена, я проследил ее всю до конечной точки – и этой точкой оказался гвоздь. Я уже говорил, что он во всем походил на своего собрата в соседнем окне, но что значил этот довод (при всей его убедительности) по сравнению с моей уверенностью, что именно к этой конечной точке и ведет путеводная нить. «Значит, гвоздь не в порядке», – подумал я. И действительно, чуть я до него дотронулся, как шляпка вместе с обломком шпенька осталась у меня в руке. Большая часть гвоздя продолжала сидеть в отверстии, где оп, должно быть, и сломался. Излом был старый; об этом говорила покрывавшая его ржавчина; я заметил также, что молоток, вогнавший гвоздь, частично вогнал в раму края шляпки. Когда я аккуратно вставил обломок на место, получилось впечатление, будто гвоздь целый. Ни малейшей трещинки не было заметно. Нажав на пружинку, я приподнял окно. Вместе с рамой поднялась и шляпка, плотно сидевшая в отверстии. Я опустил окно, опять впечатление целого гвоздя.

Итак, в этой части загадка была разгадана: убийца бежал в окно, заставленное кроватью. Когда рама опускалась – сама по себе или с чьей-нибудь помощью, – пружина закрепляла ее на месте; полицейские же действие пружины приняли за действие гвоздя и отказались от дальнейших расследований.

Встает вопрос, как преступник спустился вниз. Тут меня вполне удовлетворила наша с вами прогулка вокруг дома. Футах в пяти с половиной от проема окна, о котором идет речь, проходит громоотвод. Добраться отсюда до окна, а тем более влезть в него нет никакой возможности. Однако я заметил, что ставни на пятом этаже принадлежат к разряду ferrades, как называют их парижские плотники; они давно вышли из моды, но вы еще частенько встретите их в старых особняках где-нибудь в Лионе или Бордо. Такой ставень напоминает обычную дверь – одностворчатую, – с той, однако, разницей, что верхняя половина у него сквозная, наподобие кованой решетки или шпалеры, за нее удобно ухватиться руками. Ставни в доме мадам Л'Эспанэ шириной в три с половиной фута. Когда мы увидели их с задворок, они были полуоткрыты, то есть стояли под прямым углом к стене. Полицейские, как и я, возможно, осматривали дом с тылу. Но, увидев ставни в поперечном разрезе, не заметили их необычайной ширины, во всяком случае – не обратили должного внимания. Уверенные, что преступники не могли ускользнуть таким путем, они, естественно, ограничились беглым осмотром окон. Мне же сразу стало ясно, что, если до конца распахнуть ставень над изголовьем кровати, он окажется не более чем в двух футах от громоотвода. При исключительной смелости и ловкости вполне можно перебраться с громоотвода в окно. Протянув руку фута на два с половиной (при условии, что ставень открыт настежь), грабитель мог ухватиться за решетку. Отпустив затем громоотвод и упершись в стену ногами, он мог с силой оттолкнуться и захлопнуть ставень, а там, если предположить, что окно открыто, махнуть через подоконник прямо в комнату.

Итак, запомните: речь идет о совершенно особой, из ряда вон выходящей ловкости, ибо только с ее помощью можно совершить столь рискованный акробатический номер. Я намерен вам доказать, во-первых, что такой прыжок возможен, а во-вторых, – и это главное, – хочу, чтобы вы представили себе, какое необычайное, почти сверхъестественное проворство требуется для такого прыжка.

Вы, конечно, скажете, что «в моих интересах», как выражаются адвокаты, скорее скрыть, чем признать в полной мере, какая здесь нужна ловкость. Но если таковы нравы юристов, то не таково обыкновение разума. Истина – вот моя конечная цель. Ближайшая же моя задача в том, чтобы вызвать в вашем сознании следующее сопоставление: с одной стороны, изумительная ловкость, о какой я уже говорит; с другой – крайне своеобразный, пронзительный, а по другой версии – резкий голос, относительно национальной принадлежности которого мнения расходятся; и при этом невнятное лопотание, в котором нельзя различить ни одного членораздельного слога…

Под влиянием этих слов какая-то смутная догадка забрезжила в моем мозгу. Казалось, еще усилие, и я схвачу мысль Дюпена: так иной тщетно напрягает память, стараясь что-то вспомнить. Мой друг между тем продолжал:

– Заметьте, от вопроса, как грабитель скрылся, я свернул на то, как он проник в помещение. Я хотел показать вам, что то и другое произошло в одном и том же месте и одинаковым образом. А теперь вернемся к помещению. Что мы здесь застали? Из ящиков комода, где и сейчас лежат носильные вещи, многое, как нас уверяют, было похищено. Ну не абсурд ли? Предположение, явно взятое с потолка и не сказать чтобы умное. Почем знать, может быть, в комоде и не было ничего, кроме найденных вещей? Мадам Л'Эспанэ и ее дочь жили затворницами, никого не принимали и мало где бывали, – зачем же им, казалось бы, нужен был богатый гардероб? Найденные платья по своему качеству явно не худшие из того, что могли носить эти дамы. И если грабитель польстился на женские платья, то почему он оставил как раз лучшие, почему наконец не захватил все? А главное, почему ради каких-то тряпок отказался от четырех тысяч золотых?

А ведь денег-то он и не взял. Чуть ли не все золото, о котором сообщил мосье Миньо, осталось в целости и валялось в мешочках на полу. А потому выбросьте из головы всякую мысль о побудительных мотивах – дурацкую мысль, возникшую в голове у полицейских под влиянием той части показаний, которая говорит о золоте, доставленном на дом. Совпадения вдесятеро более разительные, чем доставка денег на дом и последовавшее спустя три дня убийство получателя, происходят ежечасно у нас на глазах, а мы их даже не замечаем. Совпадения – это обычно величайший подвох для известного сорта мыслителей, и слыхом не слыхавших ни о какой теории вероятности, – а ведь именно этой теории обязаны наши важнейшие отрасли знания наиболее славными своими открытиями. Разумеется, если бы денег недосчитались, тот факт, что их принесли чуть ли не накануне убийства, означал бы нечто большее, чем простое совпадение. С полным правом возник бы вопрос о побудительных мотивах. В данном же случае счесть мотивом преступления деньги означало бы прийти к выводу, что преступник – совершеннейшая разиня и болван, ибо о деньгах, а значит, о своем побудительном мотиве, он как раз и позабыл.

А теперь, твердо помня о трех обстоятельствах, на которые я обратил ваше внимание, – своеобразный голос, необычайная ловкость и поражающее отсутствие мотивов в таком исключительном по своей жестокости убийстве, – обратимся к самой картине преступления. Вот жертва, которую задушили голыми руками, а потом вверх ногами засунули в дымоход. Обычные преступники так не убивают. И уж, во всяком случае, не прячут таким образом трупы своих жертв. Представьте себе, как мертвое тело заталкивали в трубу, и вы согласитесь, что в этом есть что-то чудовищное, что-то несовместимое с нашими представлениями о человеческих поступках, даже считая, что здесь орудовало последнее отребье. Представьте также, какая требуется неимоверная силища, чтобы затолкнуть тело в трубу – снизу вверх, когда лишь совместными усилиями нескольких человек удалось извлечь его оттуда сверху вниз…

И, наконец, другие проявления этой страшной силы! На каминной решетке были найдены космы волос, необыкновенно густых седых волос. Они были вырваны с корнем. Вы знаете, какая нужна сила, чтобы вырвать сразу даже двадцать – тридцать волосков! Вы, так же как и я, видели эти космы. На корнях – страшно сказать! – запеклись окровавленные клочки мяса, содранные со скальпа, – красноречивое свидетельство того, каких усилий стоило вырвать одним махом до полумиллиона волос. Горло старухи было не просто перерезано – голова начисто отделена от шеи; а ведь орудием убийце послужила простая бритва. Вдумайтесь также в звериную жестокость этих злодеяний. Я не говорю уже о синяках на теле мадам Л'Эспанэ. Мосье Дюма и его достойный коллега мосье Этьенн считают, что побои нанесены каким-то тупым орудием, – и в этом почтенные эскулапы не ошиблись. Тупым орудием в данном случае явилась булыжная мостовая, куда тело выбросили из окна, заставленного кроватью. Ведь это же проще простого! Но полицейские и это проморгали, как проморгали ширину ставней, ибо в их герметически закупоренных мозгах не могла возникнуть мысль, что окна все же отворяются.

Если присоединить к этому картину хаотического беспорядка в спальне, вам останется только сопоставить неимоверную прыть, сверхчеловеческую силу, лютую кровожадность и чудовищную жестокость, превосходящую всякое понимание, с голосом и интонациями, которые кажутся чуждыми представителям самых различных национальностей, а также с речью, лишенной всякой членораздельности. Какой же напрашивается вывод? Какой образ возникает перед вами?

Меня прямо-таки в жар бросило от этого вопроса.

– Безумец, совершивший это злодеяние, – сказал я, – бесноватый маньяк, сбежавший из ближайшего сумасшедшего дома.

– Что ж, не так плохо, – одобрительно заметил Дюпен, – в вашем предположении кое-что есть. И все же выкрики сумасшедшего, даже в припадке неукротимого буйства, не отвечают описанию того своеобразного голоса, который слышали поднимавшиеся по лестнице. У сумасшедшего есть все же национальность, есть родной язык, а речи его, хоть и темны по смыслу, звучат членораздельно. К тому же и волосы сумасшедшего не похожи на эти у меня в руке. Я едва вытащил их из судорожно сжатых пальцев мадам Л'Эспанэ. Что вы о них скажете?

– Дюпен, – воскликнул я, вконец обескураженный, – это более чем странные волосы – они не принадлежат человеку!

– Я этого и не утверждаю, – возразил Дюпен. – Но прежде чем прийти к какому-нибудь выводу, взгляните на рисунок на этом листке. Я точно воспроизвел здесь то, что частью показаний определяется как «темные кровоподтеки и следы ногтей» на шее у мадемуазель Л'Эспанэ, а в заключении господ Дюма и Этьенна фигурирует как «ряд сине-багровых пятен – по-видимому, отпечатки пальцев».

– Рисунок, как вы можете судить, – продолжал мой друг, кладя перед собой на стол листок бумаги, – дает представление о крепкой и цепкой хватке. Эти пальцы держали намертво. Каждый из них сохранял, очевидно, до последнего дыхания жертвы ту чудовищную силу, с какой он впился в живое тело. А теперь попробуйте одновременно вложить пальцы обеих рук в изображенные здесь отпечатки.

Тщетные попытки! Мои пальцы не совпадали с отпечатками.

– Нет, постойте, сделаем уж все как следует, – остановил меня Дюпен. – Листок лежит на плоской поверхности, а человеческая шея округлой формы. Вот поленце примерно такого же радиуса, как шея. Наложите на него рисунок и попробуйте еще раз.

Я повиновался, но стало не легче, а труднее.

– Похоже, – сказал я наконец, – что это отпечаток не человеческой руки.

– А теперь, – сказал Дюпен, – прочтите этот абзац из Кювье[22]. То было подробное анатомическое и общее описание исполинского бурого орангутанга, который водится на Ост-Индских островах. Огромный рост, неимоверная сила и ловкость, неукротимая злоба и необычайная способность к подражанию у этих млекопитающих общеизвестны.

– Описание пальцев, – сказал я, закончив чтение, – в точности совпадает с тем, что мы видим на вашем рисунке. Теперь я понимаю, что только описанный здесь орангутанг мог оставить эти отпечатки. Шерстинки ржаво-бурого цвета подтверждают сходство. Однако как объяснить все обстоятельства катастрофы? Ведь свидетели слышали два голоса, и один из них бесспорно принадлежал французу.

– Совершенно справедливо! И вам, конечно, запомнилось восклицание, которое чуть ли не все приписывают французу: «mon Dieu!» Восклицание это, применительно к данному случаю, было удачно истолковано одним из свидетелей (Монтани, владельцем магазина) как выражение протеста или недовольства. На этих двух словах и основаны мои надежды полностью решить эту загадку. Какой-то француз был очевидцем убийства. Возможно, и даже вероятно, что он не причастен к зверской расправе. Обезьяна, должно быть, сбежала от него. Француз, должно быть, выследил ее до места преступления. Поймать ее при всем том, что здесь разыгралось, он, конечно, был бессилен. Обезьяна и сейчас на свободе. Не стану распространяться о своих догадках, ибо это всего лишь догадки, и те зыбкие соображения, на которых они основаны, столь легковесны, что недостаточно убеждают даже меня и тем более не убедят других. Итак, назовем это догадками и будем соответственно их расценивать. Но если наш француз, как я предполагаю, непричастен к убийству, то объявление, которое я по дороге сдал в редакцию «Монд» – газеты, представляющей интересы нашего судоходства и очень популярной среди моряков, – это объявление наверняка приведет его сюда.

Дюпен вручил мне газетный лист. Я прочел:

«Пойман в Булонском лесу – ранним утром – такого-то числа сего месяца (в утро, когда произошло убийство) огромных размеров бурый орангутанг, разновидности, встречающейся на острове Борнео. Будет возвращен владельцу (по слухам, матросу мальтийского судна) при условии удостоверения им своих прав и возмещения расходов, связанных с поимкой и содержанием животного. Обращаться по адресу: дом N… на улице… в Сен-Жерменском предместье; справиться на пятом этаже».

– Как же вы узнали, – спросил я, – что человек этот матрос с мальтийского корабля?

– Я этого не знаю, – возразил Дюпен. – И далеко не уверен в этом. Но вот обрывок ленты, посмотрите, как она засалена, да и с виду напоминает те, какими матросы завязывают волосы, – вы знаете эти излюбленные моряками queues[23]. К тому же таким узлом мог завязать ее только моряк, скорее всего мальтиец. Я нашел эту ленту под громоотводом. Вряд ли она принадлежала одной из убитых женщин. Но даже если я ошибаюсь и хозяин ленты не мальтийский моряк, то нет большой беды в том, что я сослался на это в своем объявлении. Если я ошибся, матрос подумает, что кто-то ввел меня в заблуждение, и особенно задумываться тут не станет. Если же я прав – это козырь в моих руках. Как очевидец, хоть и не соучастник убийства, француз, конечно, не раз подумает, прежде чем пойдет по объявлению. Вот как он станет рассуждать: «Я не виновен; к тому ж человек я бедный; орангутанг и вообще-то в большой цене, а для меня это целое состояние, зачем же терять его из-за пустой мнительности. Вот он рядом, только руку протянуть. Его нашли в Булонском лесу, далеко от места, где произошло убийство. Никому и в голову не придет, что такие страсти мог натворить дикий зверь. Полиции ввек не догадаться, как это случилось. Но хотя бы обезьяну и выследили – попробуй докажи, что я что-то знаю; а хоть бы и знал, я не виноват. Главное, кому-то я уже известен. В объявлении меня так и называют владельцем этой твари. Кто знает, что этому человеку еще про меня порассказали. Если я не приду за моей собственностью, а ведь она больших денег стоит, да известно, что хозяин – я, на обезьяну падет подозрение. А мне ни к чему навлекать подозрение что на себя, что на эту бестию. Лучше уж явлюсь по объявлению, заберу орангутанга и спрячу, пока все не порастет травой».

На лестнице послышались шаги.

– Держите пистолеты наготове, – предупредил меня Дюпен, – только не показывайте и не стреляйте – ждите сигнала.

Парадное внизу было открыто; посетитель вошел, не позвонив, и стал подниматься по ступенькам. Однако он, должно быть, колебался, с минуту постоял на месте и начал спускаться вниз. Дюпен бросился к двери, но тут мы услышали, что незнакомец опять поднимается. Больше он не делал попыток повернуть. Мы слышали, как он решительно топает по лестнице, затем в дверь постучали.

– Войдите! – весело и приветливо отозвался Дюпен.

Вошел мужчина, судя по всему матрос, – высокий, плотный, мускулистый, с таким видом, словно сам черт ему не брат, а в общем, приятный малый. Лихие бачки и mustachio[24] больше чем наполовину скрывали его загорелое лицо. Он держал в руке увесистую дубинку, по-видимому, единственное свое оружие. Матрос неловко поклонился и пожелал нам доброго вечера; говорил он по-французски чисто, разве что с легким невшательским акцентом; но по всему было видно, что это коренной парижанин.

– Садитесь, приятель, – приветствовал его Дюпен. – Вы, конечно, за орангутангом? По правде говоря, вам позавидуешь: великолепный экземпляр, и, должно быть, ценный. Сколько ему лет, как вы считаете?

Матрос вздохнул с облегчением. Видно, у него гора свалилась с плеч.

– Вот уж не знаю, – ответил он развязным тоном. – Годика четыре-пять – не больше. Он здесь, в доме?

– Где там, у нас не нашлось такого помещения. Мы сдали его на извозчичий двор на улице Дюбур, совсем рядом. Приходите за ним завтра. Вам, конечно, нетрудно будет удостоверить свои права?

– За этим дело не станет, мосье!

– Прямо жалко расстаться с ним, – продолжал Дюпен.

– Не думайте, мосье, что вы хлопотали задаром, – заверил его матрос. – У меня тоже совесть есть. Я охотно уплачу вам за труды, по силе возможности, конечно. Столкуемся!

– Что ж, – сказал мой друг, – очень порядочно с вашей стороны. Дайте-ка я соображу, сколько с вас взять. А впрочем, не нужно мне денег; расскажите нам лучше, что вам известно об убийстве на улице Морг.

Последнее он сказал негромко, но очень спокойно. Так же спокойно подошел к двери, запер ее и положил ключ в карман; потом достал из бокового кармана пистолет и без шума и волнения положил на стол.

Лицо матроса побагровело, казалось, он борется с удушьем. Инстинктивно он вскочил и схватился за дубинку, но тут же рухнул на стул, дрожа всем телом, смертельно бледный. Он не произнес ни слова. Мне было от души его жаль.

– Зря пугаетесь, приятель, – успокоил его Дюпен. – Мы ничего плохого вам не сделаем, поверьте. Даю вам слово француза и порядочного человека: у нас самые добрые намерения. Мне хорошо известно, что вы не виновны в этих ужасах на улице Морг. Но не станете же вы утверждать, будто вы здесь совершенно ни при чем. Как видите, многое мне уже известно, при этом из источника, о котором вы не подозреваете. В общем, положение мне ясно. Вы не сделали ничего такого, в чем могли бы себя упрекнуть или за что вас можно было бы привлечь к ответу. Вы даже не польстились на чужие деньги, хоть это могло сойти вам с рук. Вам нечего скрывать, и у вас нет оснований скрываться. Однако совесть обязывает вас рассказать все, что вы знаете по этому делу. Арестован невинный человек; над ним тяготеет подозрение в убийстве, истинный виновник которого вам известен.

Слова Дюпена возымели действие: матрос овладел собой, но куда девалась его развязность!

– Будь что будет, – сказал он, помолчав. – Расскажу вам все, что знаю. И да поможет мне бог! Вы, конечно, не поверите – я был бы дураком, если б надеялся, что вы мне поверите. Но все равно моей вины тут нет! И пусть меня казнят, а я расскажу вам все как на духу.

Рассказ его, в общем, свелся к следующему. Недавно пришлось ему побывать на островах Индонезийского архипелага. С компанией моряков он высадился на Борнео и отправился на прогулку в глубь острова. Им с товарищем удалось поймать орангутанга. Компаньон вскоре умер, и единственным владельцем обезьяны оказался матрос. Чего только не натерпелся он на обратном пути из-за свирепого нрава обезьяны, пока не доставил ее домой в Париж и не посадил под замок, опасаясь назойливого любопытства соседей, а также в ожидании, чтобы у орангутанга зажила нога, которую он занозил на пароходе. Матрос рассчитывал выгодно его продать.

Вернувшись недавно домой с веселой пирушки, – это было в ту ночь, вернее, в то утро, когда произошло убийство, – он застал орангутанга у себя в спальне. Оказалось, что пленник сломал перегородку в смежном чулане, куда его засадили для верности, чтобы не убежал. Вооружившись бритвой и намылившись по всем правилам, обезьяна сидела перед зеркалом и собиралась бриться в подражание хозяину, за которым не раз наблюдала в замочную скважину. Увидев опасное оружие в руках у свирепого хищника и зная, что тот сумеет им распорядиться, матрос в первую минуту растерялся. Однако он привык справляться со своим узником и с помощью бича укрощал даже самые буйные вспышки его ярости. Сейчас он тоже схватился за бич. Заметив это, орангутанг кинулся к двери и вниз по лестнице, где было, по несчастью, открыто окно, – а там на улицу.

Француз в ужасе побежал за ним. Обезьяна, не бросая бритвы, то и дело останавливалась, корчила рожи своему преследователю и, подпустив совсем близко, снова от него убегала. Долго гнался он за ней. Было около трех часов утра, на улицах стояла мертвая тишина. В переулке позади улицы Морг внимание беглянки привлек свет, мерцавший в окне спальни мадам Л'Эспанэ, на пятом этаже ее дома. Подбежав ближе и увидев громоотвод, обезьяна с непостижимой быстротой вскарабкалась наверх, схватилась за открытый настежь ставень и с его помощью перемахнула на спинку кровати. Весь этот акробатический номер не потребовал и минуты. Оказавшись в комнате, обезьяна опять пинком распахнула ставень.

Матрос не знал, радоваться или горевать. Он вознадеялся вернуть беглянку, угодившую в ловушку, бежать она могла только по громоотводу, а тут ему легко было ее поймать. Но как бы она чего не натворила в доме! Последнее соображение перевесило и заставило его последовать за своей питомицей. Вскарабкаться по громоотводу не представляет труда, особенно для матроса, но поравнявшись с окном, которое приходилось слева, в отдалении, он вынужден был остановиться. Единственное, что он мог сделать, это, дотянувшись до ставня, заглянуть в окно. От ужаса он чуть не свалился вниз. В эту минуту и раздались душераздирающие крики, всполошившие обитателей улицы Морг.

Мадам Л'Эспапэ и ее дочь, обе в ночных одеяниях, очевидно, разбирали бумаги в упомянутой железной укладке, выдвинутой на середину комнаты. Сундучок был раскрыт, его содержимое лежало на полу рядом. Обе женщины, должно быть, сидели спиной к окну и не сразу увидели ночного гостя. Судя по тому, что между его появлением и их криками прошло некоторое время, они, очевидно, решили, что ставнем хлопнул ветер.

Когда матрос заглянул в комнату, огромный орангутанг держал мадам Л'Эспанэ за волосы, распущенные по плечам (она расчесывала их на ночь), и, в подражание парикмахеру, поигрывал бритвой перед самым ее носом. Дочь лежала на полу без движения, в глубоком обмороке. Крики и сопротивление старухи, стоившие ей вырванных волос, изменили, быть может, и мирные поначалу намерения орангутанга, разбудив в нем ярость. Сильным взмахом мускулистой руки он чуть не снес ей голову. При виде крови гнев зверя перешел в неистовство. Глаза его пылали, как раскаленные угли. Скрежеща зубами, набросился он на девушку, вцепился ей страшными когтями в горло и душил, пока та не испустила дух. Озираясь в бешенстве, обезьяна увидела маячившее в глубине над изголовьем кровати помертвелое от ужаса лицо хозяина. Остервенение зверя, видимо не забывшего о грозном хлысте, мгновенно сменилось страхом. Чувствуя себя виноватым и боясь наказания, орангутанг, верно, решил скрыть свои кровавые проделки и панически заметался по комнате, ломая и опрокидывая мебель, сбрасывая с кровати подушки и одеяла. Наконец он схватил труп девушки и затолкал его в дымоход камина, где его потом и обнаружили, а труп старухи не долго думая швырнул за окно.

Когда обезьяна со своей истерзанной ношей показалась в окне, матрос так и обмер и не столько спустился, сколько съехал вниз по громоотводу и бросился бежать домой, страшась последствий кровавой бойни и отложив до лучших времен попечение о дальнейшей судьбе своей питомицы. Испуганные восклицания потрясенного француза и злобное бормотание разъяренной твари и были теми голосами, которые слышали поднимавшиеся по лестнице люди.

Вот, пожалуй, и все. Еще до того, как взломали дверь, орангутанг, по-видимому, бежал из старухиной спальни по громоотводу. Должно быть, он и опустил за собой окно.

Спустя некоторое время сам хозяин поймал его и за большие деньги продал в Gardine des Plantes[25]. Лебона сразу же освободили, как только мы с Дюпеном явились к префекту и обо всем ему рассказали (Дюпен не удержался и от кое-каких комментариев). При всей благосклонности к моему другу, сей чинуша не скрыл своего разочарования по случаю такого конфуза и даже отпустил в наш адрес две-три шпильки насчет того, что не худо бы каждому заниматься своим делом.

– Пусть ворчит, – сказал мне потом Дюпен, не удостоивший префекта ответом. – Пусть утешается. Надо же человеку душу отвести. С меня довольно того, что я побил противника на его территории. Впрочем, напрасно наш префект удивляется, что загадка ему не далась. По правде сказать, он слишком хитер, чтобы смотреть в корень. Вся его наука сплошное верхоглядство. У нее одна лишь голова, без тела, как изображают богиню Лаверну[26] или в лучшем случае – голова и плечи, как у трески. Но что ни говори, он добрый малый; в особенности восхищает меня та ловкость, которая стяжала ему репутацию великого умника. Я говорю о его манере «de nier се qui est, et d'expliquer се qui n'est pas»[27].


[1] - Браун Томас (1605-1682) - английский врач и писатель.

[2] - По преимуществу (франц.)

[3] - Хойл Эдмонд (1672-1762) - автор книги «Краткий трактат об игре в вист» (1742).

[4] - Странность, чудачество (франц.)

[5] - Некогда (лат.)

[6] - «Ксеркс» (1714) - трагедия французского драматурга Просперо Жолио Кребийона-старшего (1674-1762).

[7] - И ему подобных (лат.)

[8] - Очковтирательство (франц.)

[9] - Никольс - семья типографов и антикваров, связанных с американским журналом «Бэртонс джентлмэнс мэгезин».

[10] - Ламартин Альфонс (1791-1869) - французский поэт, историк и политический деятель.

[11] - Утратила былое звучание первая буква (лат.)

[12] - «Проклятие» и «черт» (франц.)

[13] - Боже мой! (франц.)

[14] - Берцовая кость (лат.)

[15] - Журден - герой комедии Мольера (1622-1673) «Мещанин во дворянстве».

[16] - Чтобы лучше слышать музыку (франц.)

[17] - Халат (франц.)

[18] - Видок Эжен-Франсуа (1775-1857) - французский сыщик, в прошлом авантюрист и вор.

[19] - Привратницкая (франц.)

[20] - Я им потакал (франц.)

[21] - В обратном порядке (франц.)

[22] - Кювье Жорж (1769-1832) - французский ученый, известный трудами в области сравнительной анатомии, палеонтологии и систематики животных.

[23] - Здесь: косицы; буквально: хвосты (франц.)

[24] - Усы (итал.)

[25] - Ботанический сад (франц.)

[26] - Лаверна - древнеримская богиня прибыли, покровительница воров и мошенников.

[27] - Отрицать то, что есть, и распространяться о том, чего не существует (франц.)

Sub conservatione formae specificae salva anmia.
Raymond Lully[1]

Я родом из тех, кто отмечен силой фантазии и пыланием страсти. Меня называли безумным, но вопрос еще далеко не решен, не есть ли безумие высший разум и не проистекает ли многое из того, что славно, и все, что глубоко, из болезненного состояния мысли, из особых настроений ума, вознесшегося ценой утраты разумности. Тем, кто видят сны наяву, открыто многое, что ускользает от тех, кто грезит лишь ночью во сне. В туманных видениях мелькают им проблески вечности, и, пробудясь, они трепещут, помня, что были на грани великой тайны. Мгновеньями им открывается нечто от мудрости, которая есть добро, и несколько больше от простого звания, которое есть зло, и все же без руля и ветрил проникают они в безбрежный океан «света неизреченного» и вновь, словно мореплаватели нубийского географа, «agressi sunt mare tenebrarum, quid in eo esset exploraturi»[2].

Что ж, пусть я безумен. Я готов, впрочем, признать, что есть два различных состояния для моего духа: состоянье неоспоримого ясного разума, принадлежащего к памяти о событьях, образующих первую пору моей жизни, и состоянье сомненья и тени, относящихся к настоящему и воспоминаньям о том, что составляет вторую великую эру моего бытия. А потому рассказу о ранних моих днях верьте; а к тому, что поведаю я о времени более позднем, отнеситесь с той долей доверия, какую оно заслуживает, или вовсе в нем усомнитесь, или, если и сомневаться вы не можете, разгадайте, подобно Эдипу, эту загадку.

Та, кого любил я в юности и о которой теперь спокойно и ясно пишу я эти воспоминания, была единственным ребенком единственной сестры моей матери, давно усопшей. Элеонора — это имя носила моя кузина. Всю жизнь мы прожили вместе под тропическим солнцем, в Долине Многоцветных Трав. Путник никогда не забредал ненароком в эту долину, ибо лежала она далеко-далеко, за цепью гигантских гор, тяжко нависших над нею со всех сторон, изгоняя солнечный свет из прекрасных ее уголков. К нам не вела ни одна тропа, и, чтобы попасть в наш счастливый край, нужно было пробраться сквозь заросли многих тысяч лесных деревьев, растоптав каблуком прелесть многих миллионов душистых цветов. Вот почему жили мы совсем одни, не зная ничего о внешнем мире, — я, моя кузина и мать ее.

Из угрюмых краев, что лежали за далекими вершинами гор, замкнувших наш мир, пробивалась к нам узкая глубокая река, блеск которой превосходил все — все, кроме глаз Элеоноры; неслышно вилась она по долине и наконец исчезала в тенистом ущелье, среди гор, еще угрюмее тех, из которых она вытекала. Мы называли ее Рекой Молчания, ибо была в ее водах какая-то сила беззвучия. На ее берегах не раздавалось ни шороха, и так тихо скользила она, что жемчужная галька на глубоком ее дне, которой мы любовались, не двигалась, а лежала в недвижном покое на месте, блистая неизменным своим сиянием.

Берега этой реки и множества ослепительных ручейков, бегущих, извиваясь, к ее волнам, и все пространство, что шло от склонов вниз, в самую глубь ее потоков, до ложа из гальки на дне, — все это и поверхность долины, от реки и до самых гор, вставших кругом, были, словно ковром, покрыты мягкой зеленой травой, густой, короткой, удивительно ровной, издававшей запах ванили, по которой рассыпаны были желтые лютики, белые маргаритки, лиловые фиалки и рубиново-красные асфодели, и безмерная их красота громко вещала нашим сердцам о любви и о славе господней.

Тут и там над этой травой, словно порожденья причудливых снов, вздымали стройные стволы невиданные деревья; они не стояли прямо, как свечи, но, выгибаясь изящно, тянулись к солнечному свету, который в час полудня заглядывал в сердце долины. Кора их была испещрена изменчивым ярким сиянием черни и серебра, и была она нежной — нежнее всего, кроме щек Элеоноры; и если б не яркая зелень огромных листов, что спадали с вершин длинным, трепещущим рядом, играя с легким ветерком, деревья эти можно было б принять за гигантских сирийских змеев, воздающих хвалу своему властелину Солнцу.

Пятнадцать лет рука об руку бродил я с Элеонорой по этой долине, пока любовь не вошла в наши сердца. Это случилось однажды вечером, на исходе третьего пятилетия ее жизни и четвертого пятилетия — моей; мы сидели, сомкнув объятья под змееподобными стволами и смотрели в Реку Молчания, на свои отражения в ней. Мы не произнесли ни слова за весь этот дивный день и даже назавтра сказали друг другу лишь несколько робких слов. Из волн мы вызвали бога Эроса и знали теперь, что он зажег в нас пламенный дух наших предков. Страсти, которыми веками славился наш род, слились в своем биении с мечтами, которые равно нас отличали, и пронеслись горячкой блаженства над Долиной Многоцветных Трав. Все в ней переменилось. Странные, яркие цветы раскрылись, словно звезды, на деревьях, которые раньше не знали цветенья. Зелень изумрудных ковров стала глубже; а когда, одна за другой, белые маргаритки увяли, вместо них засверкали десятки рубиново-красных асфоделей. И жизнь засияла повсюду, куда мы ступали, ибо стройный фламинго, никогда не виданный ранее, вместе с другими веселыми светлыми птицами развернул перед нами алые крылья. В реке заиграли золотые и серебряные рыбы, а в глубине родился ропот, который, все ширясь, зазвучал наконец колыбельной, слаще эоловой арфы, краше всего на свете, кроме голоса Элеоноры. И огромное облако, которое давно замечали мы возле Геспера, выплыло, сверкая золотом и багрянцем, и, мирно встав над нами, день за днем опускалось все ниже, пока наконец не коснулось краями верхушек гор, превратив их угрюмость в сияние и заключив нас, как бы навеки, в волшебной темнице величия и славы.

Элеонора красой подобна была серафиму, бесхитростна и невинна, как та недолгая жизнь, что провела она среди цветов. Она не скрывала лукаво пламя любви, что охватило ее сердце, и вместе со мной заглянула в его тайники, когда мы бродили вдвоем по долине, беседуя о переменах, недавно свершившихся здесь.

И, наконец, заговорив однажды в слезах о последней печальной перемене, что выпадает всем людям, она стала с тех пор грустна, не расставалась с этой мыслью, то и дело возвращаясь к ней, подобно тому, как в песнях певца Шираза во всех величавых вариациях снова и снова возникают все те же образы.

Она видела, что Смерть коснулась своим перстом ее груди, — подобно мотыльку, она создана была бесконечно прелестной лишь для того, чтоб погибнуть; но ужас могилы был для нее лишь в одном; она поведала мне об этом однажды в сумерках па берегу Реки Молчания. Ей горестно было думать, что, похоронив ее в Долине Многоцветных Трав, я навсегда покину этот счастливый край, отдав свою любовь, так страстно ей теперь посвященную, деве из мира будничного и чужого. И тогда, ни минуты не медля, я бросился к ногам Элеоноры и поклялся ей и небесам, что никогда не соединюсь браком с дочерью Земли, что ни в чем не изменю ее благословенной памяти и памяти о том неземном чувстве, которым она меня подарила. И я призвал Великого Владыку Мира в свидетели того, что обет этот свят и нерушим. И кара, ниспослать которую я молил Его и ее, святую, чье жилище будет в Элизиуме, если нарушу я свой обет, кара эта была столь чудовищно страшной, что я не решусь говорить о ней здесь. И ясные глаза Элеоноры прояснились при этих словах, она вздохнула, словно смертельная тяжесть спала у ней с груди, и, трепеща, заплакала горько; но приняла мой обет (ибо была всего лишь ребенком), и он принес ей облегчение на ложе смерти. Несколько дней спустя, умирая спокойно и мирно, она мне сказала: за то, что сделал я для спокойствия ее духа, дух ее после кончины будет меня охранять, и если будет ей то дозволено, то по ночам будет она являться мне зримо; но если не дано это душам рая, то будет часто посылать мне весть о своем присутствии — вечерний ветерок обвеет ее вздохом мне щеку или напоит воздух, которым я дышу, благоуханием небесных кадильниц. И с этими словами она рассталась со своей безгрешной жизнью, кладя предел первой поре моего бытия.

Истинно излагал я все до сего мгновенья. Но, пересекая преграду на путях Времени, преграду, воздвигнутую смертью любимой, и вступая во вторую пору моего существования, чувствую, как тени окутывают мой мозг, и не доверяю своему разуму и памяти. Но продолжаю. Годы тяжко влачили свой груз, а я не покидал Долины Многоцветных Трав; и снова все в ней переменилось. Звездоподобные цветы исчезли и более не появлялись на деревьях. Зеленые ковры поблекли, и одна за другой увяли рубиново-красные асфодели, а на их месте раскрыли свои глаза десятки черных фиалок, беспокойно трепещущих и вечно отягощенных влагой. И Жизнь покинула те края, где мы когда-то ступали, ибо стройный фламинго сложил свои алые крылья и с другими веселыми светлыми птицами, что появились когда-то с ним вместе, с грустью покинули долину. Золотые и серебряные рыбы уплыли по ущелью, в самый дальний конец края, и не украшали больше нашей реки. И колыбельная, что звучала слаще эоловой арфы, волшебней всего — кроме голоса Элеоноры, — начала затихать и понемногу вовсе замолкла; ропот волн становился все глуше, пока наконец река не погрузилась снова в торжественное свое молчание; и огромное облако поднялось и, возвращая вершинам гор прежнюю их угрюмость, пало назад, в край Геспера, унеся из Долины Многоцветных Трав всю многокрасочную и золотую прелесть сияния.

Но обет, данный Элеонорой, не был забыт — я слышал звон небесных кадильниц, волны нездешнего благоухания плыли по долине, и в часы одиночества, когда сердце тяжко стучало в груди, ветерок, обвевавший мое чело, доносил до меня тихий вздох. Часто воздух ночи исполнен был невнятного шепота, и раз — о, только раз! — я пробудился от глубокого, словно смертельного, сна, ощутив на своих губах прикосновение призрачных уст.

Но пустота в моем сердце все не заполнялась. Я тосковал по любви, которая прежде заполняла его до краев. Настало время, когда долина стада меня тяготить памятью об Элеоноре, и я покинул наш край навсегда ради бурных волнений и суетных радостей мира.

Я очутился в незнакомом городе, где все, казалось, служило тому, чтобы изгнать из памяти сладкие сны, которым предавался я так давно в Долине Многоцветных Трав. Великолепие и пышность блестящего двора, и упоительный звон оружия, и сияние женских очей, смутив, опьянило мой ум. Но душа моя все еще оставалась верна своему обету, и по ночам мне все еще было дано знать о присутствии Элеоноры. Внезапно все прекратилось; и мир потемнел у меня пред глазами; и я пришел в ужас от неотступных мучительных мыслей и страшных соблазнов, ибо из далекой-далекой, чужой, неизвестной земли прибыла к веселому двору короля, которому я служил, дева, чьей красотой пленилось мое неверное сердце — к ее ногам склонил я без колебаний колена в пылком самозабвении любви. Разве могла моя страсть к девочке из долины сравниться с тем лихорадочным жаром, с тем возвышающим дух восторгом и преклоненьем, с которым излил я в слезах свое сердце божественной Эрменгарде? О, светел был ангельский лик Эрменгарды! — и, зная об этом, я не помышлял ни о ком другом. О божественный свет Эрменгарды! — и, глядя в самую глубь ее всепомнящих очей, я думал только о них — и о ней.

Я обвенчался и не трепетал той кары, которую призывал на себя, и горечь ее меня миновала. И раз — но только раз! — в ночной тиши сквозь решетку окна послышались давно замолкшие тихие вздохи, и милый, такой знакомый голос сказал:

— Спи с миром! — ибо над всем царит Дух Любви, и, отдав свое сердце той, кого зовешь Эрменгардой, ты получишь отпущение — почему, узнаешь на небесах — от клятвы, данной Элеоноре.


[1] - При сохранении особой формы душа остается неприкосновенной.
Раймунд Луллий (лат.)

[2] - Вступают в море тьмы, чтобы исследовать, что в нем (лат.)

Egli e vivo е parlerebbe se non osservasse la regola del Silenzio.[1]

Меня мучила жестокая лихорадка, и не было ей конца. Я исчерпал уже все средства, к каким можно было прибегнуть здесь, в дикой, пустынной части Апеннин, но ничто не приносило облегчения. Мой слуга, единственный, кто мог обо мне позаботиться в безлюдном, заброшенном замке, перепуганный и совершенно несведущий в подобных делах, ни за что не осмелился бы пустить мне кровь, — впрочем, я и так немало ее потерял в схватке с разбойниками. Но было бы небезопасно и отослать его искать помощи, а самому остаться в одиночестве. Под конец пришел мне на память пакетик опиума, который хранился у меня в том же ящике, где кальян и табак: в Константинополе перенял я обычай подбавлять этого зелья в трубку. Педро подал мне кальян. Я пошарил в ящике и отыскал опиум. И уже хотел отрезать толику, да призадумался. Когда куришь, не так важно, сколько взять. Обыкновенно я брал табака и опиума поровну и затем, измельчив и хорошенько перемешав, до половины набивал трубку этой смесью. Иногда, выкурив ее до конца, я не ощущал никакого особенного действия; а случалось, едва успевал выкурить на две трети, рассудок мой начинал мутиться, и столь тревожны были признаки этого помрачения, что я откладывал трубку. Действие наркотика продолжалось, но, слабое, замедленное, оно уже не грозило никакой опасностью. Однако же теперь все обстояло по-иному. Никогда еще я не принимал опиума внутрь. Случалось мне прибегать к опиевой настойке и к морфию; окажись они сейчас у меня под рукою, я не стал бы колебаться. Но никогда я не видел, чтобы кто-либо глотал неразведенный опиум. О том, какое тут потребно количество, Педро знал не более моего — и мне в моем безвыходном положении оставалось лишь взять наугад. Все же я не слишком беспокоился, ибо решил действовать постепенно. Для начала я приму дозу совсем маленькую. Если не поможет, повторю; и так — до тех пор, покуда не уляжется лихорадка или же не придет наконец спасительный сон, которого я, истерзанный брожением чувств, тщетно жаждал вот уже целую неделю. Несомненно, как раз это брожение чувств, смутное бредовое состояние, что уже овладело мною, помешало мне заметить, как бессвязно я рассуждаю и как это глупо и опрометчиво — судить, велика ли вещь или мала, когда не имеешь мерки для сравнения. В ту минуту мне вовсе не приходило на ум, что доза опиума, которая мне казалась крохотной, быть может, в действительности огромна. Напротив того, хорошо помню, что я уверенно определил, сколько надо взять, исходя из всего количества, какое у меня имелось. А потому комочек опиума, который я проглотил, причем проглотил безо всякого страха, несомненно, оказался лишь малой частицей всего куска, что был у меня в руках.

Замок, куда Педро решился проникнуть, взломав дверь, только бы мне, раненному и измученному, не пришлось ночевать под открытым небом, был мрачен и величав — из тех неправдоподобных громад, что уже долгие века смотрят на нас со склонов Апеннин столь же сурово, как со страниц, рожденных воображением госпожи Радклиф[2]. Судя по всему, покинут он был совсем недавно и лишь на короткое время. Со дня на день мы ждали возвращения его обитателей и ничуть не сомневались, что, узнав о постигшей меня беде, они не поставят самовольное вторжение нам в вину. А пока, чтобы вторжение это выглядело не столь дерзким, мы подыскали для себя прибежище поменьше и поскромнее. Разместились мы в одной из боковых башенок. Убранство здесь было богатое, но старинное и обветшалое. Стены увешаны гобеленами и украшены разнообразными бесчисленными трофеями — всевозможными доспехами и оружием — вперемежку со множеством весьма живо написанных и очень современных картин в роскошных золоченых рамах. Картины висели повсюду, даже в самых укромных уголках и нишах, каких по прихоти зодчего здесь оказалось немало, и, может быть, оттого, что мысли мои начинали путаться, картины эти пробудили во мне живейший интерес; а потому, проглотив, как уже сказано, опиум, я велел Педро закрыть тяжелые ставни (ведь давно стемнело), зажечь все свечи в высоком канделябре, что стоял у изголовья моей постели, и во всю ширь распахнуть завесы балдахина из черного бархата с тяжелой бахромой. Я распорядился так затем, чтобы, если не сумею уснуть, можно было хотя бы попеременно предаваться созерцанию картин и перелистывать найденную еще раньше на подушке переплетенную тетрадку, в которой содержался рассказ об этих полотнах и их описание.

Долго, долго я читал — и увлеченно, самозабвенно смотрел, и меж тем чувствовал, как сладостный дурман украдкою проникает в мой мозг, чувствовал, что это его чары прибавляют пышности и прихотливости роскошным рамам… прибавляют воздушной легкости краскам, сверкающим на холстах… прибавляют волнующей увлекательности тетрадке, которую я перелистывал. Я сознавал, что многое мне просто чудится, и, однако же, от этого только еще полнее наслаждался колдовским обманом. Незаметно летели часы, настала глубокая ночь. Мне не нравилось, как падает свет, и, не желая будить задремавшего слугу, я с трудом дотянулся до канделябра и переставил его так, чтобы он лучше освещал раскрытые страницы.

Следствие этого оказалось совершенно неожиданное. Свечи (в канделябре их было много) озарили нишу, которую до той минуты скрывала густая тень, отброшенная одним из столбиков, что поддерживали балдахин. И в ярком свете я увидел картину, прежде не замеченную. То был портрет совсем юной, едва расцветшей женщины. Я бросил на него беглый взгляд и поспешно закрыл глаза. Сперва я и сам не понял, отчего так поступил. Но потом, лежа со смеженными веками, начал мысленно искать причину, которая заставила меня зажмуриться. Видно, то был невольный порыв, стремление выиграть время и поразмыслить… удостовериться, что зрение меня не обмануло… успокоить и обуздать воображение, чтобы затем посмотреть взглядом более твердым и трезвым. Через несколько минут я снова пристально поглядел на картину.

Теперь я уже не мог и не хотел сомневаться, что глаза меня не обманывают: ибо первый же отблеск свеч на холсте, казалось, рассеял незаметно овладевшее мною дремотное оцепенение и разом, словно удар гальванического тока, вернул мне остроту чувств. Предо мною, как я уже сказал, был портрет юной женщины — голова и плечи, написанные, как это называют художники, «виньеткой», наподобие излюбленных головок Сюлли[3]. Плечи, грудь, даже сияющий ореол волос как бы растворялись в смутной и в то же время глубокой тени фона. Овальная золоченая рама причудливо отделана филигранью. Сама живопись — выше всяких похвал. Очарованию этого лица позавидовали бы гурии рая. Но не искусство художника и не бессмертная красота его модели столь внезапно и глубоко меня потрясли. И отнюдь не в том дело, что воображение мое, словно вдруг пробудясь от полусна, приняло этот портрет за головку живой девушки. Я сразу понял, что и особенность манеры художника, и самая рама должны были мигом рассеять подобное обманчивое впечатление, вернее даже — не могли ни на миг его допустить. Пожалуй, не один час, полусидя в постели, опершись на подушки, я сосредоточенно раздумывал об этом, и взор мой неотрывно прикован был к портрету. И наконец, уверясь, что разгадал секрет производимого им впечатления, я откинулся на своем ложе. Как я понял, волшебство заключалось в необычайно живом выражении, которым я был сперва изумлен, а под конец и смущен, и подавлен, и испуган. У меня не стало более сил видеть печаль, таившуюся в улыбке полураскрытых губ, и неподдельно яркий блеск пугливо расширенных зрачков. В каком-то благоговейном ужасе поставил я канделябр на прежнее место. Портрет, столь меня взволновавший, вновь скрылся из виду, и я с нетерпением обратился к тетрадке, где рассказывалось о картинах замка и их истории. Я отыскал номер, которым обозначен был овальный портрет, и вот какую таинственную и необычайную повесть я там прочитал:

«Она была девою редкостной красоты и столь же прелестна, сколь исполнена веселья. И недобрым был тот час, когда увидела она и полюбила художника и стала его женою. Он, пылкий, неутомимый и суровый, уже обвенчан был со своим Искусством; она — дева редкостной красоты, столь же прелестная, сколь исполненная веселья, вся — лучезарность и улыбка, резвая, как молодая лань; ко всему на свете питала она любовь и нежность, и ненавистна ей была лишь ее соперница — Живопись, ужасали ее лишь палитра и кисти и иные злосчастные орудия, ради которых ее покидал возлюбленный. Ужасно ей было слышать, как художник заговорил о своем желании написать портрет даже с нее, молодой жены своей. Но она смиренно покорилась и многие недели кротко сидела в высокой башне, в темной комнате, где лишь с потолка сочился дневной свет, в лучах которого белел натянутый холст. Но он, художник, упивался своей работой, что длилась час за часом, день за днем. Пылкий, безрассудный, с переменчивым нравом, он порою впадал в угрюмость или забывался, уносясь мыслью бог весть куда; он не желал видеть, что в призрачном свете, едва проникавшем в одинокую башню, блекнет цветущий румянец и тускнеет еще недавно искрившийся весельем взор его молодой жены, которая таяла на глазах у всех, незаметно для него лишь одного. Она же улыбалась, она все улыбалась и не молвила ни слова жалобы, ибо видела, что прославленный художник в труде своем черпает жгучую, всесожигающую радость и работает день и ночь не покладая рук, дабы запечатлеть на холсте ее, которая так его любила, но день ото дня становилась все слабее и печальнее. И в самом деле, те, кто видел портрет, почти с трепетом, как о чуде, говорили о сходстве необычайном; конечно же, создать подобное помог художнику не только его талант, но и великая любовь к той, кого изобразил он так верно и так прекрасно. Но позднее, когда работа уже близилась к концу, в башню никого более не допускали; ибо художник столь пылко и самозабвенно предавался своей работе, что почти уже не отрывал глаз от холста даже затем, чтобы взглянуть в лицо жены. И он не желал видеть, что краски, которые наносил он на холст, он отнимал у той, которая сидела перед ним и становилась час от часу бледней и прозрачнее. Минули многие недели, и когда оставалось лишь наложить последний мазок на уста и в последний раз едва тронуть кистью очи, снова встрепенулся дух прекрасной дамы, точно огонек угасающего светильника. И тогда наложен был мазок, и кончик кисти едва коснулся очей на холсте; и на миг художник застыл в восхищении пред тем, что он создал; но в следующее мгновенье, все еще не сводя глаз с портрета, он затрепетал и весь побелел, вскричал, объятый ужасом: „Да ведь это сама жизнь!“ — и поспешно оборотился к любимой.

Она была мертва!
И тогда художник промолвил еще:
— Но разве это — смерть?»


[1] - Он жив и заговорил бы, если бы не соблюдал обет молчания (итал.)

[2] - Радклиф, Анна (1764-1823) - английская писательница, автор готических романов "Удольфские тайны" (1794), "Итальянец" (1797), действие которых происходит в Италии.

[3] - Сюлли, Томас (1783-1872) - американский художник, создатель ряда женских портретов, исполненных мягкой интимности.

http://www.computerra.ru/106308/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Евгений Золотов](/author/sentinel/) 05 сентября 2014

Из всех идей перестройки современного офиса самой чудной, но и самой перспективной кажется мне идея радикального реформата собственно рабочего места. Ничто из озвученного в последние годы — вот вам [возвращение письменной доски](http://www.computerra.ru/106309/k-doske/), вот [опенспейсы](http://www.computerra.ru/66702/open-space/), [коворки](http://www.computerra.ru/business/56456/cowork/), [сончас в рабочий полдень](http://www.computerra.ru/66710/nap-at-work/) и даже [шестичасовой трудодень ](http://www.computerra.ru/90154/6-hours/)— не в состоянии повлиять на нас так, как предложение избавиться от стула. Мир, кажется, переворачивается с ног на голову: вместо того, чтобы традиционно протирать штаны (и юбки) по восемь и более часов в день, редкие пока, но стремительно множащиеся адепты нового подхода предлагают весь день, от звонка до звонка, проводить стоя на своих двоих. Поморщились? Вероятно, ваш трудовой стаж ещё невелик. Однажды и вы поменяете точку зрения, ну или по крайней мере захочется попробовать.

Сидячая работа может казаться райской со стороны, но многие согласятся: даже самое удобное кресло способно превратиться в пыточный инструмент, если вы прикованы к нему днями напролёт. Минимум восемь часов в день, пять дней в неделю — четверть жизни можно провести, опираясь на пятую точку! Впрочем, реальная статистика ещё страшней: оказывается, б_о_льшую часть взрослой жизни мы проводим на работе, то есть сидя.

Между тем минусы сидячего труда установлены медициной чётко. Проводя слишком много времени в сидячем положении — и порог чрезмерности здесь для каждого свой, начинаясь от трёх часов в сутки — вы увеличивается риск развития сердечно-сосудистых заболеваний, нарушения обмена веществ, ожирения и диабета, проблем с позвоночником, хронической депрессии, некоторых видов онкологических заболеваний, и в конечном итоге ранней смерти. Физиологические механизмы не всегда ясны, но статистическая зависимость бесспорна — так что с чьей-то лёгкой руки сидячую работу теперь называют новым курением. А американские врачи лет десять назад даже придумали термин: синдром ранней сидячей смерти (Sedentary Death Syndrome)!


Одно из экспериментальных полусидячих рабочих мест: Locus Seat. На попу разгружается небольшая часть веса тела.

Так что не найдетесь, что усевшись правильно, вы сведёте вред к нулю: ещё один синоним сидячему образу жизни и труда — мышечная лень, бездействие, от которого правильной позой не избавиться. Не обольщайте себя и надеждой на то, что вред будет компенсирован «качалкой», велосипедом или бассейном после работы. По этому пункту учёные тоже солидарны: физические нагрузки после рабочего дня, конечно, полезны для организма, но вред, нанесённый многочасовым сидением, уже нанесён и обратного хода не имеет. Поэтому лучшим решением будет разбавлять рабочий день физической активностью (прогулки за обедом, стоячие оперативки, живое общение с коллегами вместо чатов и т.п.) и стараться свести к минимуму время, проводимое в автомобиле и на диване после работы. Но и этим проблему не решить. Ведь в конце-то концов мы всё равно возвращаемся на стул!

НТР подталкивает нас к сидячему труду. Ещё сто лет назад офисная работа требовала подвижности — по той простой причине, что персональные коммуникации и вообще обработка информации не были унифицированы. Офисным сотрудникам волей-неволей приходилось перемещаться между столами/полками/отделами. Нынче, увы, все данные мира к нашим услугам прямо на рабочем столе, достаточно лишь напрячь пальцы. Что ж, стул сделали эргономичным (с ростом цены падает нагрузка на пятую точку, риск заработать геморрой и искривление позвоночника, но зависимость тут нелинейная и быстро слабеет), даже предлагали заменить надувным шаром (идеальная осанка, но и сосредоточиться невозможно!), но всё это опять же частные решения. Решение радикальное: избавиться от стула вовсе, организовав стоячее рабочее место.

Энергетически, разница между сидячей и неподвижной стоячей позой невелика. Но физиологически она огромна. Когда вы сидите, мускулатура покоится. Когда стоите, мышцы тела и в особенности нижних конечностей постоянно работают, сохраняя равновесие. И эта мелочь решает всё!


А это StorkStand. Крепится прямо на спинку офисного кресла, можно сложить и взять с собой.

Итак, избавьтесь от стула. Поверхность стола придётся поднять выше, разнеся по двум горизонталям, отдельным для клавиатуры с мышью и монитора. Увы, массовый выпуск таких столов ещё не налажен, так что, возможно, придётся экспериментировать с подставками. Вместо стула можете поставить высокий табурет (вроде тех, что стоят у барной стойки), лучше — подстраивающийся по высоте и углу, так чтобы при желании можно было опуститься на него, слегка разгрузив ноги. Не все согласны, что такой табурет необходим (говорят, дольше будет отвыкание), но многие согласны, что его присутствие облегчает психологический шок, вызванный случившейся переменой. Ведь усидчивости нас учат с детства, отсутствие её считают чуть ли не болезнью и даже лечат.

Плюс можно сделать подставку, на которую попеременно ставить ноги. Плюс постелить эластичный коврик, вроде тех, на которых занимаются йогой. Самодельщина? Так и есть. Но суть в том, что стоячее рабочее место ещё не продумано, не проработано. Именно сейчас идёт процесс накопления ошибок и находок. К счастью, уже есть отзывы.

Рассказы офисных трудяг, от секретарей и журналистов до программистов, рискнувших перейти к работе стоя, почти всегда положительные. Одним нравится, что на новом месте легко и естественно разминать затёкшие члены: поза по сути неустойчива, в ней сложно замереть неподвижно и легче перейти к активному движению. И кстати, даже без дополнительных усилий, стоя, человек сжигает на четверть больше калорий, чем сидя. Другим симпатично, что в вертикальном положении легче поддерживать правильную осанку, а точнее — трудней сутулиться. Это быстро приводит мышцы в тонус, избавляет от заработанных в кресле болей в спине. Наконец, нормальное кровообращение должно бы (теоретически) благоприятно сказываться на работе головы — и это тоже подтверждается: концентрация на задаче выше, удерживается дольше, утомляемость меньше (легче переносятся, например, многочасовые программерские «марафоны»). Опыты на школьниках и студентах показали, что учащиеся становятся более активными, заинтересованными.


Парта AlphaBetter. Обратите внимание на качающуюся подставку для ног.

Главный недостаток уже назван: высокая цена готовых решений для «стоячего труда». Удивляться тут нечему: дизайн такого рабочего места пока ещё страшно сырой. Прежде, чем промышленность займётся им всерьёз, нужны и серьёзные исследования с поддержкой на самом высоком уровне. К счастью, они уже ведутся. В Австралии пару лет назад начался масштабный эксперимент в госучреждениях, Дания вменила работодателям в обязанность предоставлять стоячие места желающим сотрудникам, есть подвижки в Штатах, Японии. Но…

Но вам не нужно ждать официального одобрения. Перестройте своё рабочее место прямо сейчас, да хоть бы и на этих выходных, хоть бы и из чистого любопытства. А к Новому году вернёмся к теме, обсудим результаты. Я тоже собираюсь отправить кресло в отставку ;-)

http://www.computerra.ru/106327/

[Big Data](http://www.computerra.ru/bigdata/) [Big Data / Новости](http://www.computerra.ru/bigdata/newsfeed/)

29 августа 2014

19 сентября, 2014 в Москве пройдет конференция, посвященная большим данным. Организаторами конференции Big Data Russia выступили компания Global Innovation Labs, стартап-акселлератор и эксперт в области больших данных и компания RusBase, специалист в области проведения профильных отраслевых конференций и создатель российской цифровой платформы, объединяющей инвесторов и предпринимателей.

Конференция Big Data Russia – это уникальная кросс-индустриальная площадки для встречи специалистов из разных профессиональных сфер. Использование Big Data сегодня позволяет компаниям создавать новые продукты, улучшать качество предлагаемых услуг, увеличивать прибыль и снижать издержки. Вопрос систематизации и использования больших данных является актуальным для государственных компаний и частных бизнесов.

В числе спикеров конференции – сооснователь Silicon Valley Data Science Петр Лукьянов, руководитель направления стратегического развития бизнеса Intel в России Вадим Сухомлинов и другие ведущие эксперты в области больших данных. В панельных дискуссиях примут также участие представители IBM, Google, SAP и Mail.Ru.

Участников конференции ждет обсуждение источников получения данных, способов ее хранения, значение аналитической обработки Big Data и областей ее практического применения. В представленных участникам кейсах эксперты расскажут об эффективном использовании Big Data для бизнес-решений.

Создателей новых проектов c применением Big Data организаторы конференции приглашают на Аллею стартапов. Десять лучших проектов получат бесплатные стенды для представления своего продукта всем участникам конференции. Спонсор Аллеи стартапов – «Mail.Ru для бизнеса». Подать заявку на участие можно [на сайте конференции](http://www.bigdatarussia.ru).

Регистрация участников конференции Big Data Russia началась. Специальная цена при регистрации до 12 сентября составляет пять тысяч рублей.

http://www.computerra.ru/106361/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 05 сентября 2014

Развитие электроники многие годы идёт по пути уменьшения размеров логических элементов и увеличения плотности их размещения. В августе [состоялся](http://newsroom.intel.com/community/intel_newsroom/blog/2014/08/11/intel-discloses-newest-microarchitecture-and-14-nanometer-manufacturing-process-technical-details) анонс процессоров Intel Broadwell, которые будут изготавливать по нормам 14 нм. Тайваньская компания TSMC [планирует](http://www.tsmc.com/english/dedicatedFoundry/technology/future_rd.htm) освоить 10 нм техпроцесс уже в следующем году. Однако лидеры полупроводниковой отрасли всё чаще говорят о назревшей необходимости найти замену кремнию. Для микросхем будущего требуются принципиально иные материалы и технологии их обработки. О новых успехах в этом направлении [рассказали](http://www.nature.com/nmat/journal/vaop/ncurrent/full/nmat4080.html) исследователи из Ратгерского университета и Лос-Аламосской национальной лаборатории.

В перспективной электронике логические элементы предполагается делать толщиной в несколько нанометров, а то и вовсе в один атом. Такие транзисторы пробовали создавать на базе графена, однако графен — полуметалл. Из-за этого у экспериментальных транзисторов наблюдаются слишком большие токи утечки. Принцип управления ими тоже придётся разрабатывать иной, поскольку в графеновых транзисторах ток течёт независимо от напряжения на затворе. К тому же, все они были получены в лабораторных условиях, которые крайне сложно адаптировать для промышленного производства.


Даже в графеновых транзисторах найдётся место кремнию (изображение: jameshedberg.com).

Как альтернативу графену многие годы рассматривали дисульфид молибдена. В прошлом году из него даже [удалось](http://www.tonylow.info/index_files/ncomms4087.PDF) создать функционирующие образцы микроэлектроники. К сожалению, надёжность этих схем была низкой, параметры – противоречивыми, а сама микроструктура – неустойчивой. В новом исследовании удалось найти ключ к решению этих проблем.

Основная странность в свойствах дисульфида молибдена заключалась в том, что в разных экспериментах измеренные значения сопротивления и подвижности электронов различались в десятки и сотни раз. Иными словами, что-то в самой методике измерения сильно влияло на это значение, искажая результат. Авторы предположили, что проблема заключалась в большом сопротивлении переходов между образцами дисульфида молибдена и металлических контактов. Избавится от них нельзя, так как в эксперименте при помощи этих контактов считывались значения, а в реальной схеме они используются как выводы.


Полевой транзистор на основе дисульфида графена (изображение: uml.edu).

Обычно в электронике такие проблемы решаются подбором легирующих добавок, но на микроуровне данный метод не сработает. При толщине логического элемента в одну молекулу остаётся единственный способ – менять конфигурацию самой молекулы. Во время этих попыток удалось выяснить, что в твёрдом агрегатном состоянии при стандартных условиях дисульфид молибдена может существовать в одной из двух фаз. В них немного различаются углы между атомами и длины связей. Этого оказывается достаточно для того, чтобы в фазе 2H дисульфид молибдена обладал свойствами полупроводника, а в фазе 1T – проявлял свойства, более характерные для металлов. Отсюда и разница в измерении характеристик у разных исследовательских групп.

В ходе дальнейшей работы авторам удалось найти химический процесс, который позволяет управлять фазовым состоянием дисульфида молибдена на участке образца. Применяя синтез с использованием литийорганических соединений, они добились перехода фрагмента образца в фазу 1T в месте будущего контакта. По своей структуре контакт стал полностью металлическим, а его сопротивление упало с 10 кОм до 200 Ом.


Два слоя дисульфида молибдена (изображение: printedelectronicsworld.com).

Новый образец было крайне легко интегрировать в электрическую схему. Электроны достигали дисульфида молибдена по надёжным металлическим контактам и далее пересекали фазу 2H так, как в любом другом полупроводнике. Вдохновившись результатом, авторы исследования сделали двадцать пять тестовых схем. Разброс их параметров был крайне низким, а поведение – полностью предсказуемым.

Благодаря этой работе полевые транзисторы из дисульфида молибдена могут появиться в следующих микросхемах уже через пять-десять лет. Вещество вновь стало главным кандидатом на роль заместителя кремния в будущих микросхемах. Изменение его фазы в районе контактных площадок – известный процесс, который не составит особого труда повторить в промышленных условиях.

Осталось выяснить, при каких условиях возможно обратное изменение фазы. Если оно не происходит спонтанно в типичном для электроники диапазоне рабочих температур, то дело осталось лишь за инвестициями в новое производство.

http://www.computerra.ru/106395/

[Колонка](http://www.computerra.ru/columnists/)

автор: [Василий Щепетнёв](/author/vasiliysk/) 06 сентября 2014

Сегодняшнего школьника «Ревизор» озадачивает. Из-за чего, собственно, переполох? Почему волнуются чиновники? Едет ревизор, и едет. Такая у него работа. Приедет, понюхает, соберёт положенную мзду – и уедет обратно. В Санкт-Петербург.

Ведь в уездном городе, описываемым Гоголем, царят тишь и благодать. Образец для всех остальных уездов России. Чиновники – совершенно невинные люди. Да вот хотя бы городничий, глава административно-полицейской власти. Ну да, у него шуба, у супруги шаль – за счёт купцов. Смешно. Дары чистого сердца, и только. У нынешнего городничего жена возглавляла бы банки и рынки города, дочка – транспорт и коммуналку, и всё – совершенно законно. Миллионами ворочали бы, а тут – шаль. Да за подобное бескорыстие награждать нужно.

Почтмейстер, читающий частную переписку? Сегодня это его прямая обязанность. Пусть не почтмейстера лично, а специально на то назначенных людей.

Про больницы и школы упоминать как-то неудобно. И тогда, и сейчас государство считало их чем-то вроде запятых: ставить положено, но можно и пренебречь.

Судья, Аммос Фёдорович, берущий взятки борзыми щенками, и вовсе чудак. Щенок, он и есть щенок, один стоит другого, спросите у Швейка.

И, разумеется, унтер-офицерская вдова, которую высекли так, что два дня сидеть не могла. Бабы на базаре драку учинили, вот унтер-офицерской вдове и досталось за нарушение общественного порядка. Правда, унтер-офицерскую вдову гражданские власти сечь не имели права. Будь она простой бабой, партикулярной, другое дело. Но всё же – мелочь. В крайнем случае, город штраф заплатит. Ни Кущевок, ни смертных пыток в полицейских участках, ни убийств тех же купцов, не желающих расстаться с бизнесом, за городничим нет.

Инакомыслия за ними опять же не водится. Какое может быть инакомыслие? Все чиновники города – люди верные, не знающие сомнений. Капитал к зарубежным врагам не переводят, недвижимости в стане тех же врагов не имеют, дети живут здесь, в городе. Государя любят всей душой. Если бы Держиморда на пару с Уховёртовым провели бы опрос общественного мнения «ты за царя, сукин сын, или в Сибирь?», уверен, что императору отдали бы сто процентов голосов. От чистого сердца отдали бы. Даже без Сибири. Кого ещё, кроме Николая Павловича, мог представить российский патриот на престоле в тысяча восемьсот тридцать пятом году? Никого не мог.

Ах, да. В вину городничему, казалось бы, можно вменить то, что в городском трактире продавали сёмгу, а в богоугодном заведении Хлестакова кормили лабарданом, то есть треской. Но и треска, и сёмга бывают не только норвежского происхождения. Российские рыбаки тоже дело знали. Да и вообще, в те далёкие времена царь в тарелку подданных не заглядывал. Не до того ему было.

Остаётся одно: война. И судья Ляпкин-Тяпкин, и почтмейстер Шпекин уверены: война близко, потому ревизор и хочет проверить, нет ли где измены. Городничий, правда, сомневается: какая в уездном городе измена, если поблизости никаких чужих государств нет.

Но сегодня нет, а завтра, глядишь, и есть.

Крымская война случилась через семнадцать лет после премьеры «Ревизора». Итог известен. Хотя, подозреваю, не очень-то сегодняшнему школьнику и известен. В общем, так: император Николай Павлович вознамерился освободить братьев-славян, дать им независимость от Османской империи. Чтобы показать, что Россия настроена всерьёз, Николай оккупировал Молдавию и Валахию, и до того бывших под протекторатом России. Турцию он, быть может, и запугал, но подгадили атлантиды, прежде других – англичанка. Воевали, воевали, навоевали следующее: рубль обесценился вдвое, из Бессарабии пришлось уйти, о покровительстве славянам на время забыть, а черноморский флот – то, что от него осталось – затопить и нового не заводить. Погибших со всех воюющих сторон -- полмиллиона человек или около того. Половину потеряла Россия.

Но это случилось позже. В тридцать шестом году Крымская война казалась невозможной не только городничему. И потому всерьёз вариант с изменой рассматривали лишь двое: судья и почтмейстер. Может быть, провидцы? Есть у нашего царя всякие люди…

Местоположения города, где волею автора происходит действие, Гоголь не указал. Но по косвенным признакам не исключено, что находится он в Воронежской губернии, которая расположена вполне себе между Санкт-Петербургом и Саратовом, стоит лишь посмотреть на карту искоса. Как раз по пути Хлестакова. Вот он в тягучем чернозёме и застрял. Не в Воронеже, Воронеж всё-таки город губернский. Застрял где-то рядом. В Анне, Борисоглебске или даже в Гвазде. Если описывается наша губерния, тогда ясно, что война совсем не так далеко, как мнится городничему. Рядом война. Совсем рядом.

Но какой с городничего спрос, он думал о своём. Не снимут ли с позором и без пенсии. Не за дело, какое может быть дело. Просто бывает и так: должность городничего понадобилась троюродному племяннику важной персоны. Тут уж подметай улицы, не подметай, высечена унтер-офицерская вдова или, напротив, награждена именными часами с репетиром, значения не имеет. Но из Санкт-Петербурга посылать в неназванный, но явно отдалённый уезд – это слишком. Из губернии другое дело, из губернии может быть. Но в губернии у городничего есть свой человек, Андрей Иванович Чмыхов, который прямо пишет – инкогнито из Петербурга. Следовательно, не тот калибр. Из Петербурга по Гвазде не стреляют.

Как хотите, а рациональных причин для волнений ни у городничего, ни у всей честной компании нет. Есть причины иррациональные.

Первая – фантастическая.

Да, промахнулся городничий. Сам себя запугал. А и немудрено: с виду Хлестаков фитюлька, а ковырни поглубже, вдруг и миллионщик, ногой дверь в любой министерский кабинет откроет. Задавит на улице обывателя, только головой покачает: краску оцарапали. Разве не знал о таких молодчиках городничий? Знал. Знал, что такого в наказание могли отправить на месяц-другой в захолустье, чтобы поостыл, пока волна уляжется.

Фантастический по меркам девятнадцатого века рассказ о том, как ничтожество умоляли департаментом управлять, фантастичен лишь покуда ничтожество оставалось ничтожеством. А если то был человек родовитый, великий князь или императорский племянник – случалось, и управлял. А ну как Хлестаков – незаконный сын Павла Петровича и Анны Лопухиной? Ведь о внебрачных детях Павла Первого ходили слухи, и упорные слухи. Называли то одного, то другого. Можно только гадать, какими подробностями слухи обрастали на пути в провинцию.

И вдруг в профиле Хлестакова городничий видит черты Павла! Как там у Гоголя: «тоненький, худенький; несколько приглуповат и, как говорят, без царя в голове… Речь его отрывиста, и слова вылетают из уст его совершенно неожиданно».

А? Каково? Похож! Если Хлестаков – отпрыск Павла, тогда всё, всё предстанет в ином свете, и хвастливые рассказы о петербургской жизни моментально станут правдивыми. А лёгкость ума с переходом в завирание – это наследственное.

Вторая же причина – страх.

Будучи сам уездной властью, городничий бессознательно боится власти в мировом масштабе, подспудно понимая, что если здесь в его воле высечь унтер-офицерскую вдову, то в столице его самого запросто могут высечь, и хорошо ещё, если только высечь.

«Ревизор» написан и поставлен к десятилетию восстания (путча, мятежа, как угодно) декабристов. Совпадение? Процесс декабристов был у многих на уме, да и вообще в те времена люди отличались памятью и на хорошее, и на плохое. Клубок разматывали тщательно: вслед за злодеями первого разряда препарировали злодеев второго, затем третьего разряда, захватывая родственников, знакомых, однофамильцев. Вот какую измену имел в виду Ляпкин-Тяпкин, прикрывшись войной для цензуры.

Поскольку декабристы были не только князьями и графами, напротив, основную массу заговорщиков составляло дворянство средней руки, вполне вероятно, что среди родственников осужденных оказались и Антон Антонович Сквозник-Дмухановский, и Лука Лукич Хлопов, и Артемий Филиппович Земляника – словом, все герои комедии. Дворянство – штука такая, «все друг другу сыновья или даже крестники». И каждый день городничий гадал: не пришёл ли его черёд держать ответ за троюродных братьев? Вдруг те, к примеру, писали ему письма, сами по себе пустячные, а если посмотреть под определённым углом, то очень даже не пустячные? Выйдет недоносительство, за которое, пожалуй, не казнят, но сослать могут. Вот и живет городничий день за днём в ожидании дознавателя из Санкт-Петербурга, и видит в каждом проезжающем человека с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками. Живёт, не признаваясь в страхе ни семье, ни другим чиновникам. Из суеверия. И только о крысах может перемолвиться. С крысами, впрочем, к Фрейду.

Гоголь, кстати, повторил эту ситуацию, ожидание следствия, во втором томе «Мёртвых душ», и повторил много откровеннее, нежели в «Ревизоре», но до развязки (ареста Тентетникова) не довёл. А если и довёл, то сжёг.

Власть любит быть страшной, хочет быть страшной и умеет быть страшной. Особенно в России. Не зря в гимне поётся «царствуй на страх врагам…» Оно, конечно, так и нужно, пусть враги трепещут, но ведь врагов определяет само начальство. Вдруг и приверженцев – определит? Городничего, почтмейстера, попечителя богоугодных заведений?

Те, кто кричали «доложите Иосифу Виссарионовичу!!!», пока их волокли на расстрел, или даже славили товарища Сталина в процессе такового, покушались на святое. На догмат непогрешимости власти. Если власть указала перстом Вия – «вот он!», оправдываться нельзя. Лучше каяться, авось скидка выйдет – так, или почти так воспитывается население со времён Ивана Грозного, а, думаю, и задолго до него.

Что обидно, скидки если и выпадают, то обманные. Как в магазине: задерут цену втрое, а потом пятнадцатипроцентной сбавкой завлекают. Так и в жизни: пригрозят пятнадцатью годами, дадут двенадцать – надень цак и радуйся.

http://www.computerra.ru/106398/

[Роботы](http://www.computerra.ru/smart-machines/robots/) [Умные машины](http://www.computerra.ru/smart-machines/)

автор: [Михаил Ваннах](/author/mvannakh/) 08 сентября 2014

Специалисты в антропологии (интересно, есть ли наряду с политантропологией и антропология технологическая…) могут до хрипа спорить, что является главным изобретением гоминид на пути к гордому званию человека. Или это использование огня, или изготовление орудий, или просто употребление ближнего своего в гастрономических целях, интенсифицирующее естественный отбор… Но, скорее всего, таковым стоит счесть разделение труда. Один, выносливый, яму-ловушку для шерстистого носорога роет. Другой, сильный, зверя большим камнем добывает. А самый хитрый – за завтрашний восход солнца идолов молит…

Разделение труда имеет место и на уровне стран, причем с давнишних времен. Многие страны имели свой специфический товар – обсидиан для неолитических ножей, ляпис-лазурь для украшений, касситерит, рождаемый туманными островами, не оккупированными еще в ту пору англосаксонскими варварами, критически необходимый для выделки бронзового оружия минойских полубогов и гомеровских героев… Именно разделение труда на уровне стран обусловило выгоды международной торговли. Порой сухопутной, Великий Шелковый Путь скажем.

Ну и куда большую роль играла и играет торговля морская. И в силу крайне низких издержек океанских перевозок. И в силу того, что морские дороги открыты всякому… Ну, всякому, кто их контролирует – поэтому-то большая часть европейской истории и была борьбой за достижение этого контроля, за власть на морях, позволяющую получать и потреблять большую часть валового планетарного продукта. Пуны и квириты, галлы и бритты резали глотки друг другу на протяжении более чем пары тысячелетий именно за это…

Ну а страна, не находящаяся на вершине планетарной экономической пирамиды, обречена жить поставкой на глобальных рынок своих специфических товаров. Часто именуемых по стране происхождения, как скотч. Или вообще по местности, как тот сыр, плач о котором наполняет наши города и соцсети. Parmigiano-Reggiano, твердый выдержанный сыр из Пармы и Эмилии-Романьи может делаться лишь в этих регионах Италии. Прочие твердые италийские сыры – Grana Padano, всякий пармезан есть зерненый падуанский, но не всякий Grana Padano есть Parmigiano-Reggiano.

А уж лимитрофские поделки никакого отношения к любимому Мольером и Гоголем пармезану не имеют, и плача не заслуживают… Тем более, что можно, без рыданий в интернетах, снарядить челнока в деликатесные оптовки братской Белоруссии (не говоря уже о нейтральной Финляндии и НАТОвской Прибалтике) и обеспечить привоз оттуда головки сыра, изначально бывшего дешевым народным продуктом, в «Исповеди итальянца» Ньево его трут на ужин батракам… Вот она международная торговля в наглядном виде!

И вот удобный повод посмотреть в ходе этой внешнеторговой операции на национальные продукты различных стран. Ну, итальянский пармезан присутствует в ней изначально. Братская Белоруссия в данном случае имеет два конкурентных преимущества – может импортировать сыр, и в ее магазине можно купить его для беспроблемной, если речь идет о партиях для личного потребления, перевозки в Россию. Ну а граждане России имеют возможность покупать импортный сыр, ибо российский рубль обеспечен экспортом углеводородов, металлов, оружия – своих специфических товаров…

Ну а какими специфическими товарами обладает Китай? Или, даже, сформулируем вопрос жестче – каким главным специфическим экспортным товаром обладает Поднебесная. У России это окажутся углеводороды, ну а у КНР? Так вот, это будут отнюдь не шелк, ни чай и не редкие земли, необходимые электронной, электромеханической и атомной промышленностям (интриги вокруг их экспорта показаны в блестящем американском сериале House of Cards). Нет, к вершинам экономического Олимпа китайцы подошли, экспортируя свою рабочую силу.

Рабочую силу многочисленную (самая многолюдная страна на планете), трудолюбивую и неизбалованную. Ведь подавляющее большинство этой рабочей силы приходило в мастерские, фабрики и на заводы из деревни с ее круглогодичным трудом от заката до рассвета. И это усердие первое поколение сохраняло и в заводских цехах… Именно в этом – а не во власти КПК или в намотанных на гусеницы танков на площади Небесного Спокойствия студентах – секрет китайского экономического чуда. Позволившего увеличить ВВП с $297,59 млрд в 1986 году (у нас тогда Перестройку объявляли) до $9,181 трлн в году 2013-м…

Но все на свете имеет свойство заканчиваться. И ситуация в КНР меняется. Изобильные рабочей силой деревни остались лишь на севере страны. И зарплата работников росла параллельно росту ВВП. И избалован нынешний молодой китайский рабочий – после своих восьми часов норовит переодеться и пойти в ночной клуб, не прельщаясь сверхурочными. Число часов которых довольно строго ограничивают власти (либеральной утопией Поднебесная является лишь в умах отдельных отечественных экономистов). Так что китайские экономисты говорят «о сокращении дивидендов от фактора значительного населения в Китае».

А речь-то идет не просто о рабочей силе, но об уникальном товаре, обеспечивающем уникальное положение Поднебесной в системе международного разделения труда! Причем в довольно серьезной внешнеполитической ситуации. Китай нынче серьезно угрожает экономическому лидерству США, то есть находится примерно в такой же позиции, как кайзеровская Германия была по отношении к Британии году в 1913-м… (Вялая возня вокруг островов в Южно-Китайском море и прочее лишь эвентуальные поводы, которыми были и выстрелы в Сараево…)

И вот, как [рассказывает](http://russian.people.com.cn/n/2014/0825/c31518-8773905.html) нам газета «Жэньминь Жибао» ([русскую онлайн-страничку](http://russian.people.com.cn/) которой приходится нынче включать в круг обязательно утреннего чтения), китайский бизнес при активном содействии китайских властей намерен прибегнуть к помощи ИТ-технологий. «Согласно опубликованному на летнем саммите Форума предпринимателей Китая «Ябули» «Индексу предпринимательской уверенности в развитии», более половины предпринимателей Китая готовятся заменить ручной труд на использование робототехники…»


Вот так! В самой населенной стране планеты, в нынешней «Мастерской мира», главным работником предстоит стать роботу. Это – анонс уникального события. Как известно, земля (особенно нефтеносная…) – мать богатства, а отец его – труд. Так что же получается – отцом богатства в ближайшее время предстоит стать роботу. Ну, или преимущественно роботу… (Тот самый «переход количества в качество», о котором любили толковать марксисты-диалектики!)

Причем марка робота и его тип не имеют в данном случае никакого значения. Важно одно – «Мастерская мира» в обозримом будущем сделает своим уникальным товаром не труд людей, но функционирование роботов. И в это охотно верится – говорят-то об этом предприниматели, а не деятели «корпораций развития», у которых отдача от истраченных госсредств маячит где-то там впереди, в хоть и далеком, но непременно светлом будущем.

Впрочем, предприниматели эти ощущают и практическую помощь государства – «для 70 проц предпринимателей наибольшее впечатление оставили действия этого правительства в области борьбы с коррупцией, более 80 проц предпринимателей считают, что они повлекли сокращение «представительских расходов», а в дальнейшем будут благоприятно влиять на оптимизацию отношений между бизнесом и государством.». То есть транслируемые по ТВ мероприятия на стадионах, ужасающие правозащитников, довольно эффективны…

То есть – анонсировано уникальное в истории человечества событие. Будущее материального производства в ближайшее время зависеть будет не от традиционной рабочей силы, а от роботов! Первая природа уходит из заводских цехов, замещаясь природой Второй, плодами человеческих рук и человеческого разума. И этому охотно доверяешь – говорят-то об этом люди, умножившие с 1986 по 2013 год свой ВВП в тридцать один раз!

И никаких законов природы, мешающих России пойти по этому пути, нет. Ресурсов в стране хватает. Платежеспособный спрос – существует. В том числе – и на рабочую силу. Связи с притоком беженцев ношу в бумажнике визитки директоров с пометками. Кому нужны люди в горячий цех, кому – сварщики, кому – станочники (но – способные работать по шестому квалитету и точнее…). И найму на вакантные места роботов – ничто не препятствует! Было б желание…

http://www.computerra.ru/106457/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 08 сентября 2014

Молодая компания из Бруклина [рассказала](http://www.cnet.com/news/off-the-grid-texting-device-gotenna-attracts-antisurveillance-crowd/) новые подробности об инновационном мобильном устройстве goTenna, которое позволяет создавать собственную защищённую сеть для обмена текстовыми сообщениями и нахождения друг друга без использования сотовой связи. Для этого оно превращает смартфон в своеобразную цифровую рацию с большим радиусом действия.

Устройство доступно в четырёх цветовых решениях и может использоваться прямо из рюкзака или кармана одежды. Разработчики обстоятельно подошли к обеспечению надёжности связи и длительности автономной работы. В ответ на каждое сообщение автоматически создаётся подтверждение о доставке. Если оно не приходит в течение нескольких минут, то отправка повторяется.


goTenna: гаджет и мобильное приложение (изображение: gotenna.com).

Гаджет goTenna выполнен в пыле-влагозащищённом корпусе. Он оснащён флэш-памятью для кэширования тысячи сообщений и собственной литий-ионной батареей, заряжаемой через micro-USB. К сожалению, батарея несъёмная, но устройство может подзаряжаться и работать одновременно. Для связи со смартфоном используется модуль Bluetooth LE, отличающийся сверхнизким энергопотреблением (от 0,01 Вт до 0,5 Вт). Даже когда батарея смартфона полностью разрядится, goTenna продолжит принимать сообщения и отобразит их при первой возможности.

Мобильное приложение для работы с goTenna доступно в двух версиях: совместимой со смартфонами и фаблетами на базе Android 4.x, а также для устройств с iOS v.7 или новее. Среди интересных возможностей программ стоит отметить отправку самоуничтожающихся сообщений с ограниченным временем жизни, функцию пингования goTenna других пользователей, определение их приблизительных координат и отображение на карте. В программе используются собственные карты, доступные для загрузки бесплатно.


Картографический сервис goTenna (изображение: abc7news.com).

Жителям крупных городов goTenna может показаться всего лишь любопытным гаджетом, который есть смысл использовать разве что в поездках на природу. Однако для отдельных регионов такой способ связи может оказаться крайне важным, а порой и единственно возможным.

«Нам нужно быть менее зависимыми от внешних сервисов для общения, которые сейчас играют слишком большую роль в жизни современных людей», – пояснил изданию CNET один из первых покупателей goTenna Даниэль Леви (Daniel Levy), оформивший предзаказ.

По профессии Даниэль – веб-дизайнер. Он живёт на Гавайских островах, где ураганы часто приводят к сильным разрушениям, порой оставляя людей без электроэнергии и связи на несколько дней. Пережить временное отключение помогают дизельные генераторы и различные источники возобновляемой энергии, а вот со связью в этот период дела обстоят значительно хуже.

Мобильная сеть оказывается недоступной, а вместе с ней исчезает доступ в интернет и уходят в офлайн все популярные средства коммуникации – от электронной почты до WhatsApp. Даже морально устаревшая проводная связь редко способна помочь в такой ситуации. В первые часы (а то и дни) после урагана стационарные телефоны оказываются бесполезными из-за поваленных столбов и оборванных проводов.


goTenna не даст потерять друг друга там, где нет сотовой связи (фото: gotenna.com).

После очередного урагана Леви задумался над тем, можно ли использовать смартфон как самодостаточное средство связи. В своих поисках он нашёл проект goTenna, где эта идея была реализована в виде внешнего передатчика со складной антенной. Обычное голосовое общение разряжало бы аккумулятор слишком быстро и обеспечивало бы слишком малый радиус действия с неустойчивой связью. Тестовое общение через goTenna лишено этих недостатков.

Компанию основали супруги Жорж и Даниэла Пердомо (Jorge Perdomo, Daniela Perdomo) – выпускники Университета Пенсильвании и Тафтса. Однажды оставшись почти без связи, они вспомнили из своего опыта, что в условиях слабого сигнала обычно проще отправить SMS вместо того, чтобы пытаться докричаться до собеседника, раз за разом повторяя ему одну и ту же фразу и возобновляя разговор после неожиданного обрыва связи. В отличие от речи, текст кодируется меньшим объёмом информации. Его проще передать и воспринять, а сохраняется он автоматически.

Встроенный в goTenna радиомодуль обладает небольшой мощностью (два ватта). Однако передача текстового сообщения происходит на частоте 151 – 154 МГц за доли секунды. На такое короткое время устройство может обеспечить гораздо большую пиковую мощность, чем традиционная рация в голосовом режиме. Поэтому радиус действия goTenna выше, но также зависит от высоты расположения устройства и наличия препятствий на пути сигнала. В идеальных условиях он оценивается примерно в восемьдесят километров (связь с холма высотой 150 м с абонентом на открытом пространстве).


goTenna -- до пятидесяти миль на открытом пространстве (изображение: gotenna.com).

Разработчики предупреждают, что практические значения всегда будут в разы меньше из-за влияния помех и других ограничивающих факторов. Наиболее реалистично выглядит оценка радиуса действия до полутора километров в условиях плотной городской застройки или густых лесов и до десяти километров для пустыни.

Основное назначение goTenna – независимая от внешней инфраструктуры персональная связь для туризма и в условиях ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций. Пакетная передача текстовых сообщений позволяет использовать коды коррекции ошибок и свойство избыточности данных для устранения влияния помех. Поскольку ячеистая топология (mesh-сеть) в проекте не используется, связь получается достаточно приватной.

Пока передаваемые тексты шифруются с помощью ключа длиной 224 бита методами эллиптической криптографии. Приватное сообщение может быть отправлено одному или нескольким абонентам, но перед этим необходимо однократно выполнить процедуру сопряжения каждой пары устройств. В качестве дополнительного режима доступна функция отправки публичного широковещательного запроса, который будет принят всеми устройствами в радиусе действия.


goTenna -- экстренная связь на ладони (фото: cnet.com).

Сейчас создатели goTenna работают вместе с криптографическим сообществом над увеличением степени защищённости передаваемых сообщений как от перехвата, так и от искажений. Любопытно, что благодаря такому взаимодействию устройство может стать не только средством коммуникации, но и новым платёжным инструментом. Разработчики уже запустили проект WebOfTrust.net – децентрализованную платёжную систему с моделью социальной сети. С её помощью планируется упростить обращение Bitcoin на Гавайях. Они намерены интегрировать поддержку WebOfTrust в goTenna на уровне API.

Предзаказы на устройство тоже можно оплатить с помощью BitCoin или традиционным образом. Сейчас гаджеты продаются парами по специальной цене $150. Также доступен семейный набор из четырёх штук с дополнительной скидкой в десять долларов. Ориентировочная цена одной пары в розницу составит около $300. Оформившие предзаказ получат goTenna в числе первых уже этой зимой. Основных препятствия этому может быть два: сейчас доставка действует только на территории США (жители других стран могут подождать введения международной доставки или приобрести через посредников) и прохождение процедуры лицензирования в Федеральном агентстве по связи, которая завершится ближе к концу осени. Если лицензия не будет выдана, то разработчики вернут деньги всем оформившим предварительные заказы.

http://www.computerra.ru/106465/

[Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 08 сентября 2014

Австралийская компания «Modscape» разработала концептуальный архитектурный проект Cliff House – дома, подвешенного на краю 76-ти метрового утеса прямо над океанскими волнами.


Авторы проекта [утверждают](http://modscape.com.au/cliff-house-by-modscape-concept/), что вдохновением в работе над Cliff House послужил образ ракушки, цепляющейся за корпус судна. Блочно-модульная архитектура дома, облегченная конструкция здания, а также система стальных штифтов позволяет дому надежно крепиться к скале. Дом, при этом, не нарушает естественного ландшафта, но является как бы продолжением самого утеса.


Всего в доме пять этаже, вход осуществляется через верхний этаж с патио и стоянкой на два автомобиля. На втором этаже располагается гостиная, следом спальни, туалетные комнаты и этаж с открытой террасой. Этажи связаны между собой как лифтовой шахтой, так и лестничными пролетами.


Особенность всех интерьеров здания – минимальное количество мебели и максимальное использования стекла, что подчеркивает его открытость и гармонию с океаном и линией горизонта.

http://www.computerra.ru/106491/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Евгений Золотов](/author/sentinel/) 09 сентября 2014

В Linux-сообществе всегда шумно. Свободная ОС на то и свободная, чтобы каждый желающий мог вмешаться в её эволюцию или по крайней мере высказать своё мнение относительно того, куда надлежит направляться далее. Парадоксальным образом броуновское это движение в большинстве случаев преобразуется в движение поступательное — конечно, не без острых моментов, в которые две или более точек зрения образуют вокруг себя многотысячные противостоящие лагеря.

Однако за без малого двадцать лет наблюдения и пользования «Линуксом» лично я не припомню раскола более страшного, чем тот, что образовался сегодня. По одну сторону встали приверженцы традиционных UNIX-ценностей, по другую — те, кто считает, что настала пора распрощаться с устаревшим философским наследием, оставленным отцами-основателями. И всё это — конфликт init против systemd.

Чтобы читателю, далёкому от технических нюансов, было понятней, о чём речь, стоит сделать краткий экскурс в недра Linux. Самым важным компонентом этой системы считается Ядро: набор функций, которыми пользуются программы, чтобы управлять компьютером и общаться с человеком. Однако прежде чем какая-то работа вообще начнётся, необходимо привести машину в работоспособное состояние, т.е. провести инициализацию. Этим в UNIX занимается процесс с говорящим за себя названием init. Несколько упрощая можно сказать, что «Линуксу» init достался в наследство от всамделишной UNIX System V. В процессе инициализации последовательно выполняются важные проверки, запускаются необходимые системные процессы, а потом и приложения, непосредственно взаимодействующие с пользователем. Когда же работа завершена, именно init выключает компьютер. Такой вот незаметный, но чрезвычайно важный процесс, соперничающий, можно сказать, с самим ядром системы!


Работай Архимед в Linux, он мог бы сказать и так: «Пустите в консоль и я переверну мир!».

Необходимо также знать, что классический инициализатор построен в полном соответствии с философией UNIX. Помните эти правила, сформулированные ещё Томпсоном и Ричи? Составлять сложное из готовых простых «кубиков», не изобретать велосипед — вот к чему они сводятся, если быть кратким. Linux, как прямая наследница UNIX, и есть набор таких кубиков, каждый из которых делает всего одно дело, зато делает его хорошо. Мощь этой операционной системы (её надёжность, защищённость, удобство, функциональность) произрастает не из способностей какой-то одной — суперинтеллектуальной, суперфункциональной — программы, а из взаимодействия тех самых маленьких примитивных компонент, которые просты, а потому понятны, общаются на едином «языке» в форме обычного текста, хорошо отлажены, взаимозаменяемы, могут соединяться друг с дружкой бесконечное число раз. Так же и init собран из кубиков, связанных простыми скриптами.

Подавляющее большинство разработчиков Linux и сегодня придерживаются UNIX-философии. Но не все. «Старики» брюзжат: всё чаще молодёжь вместо того, чтобы опираться на готовые «кубики», пытается решать давно решённые задачи самостоятельно и выдаёт страдающие ожирением программы типа «всё в одном». А общепризнанным лидером этой волны «велосипедов 2.0» стал демон [systemd](http://freedesktop.org/wiki/Software/systemd/) — улучшенная замена init.

Изначально systemd задумывался как более быстрая и элегантная альтернатива классическому инициализатору: скорость достигается за счёт параллельного (а не последовательного) запуска процессов, «элегантность» же проистекает из более «высокоуровневой», «дружелюбной к пользователю» архитектуры (например, скрипты здесь заменены конфигурационными файлами). Это была не первая попытка такого рода, но именно она получила наибольшую поддержку разработчиков и публики. Однако за пять лет существования systemd набрал ровно столько же и врагов!

Мало того, что его идеологи задумали починить то, что не ломалось (прямое нарушение UNIX-философии), systemd разрастается словно раковая опухоль, вбирая в себя всё новые функции, привязывая к себе более высокоуровневые программы. Противники в шутку называют его «вторым Ядром». Сегодня systemd — уже не только инциализатор системы. Это сложнейший многокомпонентный механизм, пытающийся своими силами решать многие стандартные системные задачи (например, управлять устройствами), причём и настройка, и контроль, и общение между его компонентами реализованы средствами, далёкими от предлагаемых UNIX-философией.


Насчёт «простоты» UNIX, впрочем, тоже есть разные мнения.

Init был набором элементарных скриптов, которые можно читать и править в любом текстовом редакторе; systemd — непрозрачная аморфная масса, даже для чтения конфигурационных файлов и логов которой требуются специальные инструменты, внутреннюю работу которой почти невозможно проконтролировать. Баги при таком подходе, естественно, множатся экспоненциально (кто сказал «небезопасно»?), а манера руководителей проекта игнорировать их (и подавлять инакомыслие) вывела из себя даже Линуса Торвальдса. Который нынче весной почти буквально отправил одного из ключевых девелоперов systemd на три буквы: мол, пока не научитесь нормально реагировать на жалобы, принимать от вас ничего не стану.

Впрочем, мнение Линуса и других «пуристов-староверов» (Эрика Реймонда, например) — не истина в последней инстанции. Очень многие в Linux-сообществе считают systemd достаточно интересным проектом, чтобы в нём поучаствовать и его плодами воспользоваться. Так что Linux-вселенная раскололась на две части. Авторы одних программных продуктов и дистрибутивов уже решили опереться на systemd: на него завязан GNOME, перешла Fedora, Arch Linux, отчасти Debian, планирует Ubuntu, минувшим летом мигрировала Red Hat (Леннарт Поттеринг, основатель systemd, кстати, там работает). Но Slackware, Gentoo, CRUX не перешли. И число противников systemd отнюдь не уменьшается со временем.


Повторюсь, само по себе бурление мозгов в Linux-сообществе — явление привычное, естественное. Однако в случае с демоном инициализации результат раскола обещает быть крайне тяжёлым. Особенность здесь в том, что systemd не только начинает, поддерживает и заканчивает работу системы, но и пытается оказывать влияние на приложения, так что дистрибутивы с таким инициализатором могут оказаться несовместимыми с дистрибутивами, которые его не приняли.

В лучшем случае варианты Linux, не принявшие systemd, выделятся в особую категорию, увы, немногочисленную (ведь большинство популярных дистро на systemd уже перешли). В худшем — исчезнут вовсе, а их пользователи покинут лагерь Linux, променяв его, например, на FreeBSD. Где философию UNIX пока ещё помнят и ценят.

Несколько лет тому назад, я познакомился с Вильямом Леграном, происходившим от одной древней фамилии французских протестантов, которая поселилась в Новом Орлеане. Наши отношения скоро сделались дружескими. Легран, имевший прежде значительное состояние, разорился от разных несчастных обстоятельств, оставил город, где жили его предки, и поселился на острове Селливане, около Чарльстона, в южной Каролине.

Этот остров – не что иное, как куча морского песку; он имеет в длину около 3 миль, а в ширину – нигде не более ? мили, отделяясь от материка едва приметным ручьем, пролагающим себе дорогу чрез ил и весьма похожим на болотистые каналы, посещаемые лысухами, или водяными курами. Растения, как можно себе представить, встречаются здесь редко или, по крайней мере, довольно мелки. Больших дерев здесь вовсе не видно; впрочем, болотистые пальмы растут на западном краю острова, там, где находится крепость Маультри. Недалеко оттуда, несколько бедных хижин заняты бывают летом горожанами, которые оставляют на это время город Чарльстон во власть лихорадкам и пыли. Исключая этого западного края и самого берега, который тянется около моря в виде беловатой, известковой каймы, – весь остров покрыт миртовыми кустами: эти кусты достигают здесь часто от 15 до 20 футов высоты и образуют густую зеленую рощу, наполняющую воздух своим бальзамическим запахом.

В самой отдаленной и густой части этой рощи, недалеко от восточного края острова, Легран построил маленький домик, в котором он и жил в то время, когда случайная встреча, как я уже сказал, свела меня с ним. Я нашел в нем человека образованного, одаренного редкими способностями, но склонного к мизантропии и подверженного припадкам то восторженности, то ипохондрии. У него было много книг, но читал он мало. Он больше любил стрелять птиц и ловить удочкой рыбу, или же прогуливаться по берегу или по миртовым рощам, собирать раковины, особенно же насекомых; последних собрал он такую коллекцию, что ей позавидовал бы сам Сваммердам[2]. В этих прогулках его сопровождал старый негр, по имени Юпитер, которого он отпустил на волю еще в то время, когда сам был богат, но этот преданный слуга никогда не хотел отказаться от того, что он считал своим правом, – везде следовать «за молодым массою Вилль», как он называл своего господина. Родственники Леграна были этим очень довольны, считая его несколько помешанным, и потому надеялись, что негр будет наблюдать за своим господином и охранять его.

Под широтой острова Селливана зима не бывает холодна: только под конец года, да и то редко, приходится топить. Однако ж, в половине октября 18… года, случился очень холодный день. Солнце уже садилось, когда я проходил, не без затруднений, чрез миртовую рощу, в которой таилось скромное жилище моего друга. Я жил тогда в Чарльстоне, в 9 милях от острова, а в то время сообщения не так были многочисленны, как теперь. Подошедши к домику Леграна, я, по своему, обыкновению, постучался; никто не отвечал мне; я отыскал ключ, зная место, где его прячут, отворил дверь и вошел. Яркий огонь горел в камине: это было очень приятно для меня. Я скинул сюртук, придвинул кресло к огню, и, поместившись как можно удобнее, стал терпеливо дожидаться возвращения хозяина.

Легран и Юпитер воротились уже ночью. Мое посещение доставило им неожиданное удовольствие; прием был самый радушный. Юпитер в знак радости, расширил рот до ушей, и принялся готовить нам ужин из лысух. Легран был в восторге: он нашел никому еще неизвестную двустворчатую раковину; но еще для него было важнее то, что он, с помощью Юпитера, отыскал и поймал жука, также, по его мнению, совершенно неизвестного. Он хотел мне показать его завтра.

– Отчего же не сегодня вечером? – спросил я его, потирая пред огнем руки и проклиная мысленно всю породу жуков.

– Ах! – воскликнул Легран, – если б я знал, что вы будете здесь! Я так уже давно вас не видал; как же я мог предположить, что вы посетите меня в такой холод? Дело в том, что, возвращаясь сюда, я встретил поручика Ж… и имел глупость отдать ему насекомое, которое он и отнес в крепость; следовательно, невозможно видеть его прежде завтрашнего утра. Но останьтесь у меня ночевать, а с рассвета я пошлю за ним Юпитера. Удивительнее его вы ничего не видали.

– Кого? Юпитера?

– О! нет, – насекомого! Вообразите себе творение величиною в орех икори[3]; туловище – превосходного желтого, золотистого цвета; с двумя пятнами, черными, как смоль, близ одного из краев спины; а с другого края еще пятно, которое немного длиннее; усики…

– А я повторяю вам, масса Вилль, – прервал его Юпитер, – жук золотой, весь из золота, внутри и везде, исключая крыльев; я отроду не видал такого тяжелого жука.

– Ну, положим, что оно и так, – возразил Легран, которого этот жук, казалось, более занимал, чем он стоил. Цвет этого насекомого, – продолжал он, обращаясь ко мне, – почти оправдывает мнение Юпитера: нельзя вообразить металла, более блестящего, чем его роговое надкрылье, покрывающее нижние крылышки. Но вы только завтра будете в состоянии судить об этом; между тем, я все-таки дам вам понятие об его форме. – При этих словах, он сел около маленького столика, на котором были перья и чернильница, но не было бумаги. Он выдвинул из стола ящик; но бумаги и там также не нашлось.

– Все равно, можно писать и на этом: – сказал он, вынимая из кармана своего жилета что-то похожее на испачканный лоскуток простой бумаги. На нем-то он стал рисовать пером жука. Во все это время, я не оставлял своего места около огня, потому что не совсем еще согрелся. Когда он кончил, то, не вставая, подал мне свой рисунок. В ту самую минуту, когда я брал его, за дверью послышались жалобный вой и царапанье. Юпитер отворил дверь, и огромный водолаз, принадлежавший Леграну, вбежал в комнату. Он прыгнул ко мне, чтоб приласкаться, с такою силою, что чуть-чуть я не опрокинулся со стула: мы были с ним старинные знакомые. Только уже после этого приключения, я посмотрел на бумагу, которую дал мне Легран, и, признаюсь, я был поставлен в положение очень затруднительное.

– Да, – сказал я, посмотрев на бумагу, – да, в самом деле, это необычайное животное, и совершенно мне незнакомое. Я до сих пор не видал ничего, на что бы оно было похоже, – разве только на мертвую голову.

– Мертвую голову? – повторил Легран. – В самом деле, вы правы: есть что-то сходное. Два верхние пятна похожи на глаза, не правда ли? А продолговатое пятно, которое намного пониже, можно принять за рот; – да кроме того, у него и форма овальная.

– Может быть, оно и так, – отвечал я; – но сомневаюсь, Легран, чтоб вы были хорошим живописцем. Я подожду лучше самого насекомого, чтоб иметь об нем ясное понятие.

– Не знаю, почему вы так думаете? – сказал Легран, несколько обиженный: – кажется, я порядочно рисую; по крайней мере, должен был бы порядочно рисовать, потому что у меня были хорошие учители.

– В таком случае, – сказал я ему, – вы шутите надо мною. Да это совершенно мертвая голова; скажу даже, – мертвая голова, очень хорошо нарисованная; – и если ваш жук похож на это, так бесспорно это самое любопытное животное во всем свете. Мы можем даже сочинить какую-нибудь страшную легенду по этому случаю. Надеюсь, что вы назовете его scarabeus caput hominis (жук – мертвая голова), или как-нибудь в этом роде. В естественной истории много подобных названий. Но где же усики, о которых вы говорили?

– Усики? – воскликнул Легран, очень занятый этим разговором. – Посмотрите, и вы увидите усики! Я их сделал очень ясно, так точно, как они и у насекомого, и мне кажется, этого достаточно.

– Может быть, – сказал я; – но верно то, что я их не вижу. – И не считая нужным продолжать этот разговор, я возвратил ему бумагу, без всякого дальнейшего замечания. Признаюсь, я удивился обороту, который принял этот разговор, и не понимал, отчего так горячится мой приятель. Что же касается до рисунка, то там точно не было и следа усиков, и все было похоже на обыкновенное изображение мертвой головы.

Легран сердито взял бумагу и хотел уже измять ее в руке, чтоб кинуть в огонь, как, нечаянно взглянув на рисунок, он вдруг сильно взволновался: лице его покрылось живым румянцем, и вдруг, потом, страшно побледнело. Он продолжал несколько времени рассматривать рисунок с большим вниманием. Наконец, он встал, взял со стола свечу и сел на сундук в другом углу комнаты; там он опять начал, с мелочною тщательностью, рассматривать бумагу со всех сторон, не говоря ни слова. Это меня очень удивило; однако ж я не сделал никакого замечания, чтоб еще более не раздражить его. Кончивши, как казалось, свой осмотр, он вынул из кармана портфель, осторожно положил в него бумажку, и все это спрятал в конторку, которую запер ключом. После этого, он, казалось, стал спокойнее, и его восторженность совершенно прошла. По мере того, как темнело, он становился все более и более задумчивым. Тщетно я употреблял все усилия, чтоб вывести его из беспрерывной рассеянности. Я думал ночевать у него, как уже бывало несколько раз прежде; но, видя его задумчивость, решился идти домой. Он не удерживал меня; но когда я стал с ним прощаться, то он гораздо дружелюбнее обыкновенного пожал мне руку.

Прошло около месяца, и я ничего не слыхал об Легране, как вдруг ко мне, в Чарльстон, пришел его старый слуга, Юпитер. Добрый негр никогда не был так печален, как теперь, и лишь только я его увидел, мне пришла в голову мысль, что с моим другом случилось какое-нибудь несчастие.

– Ну, Юпитер! – сказал я ему, – что нового? Как поживает твой господин?

– Ах, масса, не так хорошо, как бы мне хотелось.

– Не хорошо, говоришь ты. Мне прискорбно это слышать. Что с ним?

– Вот в том-то и дело, что с ним? Он никогда не жалуется, а между тем он очень болен.

– Очень болен, Юпитер? Отчего же ты не сказал мне этого тотчас же? Что, он слег в постель?

– Нет, масса, он не в постели: да в этом-то и дело. Меня очень тревожит масса Вилль.

– Да говори же, Юпитер, яснее. Твой господин болен; сказал ли он тебе, какая у него болезнь?

– Боже мой! не сердитесь, масса. – Масса Вилль говорит, что он здоров. Так зачем же он ходит всегда один, задумавшись, наклонив вот так голову? И, потом, с утра до вечера пишет на аспидной доске цифры и рисует разные странные фигуры. Я принужден беспрестанно смотреть за ним. Недавно, до солнечного восхода, он взял ключ от калитки в поле, и не возвращался до самой ночи. Я уже вырезал толстую палку, чтоб наказать его, когда он придет назад. Да негр глуп, не довольно смел, а у массы Вилля такой больной вид.

– Нет, Юпитер, не надо быть слишком строгим с твоим бедным господином. Особенно остерегайся его бить: он не в состоянии снесть дурного обхождения. Но что за причина этой болезни, или, лучше сказать, изменения в образе жизни? Что, с ним ничего не случилось, никакого несчастия, с тех пор, как я его видел?

– Нет, масса, с тех пор, ничего не случилось; а случилось прежде; я тогда так испугался: это случилось в тот самый день, как вы были у нас.

– Как? что ты хочешь сказать?

– Да я говорю про жука.

– Про жука, про это маленькое животное?

– Я уверен, что золотой жук укусил в голову массу Вилля.

– А почему ты это думаешь, Юпитер?

– Потому, что я никогда не видал такого бешеного жука: он кусает и царапает все, что к нему приближается. Сначала масса Вилль поймал было его; но тотчас же выпустил: вероятно, он его укусил. Я не люблю этого жука, и не хотел взять его пальцами, а поймал в бумажку, которую поднял с земли; обернул его в эту бумажку и кончик ее всунул ему в рот.

– Так ты думаешь, что жук, в самом деле, укусил твоего господина, и что он болен от этого?

– Я не думаю, а уверен. От чего же он все думает о золоте, если его не укусил золотой жук? Я не в первый раз слышу о золотых жуках.

– Да почему же ты знаешь, что он все думает о золоте?

– Почему я знаю? потому что во сне он говорит все про золото. Вот почему я знаю.

– В самом деле, Юпитер, ты, может быть, прав. Но зачем ты пришел ко мне? Не дал ли тебе какого-нибудь поручения твой господин?

– Нет, масса, а вот дал это письмо. – И он подал мне записку следующего содержания:

Любезный друг!

Отчего вы не придете ко мне? Уж не оскорбились ли вы какою-нибудь маленькою грубостью, в которой, может быть, я виноват пред вами? Но этого предположения я не могу допустить.

С тех пор, как я вас видел, у меня большая забота. Мне надо сообщить вам кое-что; но я не знаю, как с этим быть; не знаю даже, должен ли я сказать вам об этом.

Уже несколько дней я не совсем здоров, и бедный Юпитер невыразимо меня мучит своею заботливостью. Поверите ли? он взял что-то вроде дубины, с намерением подвергнуть меня маленькому наказанию за то, что я позволил себе целый день на твердой земле, посреди гор. Право, думаю, – я обязан только своему больному виду тем, что избавился от побоев.

В моей коллекции нет ничего нового.

Если вы можете придти ко мне, вместе с Юпитером, – то очень меня обяжете. Приходите, пожалуйста; мне хочется видеть вас сегодня вечером , по одному очень нужному делу. Уверяю вас, – дело чрезвычайно важное.

Вилльям Легран

Это письмо начало беспокоить меня. Это не был обыкновенный слог Леграна. Какая новая мысль пришла ему в голову? Что это за дело, чрезвычайно важное, для которого он хотел со мною видеться? Я не предсказывал себе ничего хорошего, основываясь на словах Юпитера, и боялся, чтоб какое-нибудь тайное горе, вместе с лишением всего состояния, не потрясло умственных способностей моего друга.

Колебаться было нечего: я считал обязанностью тотчас же идти с Юпитером. Приведши к берегу, я увидел косу и три лопаты, совершенно новые, лежавшие в лодке, в которой мы должны были ехать.

– Что это значит, Юпитер? – спросил я.

– Это коса, масса, и лопатки.

– Я это очень хорошо вижу; да зачем они здесь?

– Затем, что масса Вилль велел мне купить их в городе, и они мне стоили ужасно дорого.

– Да скажи же, ради Бога, что твой масса Вилль хочет делать с косою и лопатами?

– Ну, уж про то он один знает… Но все это наделал жук.

Заметя, что ничего нельзя узнать от Юпитера, все умственные способности которого были поглощены мыслью о жуке, я вошел в лодку, и парус был распущен. После недолгого плавания, при попутном ветре, мы пристали к берегу маленького залива, который лежит на север от Маультри, и чрез полчаса ходьбы пришли к дому. Легран ожидал нас с нетерпением. Живость, с которою он схватил и сжал мою руку, подтвердила мои подозрения. Он был бледен, чрезвычайно бледен, и его впалые глаза имели какой-то странный блеск. После нескольких вопросов об его здоровье, я спросил, за неимением другого предмета для разговора, возвратил ли поручик Ж… жука.

– Да, да – отвечал он, покраснев; – он возвратил мне его на другой же день поутру. Я не отдам его теперь ни за что на свете. Знаете ли, что мнение Юпитера об этом жуке совершенно оправдалось?

– Как оправдалось? – спросил я с грустным предчувствием.

– Это настоящий золотой жук. – Он произнес эти слова так серьезно, что у меня сжалось сердце.

– Этот жук, – продолжал он, с торжествующей улыбкой, – должен составить, или, лучше сказать, поправить мое состояние. Удивительно ли, после этого, что я так ценю его? Теперь дело в том, чтоб воспользоваться этим жуком, как следует, и я получу сокровище, к которому он должен привести меня. Юпитер! принеси сюда жука!

– Как, жука? Я бы желал не иметь никакого дела с жуком; возьмите его сами. – Легран встал с важным видом; взял насекомое из-под маленького стеклянного колпака, которым оно было покрыто, и принес его мне. Это был превосходный жук, рода неизвестного еще тогда натуралистам, и, следовательно, довольно высокой цены с ученой точки зрения. С одного края спины на нем были два круглые, черные пятна, и продолговатое пятно с другого края; его надкрылье, твердое и блестящее, казалось темно-золотым; вес этого насекомого был также весьма замечателен: все это вместе могло объяснить то понятие, которое об нем составил себе Юпитер; но что Легран согласился с мнением Юпитера, этого я никак не мог понять.

– Я посылал за вами, – сказал он серьезным голосом, когда я перестал рассматривать насекомое; – я посылал за вами для того, чтоб, с вашею помощью и советами, осуществить судьбы Провидения, которого этот жук есть…

– Любезный Легран! – сказал я, перебивая его, – вы нездоровы, и хорошо сделали бы, приняв необходимые меры против болезни. Начнем с того, что вы ляжете в постель, и я останусь у вас несколько дней, а если будет необходимо, то и до совершенного вашего выздоровления. У вас лихорадка и…

– Попробуйте мой пульс – сказал он. – Я взял его руку: пульс не показывал ни малейшего признака лихорадки.

– Но, – возразил я, – можно быть больным и без лихорадки. Позвольте мне распорядиться. Прежде всего, как я уже сказал, вы ляжете в постель, потом…

– Вы ошибаетесь, – сказал он: я здоров, сколько это может быть при сильном душевном волнении, в котором я теперь нахожусь. Если вы хотите, чтоб я был совершенно здоров, то для этого одно только средство: утишить волнение.

– Но каким образом?

– Очень простым. Юпитер и я, мы идем в горы, на твердую землю, и имеем нужду в человеке, на которого могли бы вполне положиться. Этот человек – вы.

– Я готов сделать все, что может быть вам приятно; но разве этот проклятый жук имеет какое-нибудь отношение к вашему походу?

– Разумеется.

– В таком случае, я не пойду с вами; потому что все это мне кажется глупостью.

– Мне очень жаль, очень жаль, потому что мы должны будем обойтись без вас.

– Обойтись без меня? – Да он решительно сумасшедший! – Послушайте, Легран, сколько времени вы думаете проходить?

– Вероятно, всю ночь. Мы сейчас отправимся, а возвратимся, во всяком случае, на рассвете.

– И вы даете мне честное слово, что если я уступлю теперь вашей прихоти, то вы, кончив дело с этим жуком и возвратившись сюда, будете в точности исполнять мои предписания, как предписания доктора?

– Даю вам слово. Теперь в дорогу, нечего терять времени.

С тяжелым чувством решился я следовать за ним. Мы вышли около четырех часов: Легран, Юпитер, собака и я. Юпитер нес косу и лопатки; он нес их сам не от желания услужить, как казалось мне, но потому, что боялся предоставить господину эти опасные орудия. Он был, впрочем, в весьма дурном расположении духа, и только слова – «проклятый жук» – вырывались у него во всю дорогу. Я нес два потайных фонаря. Легран оставил на свою долю жука, который был привязан к нитке, и которым он, как волшебник, вертел то в ту, то в другую сторону. При виде этого последнего, ясного признака помешательства моего друга, я едва мог удержаться от слез. Впрочем, обдумав все, я увидел, что ничего не оставалось делать, как только подчиниться его прихотям, до тех пор, пока будет можно принять более действительные меры. Но я напрасно старался получить от него объяснения о нашей экспедиции. Уверившись в моем содействии, он отвечал на все мои вопросы: «увидим».

Мы переехали в лодке канал, который отделяет островок от твердой земли, и пошли на северо-запад, чрез дикую и пустую страну, где не было заметно никаких следов человеческих. Легран вел нас с уверенностью; только время от времени он останавливался, чтоб посмотреть на заметки, которые он сделал, вероятно, еще прежде.

Таким образом, мы шли около двух часов, и солнце стало уже садиться, когда мы вошли в страну еще более пустынную. Это было что-то вроде площадки, направленной к вершине почти неприступной горы, покрытой снизу до верху деревьями и огромными камнями, которые часто были поддерживаемы только деревьями, растущими снизу; без этого они скатились бы в долину. Глубокие овраги, перерезывавшие землю во всех направлениях, усиливали еще более величественную дикость картины.

Эта природная площадка, на которой мы находились, была покрыта мелким кустарником, так что без косы нельзя было и пройти. Юпитер, по приказанию своего господина, начал очищать дорогу к огромному тюльпанному дереву, которое было окружено девятью или десятью дубами, но превосходило их, так же как и все другие окрестные деревья, богатством листьев, развитием ветвей и вообще величиною своею.

Когда мы подошли к этому дереву, Легран обратился к Юпитеру и спросил его, может ли он взлезть на это дерево. Этот неожиданный вопрос, казалось, оглушил на минуту старого негра; но, наконец, он подошел к дереву и тихо обошел вокруг, рассматривая его со вниманием. Кончив осмотр, он отвечал:

– Да, масса, Юпитер взлезет на всякое дерево, которое он только видел.

– В таком случае, ты как можно скорей взлезешь на это дерево, потому что уже скоро будет темно.

– Высоко ли надо лезть, масса? – спросил Юпитер.

– Взлезь сперва до первых ветвей; тогда я скажу тебе, что ты должен сделать. – Да подожди, возьми с собой жука.

– Жука, масса? золотого жука? – воскликнул встревоженный негр, отступая назад. – А зачем же я полезу на дерево с жуком? Я не хочу.

– Если ты боишься, Юпитер, дотронуться до маленького, мертвого насекомого, которое не может сделать тебе никакого вреда, так держи его за конец этой нитки; но если ты не возьмешь его каким бы то ни было образом, я должен буду разбить тебе голову этой лопатой.

– Ну, что ж, что ж, масса? – сказал Юпитер, стыдясь своей трусости. – Вы всегда ссоритесь с старым негром. Я сказал это только для смеха. Чтоб я боялся жука! как же это можно? – С этими словами, он взял осторожно конец нитки, и, держа насекомое сколько можно дальше от себя, приготовился лезть на дерево.

Тюльпанное дерево (liriodendron tulipiferum) – самое лучшее из всех лесных американских деревьев – в молодости очень гладко и бывает иногда высоко, не имея ветвей. Но, с летами, оно становится морщиновато, и ветки начинают пробиваться из ствола в огромном количестве. Следовательно, взлезать на это дерево только кажется трудным с первого взгляда. Обняв руками и ногами ствол, хватаясь руками за маленькие ветки и опираясь на другие голыми ногами, Юпитер, чуть не упавши раза два, добрался, наконец, до того места, где дерево разделяется на два сука. Тогда он уже смотрел на свое дело, как на оконченное. В самом деле, взлезши на высоту от 60 до 70 футов, можно считать, что главная трудность уже преодолена.

– В какую теперь сторону лезть, масса Вилль? – спросил он.

– По главному стволу, который с этой стороны – сказал Легран.

Негр тотчас же начал подниматься еще выше, не встречая, по-видимому, важных препятствий, до тех пор, пока, наконец, не исчез в листьях. Вдруг голос его раздался опять:

– Лезть ли еще выше, масса?

– Высоко ли ты? – спросил Легран.

– Поверх дерева мне видно небо. – Отвечал негр.

– Не занимайся небом, а лучше слушай внимательнее, что я тебе скажу. Смотри вниз и считай, сколько под тобой ветвей с этой стороны. Ну, сколько ветвей ты прошел?

– Одна, две, три, четыре, пять. Я прошел пять толстых ветвей с этой стороны, масса; я теперь на шестой.

– Ну, так взлезь еще одною выше.

Через несколько минут негр закричал, что он на седьмой.

– Хорошо, Юпитер – сказал Легран, который, казалось, был еще более взволнован. – Теперь надо подвинуться вперед по этой ветви сколько можно дальше. Если увидишь что-нибудь необыкновенное, так скажи мне.

Я уже нисколько не сомневался в помешательстве Леграна. Теперь нельзя было ошибиться: сумасшествие было очевидно, и я начал придумывать средство отвести моего друга домой. Пока я обдумывал, что мне делать, голос Юпитера раздался снова:

– Я боюсь лезть далеко по ветви: она почти вся сухая.

– Ты говоришь, Юпитер, что это сухая ветвь? – закричал Легран удушливым голосом.

– Да, масса, сухая, совсем сухая.

– Что ж делать, Боже мой? – спросил Легран с отчаянием.

– Что делать? – сказал я, обрадовавшись случаю, – возвратиться, как следует честным людям, и лечь спать. Послушайте, Легран, теперь уже поздно, а вы помните свое обещание.

– Юпитер! – закричал он, не обращая ни малейшего внимания на мои слова. – Юпитер, слышишь ли ты меня?

– Да, масса Вилль, очень хорошо слышу.

– Ну, так сделай на дерезе нарезку своим ножом и посмотри, совсем ли оно сгнило.

– Сгнило, масса – отвечал негр чрез несколько времени; – но не совсем сгнило. Один, я могу подвинуться…

– Как один? Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать: жук, жук очень тяжел. Ну-ка, кину его, ветка не переломится под одним негром.

– Негодяй! – закричал Легран, у которого, казалось, свалилась гора с плеч. – Как ты смеешь рассказывать мне подобные бредни? Если ты уронишь жука, я проломлю тебе голову. Слышишь?

– Да, масса. Не сердитесь же за это.

– Ну, так слушай же. Если ты подвинешься по этой ветви сколько можно далее и не уронишь жука, я подарю тебе серебряный доллар, когда ты сойдешь вниз.

– Двигаюсь, двигаюсь, масса Вилль – сказал тотчас же негр; – вот я почти уже на самом конце.

– На самом конце? – повторил Легран. – Ты говоришь, что ты на конце ветви?

– Сейчас, масса. О… о… ох!… Боже мой!… Что ж это там такое на суку?

– Ну что ж? – закричал Легран в восторге, – что там такое?

– Там только мертвая голова. Кто-то оставил здесь на дереве свою голову, и птицы расклевали все мясо.

– Мертвая голова, говоришь ты? Превосходно! А как она держится на суку?

– Постойте, масса я сейчас посмотрю. О! о! Удивительно странно! Большой гвоздь вколочен в голову и в сук.

– Отлично! Теперь, Юпитер, ты сделаешь точно то, что я тебе скажу. Хорошо ли тебе меня слышно?

– Да, масса.

– Ну, так слушай со вниманием. Отыщи левый глаз мертвой головы.

– Ох! Ах! вот странно. Я совсем не вижу левого глаза.

– Дурак! – Разве ты не умеешь отличить правой руки от левой?

– Конечно, умею: левая рука та, которою я рублю дрова.

– Ну, разумеется, потому что ты левша. Теперь, кажется, ты можешь найти левый глаз мертвой головы, или, по крайней мере, место, где был левый глаз. Нашел?

Несколько времени продолжалось молчание. Наконец, негр спросил:

– Левый глаз у мертвой головы с той же стороны, с которой у ней левая рука? Да у мертвой головы совсем нет рук. Все равно! Я сыскал левый глаз! Что теперь делать?

– Пропусти жука в отверстие левого глаза и спусти его во всю длину нитки; но не выпускай ее из рук.

– Сделано, масса Вилль. Нетрудно пропустить жука в дыру. Смотрите, вот он.

Юпитера не было видно во все продолжение разговора; но спущенный им жук блистал, как золото, от последних лучей заходящего солнца. Насекомое совершенно вышло из листьев, и если б его кинуть, то оно упало б к нашим ногам. Легран тотчас взял косу и скосил траву, сделав круг фута четыре в диаметре, прямо под жуком. Потом, приказал Юпитеру кинуть нитку и слезть с дерева.

Он воткнул в землю палку на самом том месте, где упал жук; потом, вынув из кармана тесьму, размеренную на футы; одним концом прикрепил ее к дереву, и, развернув ее до воткнутой палки, он продолжал развивать ее все по прямой линий, в направлении, уже определенном этими двумя точками, деревом и палкой, до тех пор, пока не прошел 50 футов. Конец этой линии был замечен новою палкою, вокруг которой, тоже фута на четыре в диаметре, был очерчен круг. Наконец, Легран взял лопатку и пригласил нас копать яму на этом самом пространстве.

Я никогда не имел охоты к подобному занятию, и, в настоящее время, с удовольствием бы отказался от него, потому что уже наступила ночь, и я был очень утомлен; но никаким образом нельзя было избавиться от этой трудной работы, а прямым отказом я боялся раздражить моего бедного друга. Если б я мог, по крайней мере, надеяться на содействие Юпитера, то попытался бы силою отвесть домой этого несчастного; но я хорошо знал старого негра, а потому не мог ожидать от него помощи против его господина. Я не сомневался более, что Леграном обладал суеверный предрассудок, общий многим жителям южной Америки, предрассудок насчет скрытых сокровищ, в котором еще более утвердило его открытие жука и уверение Юпитера, что он золотой. Ум, уже больной, легко мог уступить обстоятельствам подобного рода, тем более что они совпадали с его главною мыслью. Я вспомнил, что Легран сам говорил мне, указывая на жука: «Вот кто должен поправить мое состояние». Словом, я был смущен, однако ж решился делать все, что заставит необходимость, т. е. работать лопатой, как Легран и Юпитер, чтоб, наконец, убедить мечтателя собственными глазами его в ошибочности его предположений.

Фонари были зажжены, и мы принялись за работу с большим усердием, достойным более умного дела. Отблески света играли на нас и наших лопатах, освещая живописную группу; если б случай привел в это уединенное место какого-нибудь путешественника, то, думаю, наше занятие показалось бы ему подозрительным.

Два часа работали мы беспрерывно, почти не говоря ни слова. Но нас очень беспокоил лай собаки, которая, казалось, принимала живое участие в нашем деле. Наконец, она стала лаять так громко, что мы боялись, или, лучше сказать Легран боялся, чтоб этот лай не привлек какого-нибудь заблудившегося разбойника; что касается до меня, то я был бы рад всему, что только доставило бы мне средство отвести Леграна домой. Наконец, Юпитер решился усмирить нашего беспокойного товарища: он выскочил из ямы, завязал ему морду одною из своих помочей и с самодовольствием принялся за работу.

Проработав два часа, мы достигли глубины пяти футов, не встретив ни малейшего признака сокровища. Тогда наступил общий отдых, и я надеялся, что шутка уже кончилась. Однако Легран, по-видимому, смущенный, задумчиво обтер лице и снова принялся за работу. Яма имела уже в диаметре четыре фута; мы несколько расширили кругом и выкопали еще фута на два. Но тщетно; там ничего не было. Наш искатель клада, о котором я искренно сожалел, решился, наконец, с глубоким отчаянием, выражавшимся во всех чертах его лица, выйти из ямы, и начал медленно и с заметным неудовольствием надевать сюртук, который перед этим он откинул в сторону, чтоб свободнее было работать. Я воздержался от всяких замечаний. Юпитер, по знаку своего господина, начал собирать лопаты. Развязав собаку, мы, в глубоком молчании, пошли к острову.

Не прошли мы и десяти шагов, как вдруг Легран подошел прямо к Юпитеру и схватил его за воротник. Удивленный негр растворил, сколько было возможно, глаза и рот, и, уронив лопаты и фонари, упал на колени.

– Негодяй! – сказал Легран, сжав с досады зубы; – отвечай, говорят тебе! отвечай сейчас же: где у тебя левый глаз?

– Помилуйте, масса Вилль; разумеется, вот здесь левый глаз, – отвечал испуганный негр, прикладывая руку к правому глазу. – Он продолжал держать руку около глаза, как бы боясь, что господин его против этого именно глаза имеет враждебные намерения.

– Я так и думал! Я это знал! Ура! – кричал Легран, и, выпустив Юпитера, он начал делать разного рода прыжки и скачки, к немалому удивлению своего служителя, который, встав на ноги, обращал, не говоря ни слова, свои бессмысленные глаза от своего господина ко мне и от меня к своему господину.

– Юпитер! – сказал он, когда мы подошли к дереву. – Как прибита к суку мертвая голова: лицом вверх, или вниз?"

– Лицом вверх, масса; так что птицы свободно могли клевать глаза.

– Хорошо! Теперь скажи: через этот глаз или через этот ты опустил жука. – И он дотронулся сперва до одного, потом до другого глаза Юпитера.

– Через этот, масса, через левый, как вы мне велели. – Говоря это, негр продолжал указывать на свой правый глаз.

– Хорошо! Надо начать снова.

После этих слов, мой друг, (в сумасшествии которого я заметил теперь некоторый порядок), выдернул палку с того места, куда упал жук, и переставил ее на три дюйма на запад: потом он потянул тесьму от дерева к этой палке и далее на 50 футов; здесь он остановился, довольно далеко от ямы, которую мы вырыли. Около этого места мы обвели круг больше прежнего и начали копать.

Я ужасно устал; а между тем, не знаю отчего, уже не чувствовал прежнего отвращения к этой работе. Я принимал теперь живое участие в нашем странном предприятии и даже разделял несколько волнение моего друга. Итак, я усердно копал и даже несколько раз принимался искать предполагаемого клада, который был причиною помешательства моего приятеля. Мы работали уже часа полтора, как вдруг снова раздался лай собаки. Ее беспокойство усилилось. Юпитер хотел опять связать ей морду; но она сильно билась, и, прыгнув в яму, судорожно заскребла лапами. Через несколько секунд она отрыла кучу человеческих костей, составлявших два полные скелета, перемешанные с металлическими пуговицами и лоскутками сгнившей шерстяной материи. Два удара лопатой открыли в земле клинок большого исполинского кинжала; продолжая копать, мы нашли еще три или четыре золотые и серебряные монеты.

При этом Юпитер совершенно предался своей радости; но лице его господина сделалось мрачным и на нем выразилось опять отчаяние. Несмотря на то, он просил нас продолжать работу. Едва он сказал это, как я споткнулся и упал вперед: нога моя зацепилась за огромное железное кольцо, еще прикрытое землею.

Тогда мы принялись работать во всю мочь, и не помню, чтоб я когда-нибудь был в таком волнении. Наконец, мы отрыли продолговатый деревянный сундук, который (судя по тому, что он совершенно сохранился и был чрезвычайно тверд), верно, был подвергнут действию какого-нибудь химического состава. Этот сундук в длину имел три с половиною фута, в ширину три фута, а в глубину два с половиною; он был окован железными полосами, составлявшими вокруг род решетки. С каждой стороны около крышки были приделаны по три железных кольца, при помощи которых можно было поднять сундук вшестером. Мы насилу могли сдвинуть его с места, и увидели невозможность нести такую тяжелую массу. К счастью, крыша была только приперта двумя задвижками. Мы отодвинули их, дрожа от волнения. Минуту спустя, неисчислимые сокровища открылись нашим глазам. Свет фонарей, падавший с края ямы на открытый сундук, наполненный золотом и драгоценными каменьями, отражался блеском ослепительным.

Я не берусь описать различные чувства, волновавшие меня при этом зрелище, но скажу только, что удивление преобладало над другими. Волнение истощило Леграна; он едва мог выговорить несколько слов. Что ж касается до Юпитера, то его лицо покрылось, на несколько минут, смертною бледностью, и я от роду не видал у негра такого бледного лица. Он был поражен; но когда пришел в себя, то стал на колени и до локтей погрузил в золото свои голые руки; казалось, он вполне наслаждался этим фантастическим купаньем. Наконец он сказал про себя с глубоким вздохом:

– И все это от золотого жука! Прекрасный золотой жучок! Бедный золотой жучок! Как дурно я с ним обращался! И тебе не стыдно, негр? отвечай!

Наконец, я объяснил и господину, и слуге необходимость перенести сокровище. Было уже поздно; надобно было, не теряя времени, до рассвета перенести все в дом Леграна. Мы не знали, за что приняться и долго рассуждали, потому что наши мысли были в ужасном беспорядке. Наконец, мы решились вынуть из сундука две трети того, что в нем заключалось, и тогда только (и то не без труда) мы могли вытащить его из ямы. Вынутые вещи мы положили под хворост и оставили под присмотром собаки, которой Юпитер дал строгий наказ не трогаться с места до нашего возвращения и не лаять ни под каким предлогом. Тогда мы понесли сундук домой со всевозможною скоростью, и, наконец, пришли туда, ужасно усталые, в час утра. Так как мы были очень утомлены, то на первый раз ничего больше не могли сделать. Мы отдыхали до двух часов. В два часа поужинали; после того, пошли опять в горы с тремя добрыми мешками, которые, по счастью, нашлись у Леграна. Пришедши к дереву несколько раньше четырех часов, мы разделили почти поровну остатки богатства, и не зарыв выкопанных ям, опять пошли домой, где и сложили сокровище в то самое время, когда первые лучи солнца показались на востоке над верхушками дерев.

Наши силы совершенно истощились; но волнение лишало нас сна. После четырехчасовой беспокойной дремоты, мы встали, как бы условясь заранее, чтоб рассмотреть все хорошенько.

http://www.computerra.ru/106503/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 09 сентября 2014

В центре перспективных материалов Университета штата Мэриленд [создан](http://www.nature.com/nnano/journal/vaop/ncurrent/full/nnano.2014.182.html) первый детектор, регистрирующий широкий спектр ЭМИ при комнатной температуре. Терагерцовое излучение он регистрирует на восемь-девять порядков быстрее традиционных установок, зачастую требующих охлаждения до 3 – 4 K. Поэтому разработчики видят его основную область применения в создании терагерцовых сканеров нового поколения. Такие установки используются для медицинской диагностики, а также при досмотре людей и багажа.

В детекторе используется фототермоэлектрический эффект, возникающий в графене. У графена максимальная подвижность носителей заряда среди всех известных материалов. Описывая движение электронов, соавтор исследования профессор Деннис Дрю (Dennis Drew) поясняет, что в графене «они остаются «горячими», в то время как атомная решётка остаётся «холодной»».

Перемещаясь между узлами атомной решётки графена электроны достигают одного из двух металлических электродов. Под воздействием внешнего ЭМИ на один из них они попадают чаще, чем на другой. Именно эта асимметрия распределения и создаёт электрический сигнал, соответствующий уровню зарегистрированного терагерцового излучения. Используя графеновый детектор можно определить количество отражённого излучения и оцифровать результат, превратив его в изображение структуры сканируемого объекта.


Прототип графенового детектора (изображение: Thomas Murphy).

Работа по созданию детектора ЭМИ на базе графена выполнялась в сотрудничестве с исследователями из Университета Монаша (Австралия) и Научно-исследовательской лаборатории ВМФ США. Интерес последней организации вполне понятен. В отличие от рентгеновского, терагерцовое излучение относится к неионизирующему. Это позволяет применять его повсеместно без риска оказать негативное воздействие на чувствительное оборудование и здоровье людей.

На спектре ЭМИ терагерцовое излучение располагается между ИК и СВЧ областью. Оно
легко проникает сквозь одежду и кожу человека, но отражается от плотных объектов (металл, костная ткань) и поглощается жидкостями. Благодаря этому врач может легко определить повреждения надкостницы, оценить состояние сосудов и мышц без лишнего облучения пациентов. Вместо рентгеновского аппарата часто можно использовать терагерцовые томографы, чем и пользуются в современной (военной) медицине.

Т-лучи применяются и в других областях: они помогают археологам проводить неразрушающие исследования ветхих артефактов, искусствоведам – определять подлинность картин и находить скрытые под слоем краски надписи, дефектоскопистам – проводить анализ образцов и выявлять мельчайшие аномалии структуры материала. С их же помощью сотрудники службы безопасности выявляют спрятанное под одеждой оружие и спиртные напитки у пассажиров и посетителей.

Последние два направления представляют большой интерес для ВМФ. Проблема в том, что существующие сканеры для слишком дороги и громоздки. Более того, как [показало](http://arstechnica.com/tech-policy/2014/08/got-weapons-nude-body-scanners-easily-defeated/) недавнее исследование, их довольно просто обмануть.


Слева: пистолет калибра 9×17 мм примотан липкой лентой над коленом. Справа: тот же пистолет пришит к штанине. В обоих случаях он не отображается на Т-сканере.(изображение: radsec.org).

По [результатам](http://www.wired.com/2012/03/bodyscanner-video/) независимых тестов стало очевидно, что у существующих версий сканеров есть проблемы с интерпретацией сигнала. При том, что сам детектор корректно фиксирует различный уровень отражения Т-лучей, программа огрубляет картинку и показывает скрытые за слоем пластика металлические предметы как часть тела человека. Это происходит в том числе потому, что в своё время правозащитники настояли на модификации софта таким образом, чтобы с его помощью нельзя было получить узнаваемые изображения людей в обнажённом виде.


Слева направо: фотография девушки, её изображение в терагерцовом спектре и оно же после инвертирования цветов с минимальной обработкой (изображение: freedom-school.com).

Поэтому Управление транспортной безопасности США недавно демонтировало уязвимые сканеры производства Rapiscan и L-3 Communications, отправив их изготовителю на доработку. Однако старые версии сканеров до сих пор используются в других государственных учреждениях и частных охранных агентствах, создавая иллюзию досмотра.

Новые сканеры на базе графеновых детекторов можно сделать в разы компактнее, быстрее и чувствительнее. По словам соавтора исследования Майкла Фюрера (Michael Fuhrer), их можно даже использовать в очках и шлемах дополненной реальности, или вместо приборов ночного видения. Другим перспективным направлением станут исследования химических реакций, где с помощью Т-лучей смогут регистрировать быстрые движения молекул и образование существующих доли секунды промежуточных соединений.

Сундук был полон, и мы целый день и часть следующей ночи провели в осмотре клада. Все было в нем положено в совершенном беспорядке. Разобрав вещи, мы нашли себя еще богаче, чем предполагали. У нас было 450 000 долларов (около 600 000 рублей серебром), по самой точной оценке. Не было ни одной монеты серебряной; все золото: золотые старинные монеты различного происхождения: французские, испанские, немецкие, несколько английских гиней, и небольшое число жетонов, каких мы никогда не видывали. Было также несколько больших медалей, очень тяжелых и до того стертых, что мы не могли разобрать надписей. Американских монет не было. Было 110 больших алмазов, и некоторые замечательной величины; 18 рубинов с необыкновенным блеском; 310 превосходных изумрудов; 21 сапфир и один опал. Все эти камни были вынуты из оправы и брошены потом в сундук; оправа же была разломана или сплющена ударами молотка, как бы для того, чтоб ее нельзя было узнать. Кроме драгоценных камней, было много золотых вещей: около 200 перстней и серег очень тяжелых; 30 богатых цепей; 83 больших распятий; две люстры высокой цены; огромная чаша; две резные рукояти шпаги превосходной работы, и много других вещей, которых я теперь не припомню. Все они весили гораздо более 350 фунтов. Здесь я не считаю 197 золотых часов, из которых трое стоили, по крайней мере, по 500 долларов (около 665 рублей серебром). Большею частью это было старинные часы, вовсе негодные к употреблению (потому что они были испорчены долгим пребыванием в сыром месте); но их золотые доски, осыпанные драгоценными камнями, имели большую ценность. Мы сначала оценили все, что находилось в сундуке, в полтора миллиона долларов (около 2 000 000 рублей серебром); но после увидели, что все это стоило гораздо более.

Когда мы кончили осмотр, и волнение, произведенное в нас таким необыкновенным случаем, поутихло, то Легран, видевший мое нетерпеливое желание разгадать эту удивительную загадку, передал мне подробно все обстоятельства.

– Вы помните, – сказал он мне, – тот вечер, когда я нарисовал жука. Вы не забыли также, как я имел глупость оскорбиться вашим замечанием, что мой рисунок похож на мертвую голову. Сначала я думал, что вы шутите; но, вспомнив про пятна особенной формы, бывшие на спине насекомого, я согласился, что ваше замечание отчасти справедливо. Но вы стояли на своем, и я обиделся вашим дурным мнением о моем искусстве в рисовании, потому что считал себя довольно хорошим живописцем. Когда вы отдали мне листок пергамента, на котором я нарисовал жука, я был готов смять его и кинуть в огонь.

– Листок бумаги, хотите вы сказать? – заметил я.

– Нет, он был похож на бумагу, и сначала я тоже думал, что это бумага; но когда стал рисовать, то увидел, что это очень тонкий пергамент. Притом, как вы, может быть, помните, он был очень запачкан. В ту самую минуту, как я хотел смять его, нечаянно взглянул на рисунок, который вы рассматривали, и вы можете судить о моем удивлении, когда я, в самом деле, увидел очертание мертвой головы на том самом, казалось мне, месте, где нарисовал жука. Это удивление было так сильно, что, в первую минуту, я не мог собраться с мыслями. Я взял свечу, и, севши на другом конце комнаты, стал рассматривать пергамент с большим вниманием. Только тогда, обвернув пергамент, я нашел, на другой стороне, свой рисунок. Я чрезвычайно удивился сходству этих двух рисунков и по величине, и по форме. Странность этого случая, признаюсь, снова перемешала мои мысли: это – довольно обыкновенное следствие сходства подобного рода. Ум хочет найти связь, перейти от следствия к причине и, достигая этого, мгновенно поражается. Но когда я опомнился, мне пришла в голову новая мысль, и удивление мое увеличивалось. Я вспомнил, что на пергаменте не было ничего, когда я рисовал жука. Я совершенно уверился в этом, потому что припомнил, как я переворачивал пергамент на обе стороны, чтоб найти чистое место. Если б мертвая голова была на нем уже тогда, то я непременно бы заметил ее. Здесь скрывалась тайна, которой я не мог разгадать. Я тотчас же встал, и, спрятав пергамент, отложил все догадки до тех пор, пока останусь один.

Когда вы ушли, а Юпитер крепко заснул, я снова принялся за это; но уже с большим порядком. Сначала я отдал себе отчет в том, каким образом этот пергамент попал в мои руки. Мы нашли жука на берегу твердой земли, с милю от острова. Когда я его взял, он так больно укусил меня, что я принужден был его выпустить. Юпитер, решась, в свою очередь, схватить насекомое, которое отлетело к нему, искал бумаги или чего-нибудь подобного, чтоб взять его. Ему также как и мне, попался на глаза этот обрывок пергамента, который я принял за бумагу; он вполовину был засыпан песком. Недалеко оттуда я заметил остатки чего-то вроде лодки. Они показывали чрезвычайную древность, потому что по форме их почти нельзя было узнать.

Юпитер поднял пергамент и, завернув в него жука, подал мне. Возвращаясь домой, мы встретили поручика Ж… Я показал ему насекомое; он просил у меня позволения взять его в крепость. Едва я успел согласиться, как он уже положил его в карман своего жилета, без пергамента, в который он был завернут и который я держал в руке, когда Ж… рассматривал жука. Вероятно, я без сознания положил пергамент в карман.

Вы помните, что когда я сел к этому столу, чтоб нарисовать жука, я не нашел бумаги там, где она обыкновенно лежит у меня. Я искал в ящике, – и там не было. Тогда я стал шарить в карманах, надеясь найти какое-нибудь старое письмо, и вынул пергамент. Я потому обращаю внимание ваше на эти подробности, что, обдумав все, я был чрезвычайно поражен таким стечением обстоятельств.

Вы, может быть, опять будете смотреть на меня, как на мечтателя; но дело в том, что я нашел некоторую связь между этими обстоятельствами. Я соединил два звена огромной цепи: лодку на берегу и около этой лодки кусок пергамента, – а не бумаги; на пергаменте была нарисована мертвая голова. Вы, разумеется, спросите меня: что я нашел тут общего? Я отвечу вам, что мертвая голова есть известный знак морских разбойников: во всех битвах, они выставляют флаг с мертвою головою.

Я сейчас заметил вам, что мертвая голова была нарисована на пергаменте, а не на бумаге. На пергаменте редко пишут о неважных делах. Кроме того, он не так удобен, как бумага, для рисования и беглого письма. Это замечание привело меня к догадке, что мертвая голова должна иметь тайный смысл. Я рассмотрел также форму пергамента. Один угол был оторван; но видно, что прежде форма его была продолговатая. На этом листке, должно быть, было написано что-нибудь важное, тщательно сохраняемое.

– Но, – прервал я его снова, вы сказали, что мертвой головы не было, когда вы рисовали жука. Какое же отношение она могла иметь к лодке, когда она, по вашем собственным словам, была нарисована (Бог знает, как и кем) после вашего рисунка?

– В этом-то и состоит вся тайна. Впрочем, разрешить этот вопрос было, сравнительно, легче. Вот как рассуждал я: когда я рисовал жука, мертвой головы не было видно на пергаменте. Кончив рисунок, я отдал его вам, и не терял вас из виду во все время, пока вы его держали. Мертвую голову нарисовали не вы, а кроме вас, никого не было, кто бы мог нарисовать ее. Стало быть, она никем не была нарисована, а, между тем она была на пергаменте.

Я старался вспомнить все малейшие обстоятельства, случившиеся при появлении мертвой головы на пергаменте. В этот вечер было очень холодно, и в камине был разведен большой огонь. Я согрелся и сидел у стола; но вы подвинули свой стул к камину. В то время как я подал вам рисунок и вы хотели рассмотреть его, вошла моя собака и прыгнула на вас. Вы ласкали ее левою рукой, тогда как правая, в которой вы держали пергамент, упала к вам на колени и, следовательно, очень близко к огню; я думал даже, что пергамент загорится, и хотел сказать вам это; но не успел, потому что вы в ту же минуту подняли руку и стали рассматривать рисунок. Сообразив все эти обстоятельства, я не сомневался, что мертвая голова появилась на пергаменте вследствие жара. Вы знаете, что теперь известны и всегда были известны химические способы писать на бумаге или на пергаменте так, что не видать букв до тех пор, пока они не будут подвергнуты действию жара. Так кобальтовая окись, сперва растворенная в селитряной кислоте, с прибавкою поташной щелочной соли, потом, распущенная в воде, дает жидкость пурпурового цвета, который становится невидим, когда остынет и снова появляется, когда подогреется.

Тогда я стал рассматривать мертвую голову с особенным вниманием. Та часть, которая ближе к краю, была гораздо явственнее остальной. Очевидно, действие жара было неровное. Я тотчас развел огонь и каждую часть пергамента подверг действию сильного жара. Сначала только определеннее обозначились слабые черты мертвой головы. Однако, продолжая опыт, я увидел на угле пергамента, диагонально противоположном тому углу, где была мертвая голова, какую-то фигуру, которую я сперва принял за изображение козы, но, рассмотрев ближе, увидел, что это козленок.

– А! а! – сказал я, смеясь; – конечно, я не имею права насмехаться над вами, потому что полтора миллиона долларов не могут служить предметом насмешек; но, вероятно, вы не присоедините еще третьего звена к своей цепи: вы не скажете, что существует какое-нибудь отношение между вашими морскими разбойниками и козой.

– Но ведь я вам уже сказал, что это была не коза.

– Коза или козленок, – разница не велика.

– Разница не велика, но все-таки есть разница. Вы, может быть, слыхали про капитана Кидда[4]. Мне сейчас же пришло в голову, что изображение этого животного есть его иероглифическая подпись. Я говорю – подпись, потому что место, которое она занимала на пергаменте, оправдывало эту мысль. Что же касается до мертвой головы в противоположном углу, то она, вероятно, заменяла печать. Что меня запутывало, так это отсутствие главной части – слов.

– Вы, конечно, ожидали найти письмо между печатью и подписью.

– Письмо или что-нибудь подобное. Дело в том, что во мне было предчувствие какого-то необыкновенного счастья. Почему? – это трудно сказать. Может быть, тут было более желания, чем надежды. Глупое замечание Юпитера, что жук весь золотой, поразило мое воображение. И, кроме того, было что-то необыкновенное во всем стечении обстоятельств. Заметьте, – все это случилось именно в тот день года, когда было так холодно, что надо было развести огонь; заметьте, что без этого огня или даже без случайного появления собаки в то время, как вы были около огня с пергаментом в руке, я никогда бы и не подозревал о существовании мертвой головы и, следовательно, никогда бы не отыскал сокровища.

– Продолжайте, – сказал я ему вы удивительно как возбудили мое любопытство.

– Вам, вероятно, известно какое-нибудь предание, которых множество ходит в народе, о сокровище, зарытом где-то на берегу Атлантического океана Киддом и его сообщниками. Эти искаженные рассказы должны были иметь какое-нибудь основание; но сокровище еще никем не было открыто. Если б Кидд спрятал его на время и потом взял опять, то эти рассказы не дошли бы до нас; по крайней мере, не дошли бы в настоящем их виде: заметьте, что все рассказы относятся к искателям клада, а не к нашедшим его. Если б Кидд взял свои деньги, то дело тем бы и кончилось, и не было бы больше рассказов. Мне показалось вероятным, что какое-нибудь обстоятельство, – например потеря указаний на место, где скрыто было сокровище, – не допустило Кидда найти его. Это обстоятельство было, вероятно, известно и его сообщникам, которые, полагаясь на случай, делали безуспешные розыски и дали повод к тем рассказам, которые теперь так распространились. В самом деле, слышали ли вы когда-нибудь, что на берегу найдено какое-нибудь сокровище?

– Никогда.

– Между тем, достоверно известно, что Кидд собрал огромные богатства. Я предполагал, что эти богатства сохранялись в земле; и может быть, вы удивитесь, когда я скажу, что я надеялся, даже был уверен, что пергамент указывает на место, где спрятано сокровище.

– Что ж вы, потом, сделали?

– Я опять поднес пергамент к огню, увеличив жар; но ничего не показалось. Я подумал тогда, что, может быть, грязь, покрывающая его, препятствует успеху моего опыта. Я бережно вымыл пергамент, облив его теплою водою; после того, положил его на жестяную сковородку, мертвой головой вниз, а эту сковородку поставил на жаровню с горячими угольями. Через несколько минут, когда жесть раскалилась, я снял пергамент и, к невыразимой радости, увидел, в некоторых местах, что-то написанное, как будто ряд цифр. Я положил пергамент на сковородку и оставил еще на минуту. Когда я его снял во второй раз, он был в таком состоянии, в каком вы его сейчас увидите.

Легран поднес пергамент к огню и подал его мне. На нем, между мертвою головою и козленком, были грубо написаны, чем-то похожим на красные чернила, следующие знаки:
53‡‡†305))6*;4826)4‡.)4‡);806*;48†8!60))85;1‡(;:‡*8†83(88)5*†;46(;88*96*?;8)*‡(;485);5*†2:*‡(;4956*2(5*-4)8!8*;4069285);)6†8)4‡‡;1(‡9;48081;8:8‡ 1;48†85;4)485†528806*81(‡9;48;(88;4 (‡?34;48)4‡;161;:188;‡?;

– Но, сказал я, возвращая пергамент, – я недалеко подвинулся в моих догадках. Если б все сокровища Гольконды были назначены в награду за разрешение этой задачи, то я и тут бы должен был отказаться.

– А между тем, – заметил Легран, – разрешение не так трудно, как можно полагать с первого взгляда. Тотчас видно, что эти знаки имеют какой-нибудь смысл; но судя по тому, что известно об образовании Кидда, никак нельзя думать, чтобы он был способен к очень сложному таинственному письму. Поэтому для меня казалось очень простым то, что безграмотный моряк считал неразрешимым без помощи ключа.

– И вы разобрали это маранье?

– Очень легко. Прежде всего, надо было узнать, на каком языке оно написано. В другом случае, надо было бы перепробовать несколько языков, всегда держась теории вероятностей; но здесь подпись решила этот вопрос: другое значение слова «Кидд», кроме фамилии, существует только в английском языке. Если б этого знака (козленка) не было, то я бы начал с испанского и французского языков, потому что эти языки преимущественно были в употреблении у морских разбойников на морях Испанской Америки; – если б были особенные промежутки между знаками, то я заметил бы слова из одной буквы, и легко бы нашел их значение (напр. a – член неопределенный; I-я). Но промежутков не было, и я должен был прямо начать с составления таблицы; т. е. я сосчитал, сколько раз повторяется каждый знак, и составил следующую таблицу:

8 повторяется 33 раза.

; " 26 "
4 " 19 "
‡ и) " 16 "
* " 13 "
5 " 12 "
6 " 11 "
† и 1 " 8 "
0 " 6 "
9 и 2 " 5 "
: и 3 " 4 "
? " 3 "
! " 2 "
– и. " 1 "


Чаще всех встречается в английском языке буква e. Прочие следуют в таком порядке:

a, o, i, d, h, n, r, s, t, u, y, c, f, g, l, m, w, b, k, p, q, x, z.

На этом можно уже основаться. Употребление таблицы, мною составленной, понятно. Так как цифра 8 встречается чаще, то ее можно принять за букву e. Это предположение подтверждается еще и тем, что е в Английском языке часто удвояется (напр. meet, fleet и пр.), и такое ее удвоение встречается, в самом деле, несколько раз на пергаменте. Далее, изо всех слов в английском языке чаще других встречается член the[5]. Надо рассмотреть, нет ли повторений трех знаков в одном и том же порядке, так чтоб третий знак был 8; тогда вероятно, что эти три знака будут the. Здесь семь соединений подобного рода, которые состоят из знаков; 48; следовательно: знак; означает t, 4 – h, 8-е. Теперь можно уже узнать начало и конец некоторых других слов. Возьмем, например, в последней строчке знаки;(88; 4, которые следуют за членом the. Здесь нам уже известны пять знаков. Если заменим их буквами, пропустив неизвестный знак, то получим

t eeth


Заменяя неизвестный знак разными буквами, мы увидим, что нельзя составить слова, которое бы кончалось на th. Поэтому th принадлежит к другому слову; у нас остается.

t ee


Вставляя разные буквы, мы можем составить одно только слово tree (дерево). Перед ним член the. Пишем эти слова, а за ними следующие знаки:

the tree;4(±?34 the

Или, заменяя известные знаки буквами, а неизвестные – точками:

the tree thr…h the


Очевидно, что здесь слово trough (через, сквозь). Мы нашли еще три буквы o, u и g. Таким образом, легко было найти остальные буквы. – Я прочту теперь, что было написано на пергаменте:

Хорошее стекло в епископском замке на дьявольском стуле 41 градус 13 минут северо-восток главный ствол седьмая ветка на восток опустить из левого глаза мертвой головы веревка от дерева чрез точку 50 футов дальше[6].“

– Но, – сказал я, – загадка почти так же темна, как и прежде. Что значит вся эта чепуха: дьявольский стул, мертвая голова, епископский замок?

– Я согласен, – отвечал Легран, – что, при поверхностном взгляде, оно кажется еще довольно таинственным. Первою моею заботою было разделить слова так, как они были разделены в мысли писавшего.

– Т. е. поставить знаки препинания?

– Да, нечто в этом роде.

– Мне хотелось бы знать, как вы это сделали?

– Фраза написана без знаков препинания для того, чтоб ее труднее было прочесть. Вероятно, что человек, не привыкший много писать, при этом вдается в крайность: там, где надо бы поставить знак препинания он, напротив, нарочно напишет еще связнее. На этом основании, я разделил фразу следующим образом:

«Хорошее стекло в епископском замке на дьявольском стуле, – 41 градус 13 минут – северо-северо-восток – главный ствол седьмая ветка на восток – опустить из левого глаза мертвой головы – веревка от дерева через точку 50 футов дальше.»

– Очень хорошо сказал я; – но ваши разделения ничего не объяснили мне.

– Я тоже не понимал ничего несколько дней. В это время, я справлялся по соседству, о существовании какого-нибудь здания, называемого епископским замком (Bishop’s hostel). Первые разыскания мои были безуспешны, и я хотел было уже предпринять их в большем размере, как вдруг мне пришло в голову, не имеет ли какого отношения Bishop’s hostel к древнею фамилией Bessop, которая, в незапамятные времена, владела старинным домом в 4 милях на север от острова. Я отправился туда, и стал расспрашивать самых старых негров. Наконец, какая-то старуха сказала мне, что она слышала о месте, называемом замком Бессопов (Bessop’casle), и что она может даже проводить меня туда. Впрочем, она сказала, что это не замок, а просто огромная скала.

Прельщенная обещанием щедрой награды, старуха согласилась служить мне проводником, и мы нашли, хотя и не без труда, таинственное место. Замок Бессопов состоял из неправильной кучи больших камней, из которых особенно один был замечателен по своей величине, отдельному положению и искусственной форме. Я взлез на его верхушку и находился в затруднительном положении, не зная, что потом начать.

Пока я думал, я увидел род узкого карниза на восточной стороне скалы, на три фута ниже меня. Этот карниз, выставлявшийся на 18 дюймов, был не шире одного фута; но род углубления, сделанного в скале прямо над ним, давало ему вид старинного стула. Я не сомневался в том, что это и есть «дьявольский стул», и мне казалось, что я уже разрешил загадку.

Я знал, что «хорошее стекло» означает зрительную трубу: моряки редко употребляют эти слова в другом значении. Я понял, что надо употребить зрительную трубу и притом дать ей известное направление, потому что слова «41 градус 13 минут» и «северо-северо-восток» не могли иметь другого смысла. С воображением, взволнованным этими открытиями, пошел я домой за трубою и, потом, воротился на скалу.

Я спустился с вершины на карниз и увидел, что сидеть можно только в известном положении; это подтвердило мое предчувствие. Тогда я взял трубу и направил ее на северо-восток при помощи карманного компаса; потом, установил приблизительно под углом 41 градуса и начал подымать и опускать конец трубы до тех пор, пока мое внимание не было привлечено круглым отверстием в листьях большого дерева. В центре этого отверстия я заметил что-то белое; вглядясь пристальнее, я увидел, что это – мертвая голова.

С этого времени, я считал задачу уже решенною, потому что указания – «главный ствол», «седьмая ветка к востоку» – могли относиться только к положению мертвой головы; а слова «опустить из левого глаза мертвой головы» заключали указание, как искать зарытое сокровище.

– Все это, сказал я, кажется мне совершенно просто и ясно, и в то же время очень остроумно. Но что сделали вы, возвратясь из епископского замка?

– Заметив положение дерева, я воротился домой. Но как только я сошел с «дьявольского стула», круглое отверстие исчезло; я напрасно смотрел во все стороны: невозможно было отыскать его. Только с узкого карниза скалы видно это отверстие, и вот, по моему мнению, самая остроумнейшая выдумка в этом таинственном деле.

В епископский замок ходил вместе со мною Юпитер, который, с некоторого времени, заметил, вероятно, мою задумчивость и не оставлял меня одного. Но на другой день поутру, я встал рано и, избавясь, таким образом, от его надзора, пошел в горы отыскивать дерево. После многих усилий, я, наконец, нашел его. Что же касается до развязки, то она также хорошо известна вам, как и мне.

– Но объясните мне свой восторженный голос и торжественный вид, с которым шли вы, размахивая жуком. Я думал, что вы сошли с ума. И потом, зачем вы хотели непременно бросить жука, а не простой камень?

– Говоря откровенно, я несколько оскорбился вашими подозрениями на счет моего здоровья, и решился наказать вас невинным обманом. Вот для чего я размахивал жуком и для чего велел кинуть его с дерева. Ваше замечание об его весе подало, мне, впрочем, эту мысль.

– Теперь понимаю; одно только не понятно мне.

– Что?

– Два скелета, которые мы нашли в яме.

– Об них я знаю столько же, сколько и вы. Я вижу одно только объяснение, которое заставляет предполагать здесь ужасное злодейство. Очевидно, Кидд, – если только он зарыл это сокровище, в чем я не сомневаюсь, – очевидно, говорю я, Кидд должен был иметь товарищей при зарытии своего богатства. Но зарывши, он хотел избавиться от людей, знавших его тайну. Может быть, для этого довольно было двух ударов лопаты, в то время как его товарищи были еще в яме; может быть, надо было больше. Кто может сказать это? – никто.
Комментарии

Название в оригинале: The Gold-Bug, 1843.

Публикация: Журнал для чтения воспитанникам Военно-Учебных Заведений. 1848. Том LXXIV. № 295. С.231-257. № 296 С.346-371. Санкт-Петербург. В типографии Военно-Учебных Заведений.

Переводчик неизвестен.


[1] - Это первый известный перевод произведения По на русский язык. Впервые опубликован в 1847 году в «Новой библиотеке для воспитания» П. Редькина, кн. 1, С. 154-220. Текст приведен по перепечатке 1848 года в «Журнале для чтения воспитанникам военно-учебных заведений». (Прим. ред.)

[2] - Иоанн Сваммердам (род. в 1637, ум. в 1680 г.) великий голландский анатом, естествоиспытатель, преимущественно же энтомолог, т. е. знаток насекомых. (Прим. изд.)

[3] - Особый вид американского орешника. (Прим. изд.)

[4] - Kidd по-английски значит козленок. (Прим. изд.)

[5] - Соответствующий французскому члену le, la, les. (Прим. изд.)

[6] - Вот английские слова: „А good glass in the Bishop’s hostel in the devil’s seat forty’one degrees and thirteen minutes northeast and by north main branch seventh limb east side shoot from the left eye of the death’s head a bee line from the tree through the shot fiifty feet out. (Прим. изд.)

http://www.computerra.ru/106515/

[IT-рынок](http://www.computerra.ru/it-market/)

автор: [Михаил Ваннах](/author/mvannakh/) 10 сентября 2014

Латынь в Третьем Риме нынче не в чести. Переход народного образования на подушное финансирование приводит к изъятию (точнее к переводу на платно-факультативную основу с последующим неминуемым исчезновением) ее из программ тех немногих школ, куда язык Цицерона и Вергилия ввели в постсоветское время. Но вот слово «санкции» – происходящее от квиритского sanctio, закона с указанием кар за нарушение оного – узнала каждая, ничего отродясь никому плохого не делавшая бабушка, для которой привычный охлажденный курчонок подорожал за пару недель с 82 до 107 рублей…

И санкции против России продолжают нарастать. В понедельник Европейский Союз (несмотря на сопротивление ряда стран, скажем Финляндии, за много веков усвоившей, что с Россией выгоднее торговать, чем ссориться…) [согласовал](http://www.haaretz.com/news/world/1.614716) очередной пакет санкций против нашей страны. Давайте же посмотрим, чем это может обернуться и для экономики страны в целом, и для ее высокотехнологического сектора, особенно для отрасли информационных технологий, о судьбе которого «Компьютерра» писала пару десятилетий…

Ну, прежде всего не будем обманывать себя, что эти санкции может быть еще и не будут введены в действие, ибо на Юго-Востоке Украины настало перемирие и, как говорит президент Порошенко, сепаратисты вернули Киеву 1200 лоялистских военнопленных. Все это не имеет ни малейшего значения… Безусловно, все здравомыслящие люди всеми силами надеялись достичь прекращения огня – без этого Донбасс может «войти в зиму» (как говорят коммунальщики) с разрушенной инфраструктурой, и зимы этой очень многие там могли бы и не пережить.

Но война идет по своим законам. Если этот демон выпущен, он уже живет собственной жизнью, не зависящей от витийствований политиков любого уровня. Перемирие вряд ли окажется прочным и длительным. Ну, скажем, Мариуполь блокирован войсками сепаратистов. А в Украине кончаются запасы угля для ТЭЦ – его закупают в ЮАР. А оборудование для работы с углем есть именно в мариупольском порту. Оборудовать другие – и деньги нужны, и сроки поджимают…

Ну а донбасские сепаратисты, которых лишили увлекательного занятия «рядить Победу,/Словно девушку, в жемчуга,/Проходя по дымному следу/Отступающего врага.», также вряд ли будут довольны – и контролируемая им территория заметно меньше, чем была в начале событий, в результате которых, говоря словами того же гвардейского улана Гумилева «Та страна, что могла быть раем,/Стала логовищем огня…».

А есть еще «грамматика боя, язык батарей», отображение законов общевойскового боя на топографию, необходимость удержать или занять ценные в тактическом отношении населенные пункты и элементы рельефа. Вот Нобелевский лауреат Иван Бунин, единственный из русских литераторов, кто в ХХ веке достиг равных высот и в поэзии и в прозе – еще в 1907 году он написал «Присела на могильнике Савуре/Старуха Смерть, глядит на людный шлях…», будто предвидя тамошние, рельефом обусловленные, бои и Великой Отечественной, и нынешней Украинской Гражданской… Но желание «подвигать» фронт, деблокировать свои или додавить чужиеокруженные части, присуще любому полевому командиру…

Так что гадать, как и кем именно будет нарушено перемирие тщетно – как, скажем, даже всеведущий демон Максвелла даже в макромире не может предсказать, на какие осколки разлетится брошенное на пол зеркало. Но в практических расчетах – и бытовых, и профессиональных – разумнее исходить из того, что оно недолговечно, ибо не удовлетворяет условиям теоремы Эрроу («[Теорема Эрроу против политической корректности](http://old.computerra.ru/offline/2002/473/22508/)»). А, следовательно, скорее всего будет нарушено и очередная порция санкций будет введена в строй. (Это соответствует принятой в инженерной практике расчета на Worst Case, «худший случай», самое неблагоприятное сочетание размеров внутри полей допусков…)

Впрочем, и политики практики, вроде пресс-секретаря канцлера ФРГ Штефана Зайберта [нет сомнений](http://www.dw.de/%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D1%8B%D0%B5-%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%BA%D1%86%D0%B8%D0%B8-%D0%B5%D1%81-%D0%B2-%D0%BE%D1%82%D0%BD%D0%BE%D1%88%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B8-%D1%80%D0%BE%D1%81%D1%81%D0%B8%D0%B8-%D0%BD%D0%B5%D0%B8%D0%B7%D0%B1%D0%B5%D0%B6%D0%BD%D1%258) в том, что санкции против России будут введены. Так что очень своевременно посмотреть на их перечень. Ну, ограничения во въезде в ЕС ряда российских деятелей политики и экономики, пропустим. Тот, кто как минимум по долгу службы, обязан быть патриотом, может и пережить непопадание в любимую виллу. И деньги может хранить в «государственном» банке. И лечиться в районной больнице. (Ну, последнее, в ряде случаев окажется летальным – но, сказано же, «Dulce et decorum est pro patria mori»; тут мы имеем в виду, конечно же, оригинал Горация, а не англосаксонского варвара Уилфреда Оуэна…)

А вот санкции посущественнее. Направлены они против углеводородного сектора нашей страны. От них должны пострадать «Газпром», «Роснефть» и «Транснефть». А вот это уже ударит в виде недополученных налогов по бюджету страны – из которого формируются и зарплаты бюджетников, и пополняется, кстати, и Пенсионный Фонд – что для тех наших читателей, кто связан с розничной торговлей и оказанием услуг физическим лицам может обернуться падением объемов продаж. Ну а кроме того у нефтяников и газовиков станет меньше денег для оплаты смежников.


Правда, Европа также зависит от российских углеводородов…

А из смежников этих довольно многие с информационными технологиями. Это и аппаратные и программные средства для геофизической разведки. И – компьютеризированные системы контроля бурения и управления добычей и транспортировкой нефти и газа (то, что называлось раньше АСУ ТП). И даже станки с числовым программным управлением и системы автоматизированного проектирования на местном заводе, изготавливающем для углеводородной отрасли запорную аппаратуру – это тоже ИТ-отрасль. И все это будет страдать от сокращения платежеспособного спроса у газовиков-нефтянников.

Но это то, о чем говорят широко. А есть и то, что кроется за лаконичными словами европейских пресс-релизов ([UPDATE 2-EU slaps new sanctions on Russia, may suspend them if ceasefire holds](http://www.reuters.com/article/2014/09/05/ukraine-crisis-eu-sanctions-idUSL5N0R62RJ20140905)). «Countries agreed to tighten an export ban on «dual-use goods» -- articles that can have both a military as well as a civilian purpose» – то есть, [европейские] договорились придушить экспорт в Россию «товаров двойного назначения», изделий в равной степени пригодных для военного и гражданского применений.

И вот это-то самое интересное и самое масштабное из всего набора санкций. То, что неизбежно затронет всю отечественную отрасль информационных технологий, работающую на корпоративных заказчиков. По той причине, что практически любая современная гражданская технология может превосходно быть использована и в военных целях. Ну, чтобы не сболтнуть лишнего – чего в складывающейся ситуации делать явно не стоит – ограничимся аналогиями изрядной исторической давности, но все еще актуальными.

Казалось бы, что есть более мирное, нежели системы управления копоративного уровня. Те, которые позволяют оптимально организовывать строительство сети коровников или автозавода с дочерними станциями сервиса… Но для чего была выдумана старая добрая система PERT – Program (Project) Evaluation and Review Technique, общеизвестный способ анализа задач, необходимых для выполнения того или иного проекта? А для сугубо военной задачи – разработке ракет Polaris, срочно понадобившихся Пентагону после запуска первого Спутника.

И современные методы и средства могут использоваться в аналогичных целях, значит стоит ждать ограничений на их поставки и учитывать их в своих планах. И покупателям, и поставщикам, и специалистам… И то же самое, скорее всего, коснется многокоординатных станков с ЧПУ. И – высокоскоростных станков прецизионного алмазного точения. И – всего оборудования для электронной промышленности. Даже с поставками элементарных радиально-ковочных машин могут быть проблемы, ибо они пригодны не только для изготовления заготовок валов, но и производства стволов…

И масштабы предстоящих событий явно недооцениваются. Каждому деловому человеку в России нужно понимать, что он может столкнуться с перебоями поставок любого технологического оборудования, которое может иметь хоть какое-то военное применение. А в эти рамки может попасть практически все! Все производимое в ЕС и США, с примкнувшими к ним Канадой и Австралией. И это – надолго… Очень надолго. Возврата к «докрымскому миру» в обозримое, «характеристическое для системы» время, ждать не приходится. Это прекрасно поняли знакомые «средние бизнесмены», с марта конвульсивно кинувшиеся вывозить из страны семьи…

Ну а те, кому предстоит жить и работать в России? Тут особая роль будет принадлежать отечественному бизнесу. Опять-таки, прибегнем к аналогиям. Вот машины из «большой тройки». И у ряда из них наблюдалось недавно падение качества – переходили на производство в Юго-Восточной Азии. А потом качество выправилось… С китайскими и индонезийскими деталями и сборочными узлами! То есть мир теперь не однополярен. Найти качественные детали и узлы можно не только в Первом мире. Да, будет сложно… Придется учить мандаринский, испанский и португальский, усваивать китайскую и латиноамериканскую деловую этику. Строить новые логистические цепочки – но законов природы, запрещающих это проделать к своей выгоде, не существует…

http://www.computerra.ru/106587/

[Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 10 сентября 2014

Профессиональные спортсмены и команды высшей лиги обходятся своим владельцам в огромные суммы денег. Поэтому неудивительно, что компания TEAGUE совместно с инженерами NIKE [разработали](http://www.core77.com/blog/transportation/what_would_an_airplane_designed_specifically_for_pro_athletes_look_like_teague_and_nike_show_us_27602.asp) специальный интерьер самолета, для того чтобы сократить негативное воздействие перелетов на организм спортсмена и повысить их производительность.


Команда дизайнеров, работающих над проектом, провела исследование среди врачей, тренеров, оперативного персонала и специалистов сна, и выявила, что даже короткий перелет отрицательно сказывается на возможностях спортсменов -- снижая выносливость, ухудшая мелкую моторику и концентрацию внимания. Поэтому салон самолета разработан с учетом всех потребностей спортсменов и заточен на предоставление им в полете полноценного отдыха, возможности восстановиться после травм и возможность проводить общий командный сбор для обсуждения стратегии.


Садясь в кресло, спортсмен получает подробную информацию о результатах прошедшей игры, отчет о персональной результативности и текущей физической форме. Как это выглядит, можно посмотреть на первой и второй иллюстрации. А вот так должен выглядеть общий зал для сбора всей команды:


А это зона отдыха и столовая, с отдельным местом под спортивное питание:


http://www.computerra.ru/106594/

[Инновации](http://www.computerra.ru/innovations/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 10 сентября 2014

Компания 3D Robotics [выпустила](http://store.3drobotics.com/products/IRIS) усовершенствованную модель дрона Iris, дополненную функцией Folow Me. В режиме следования дрон не только самостоятельно двигается за владельцем, снимая его с разных ракурсов, но и вращает подвес камеры так, чтобы человек всегда оставался в центре кадра. Это крайне интересный, хотя и не новый вариант для видеосъёмки трюков. Подобные идеи пытались реализовать на Kickstarter, но IRIS+ стал первой серийно выпускаемой моделью и неутомимым оператором для активных видов отдыха.

Наверное, в том или ином виде самолюбование свойственно всем. Даже демонстративные попытки убедить окружающих в отсутствии такого качества можно рассматривать как ещё одну форму его проявления. Чем ещё можно объяснить [растущую](http://www.computerra.ru/103445/toster-dlya-lyubiteley-selfi/) популярность вариантов селфи и ажиотажный спрос на камеры с функцией создания автопортрета?


Iris+ -- первый серийный дрон для видеозаписи с функцией слежения (фото: 3drobotics.com).

Хорошие записи трюков всегда впечатляют сильнее статичного снимка, на котором сложно передать всю полноту движения. Поэтому на YouTube и Vimeo так много роликов с записью красивых прыжков, эффектных бросков и полётов. До недавнего времени эти зрелищные моменты записывал живой оператор, от которого часто требовалась спортивная подготовка того же уровня. Он был настоящим героем сюжета, скромно остававшимся за кадром. В то время как человек в кадре отважно борется со стихией и оглашает победным криком окрестности, оператор делает всё тоже самое, только молча и стараясь не трясти камеру.

Несколько лет назад появились специализированные экшен-камеры (GoPro и аналоги), которые передавали впечатления от первого лица. Затем их стали крепить на монопод, чтобы снимать себя со стороны. Минус такого варианта был в том, что при неудачных прыжках в воду, падениях с мотоцикла и других испытаниях камера погибала смертью храбрых, успевая напоследок запечатлеть смешанные чувства последнего владельца.


Два дрона IRIS+ облетают сёрфингиста, снимая его и друг друга (фото: 3drobotics.com).

Когда потери (среди камер) стали слишком велики, экстремалы принялись искать более надёжный способ запечатлеть свои пируэты. Летящий рядом дрон был бы отличным вариантом, но обычная модель по функциональности подобна жёстко установленной камере. Приходится опять нанимать оператора, или учитывать угол съёмки зависшего дрона, откровенно «играя на камеру» и мирясь с эпизодическим появлением в кадре.

Новую модель IRIS+ можно назвать высокоинтеллектуальной системой для персональной видеосъёмки. Дрон самостоятельно компенсирует влияние порывов ветра и сам поворачивает камеру, центрируя изображение с помощью мотоподвеса Tarot T-2D. Дополнительно ему можно задать любую траекторию перемещения. Например, чтобы дрон уже без вашего участия снимал скоростной спуск, двигаясь вдоль лыжной трассы. Функция автоматического облёта и двухосевая стабилизация камеры помогают детальнее рассмотреть самые запоминающиеся моменты. Облёт станет отличным ноу-хау как для спортсменов, так и для неспешных туристов.


Взгляд на город с высоты дроньего полёта (фото: 3drobotics.com).

Куда бы человек ни приехал, его встретят стандартные наборы достопримечательностей. Снимать их, по большому счёту, давно нет смысла. Это делали уже тысячи раз (в том числе профессиональные фотографы, с которыми трудно тягаться) и, главное, – всё время с одних и тех же ракурсов. В отличие от туристов, снимающих всё снизу или со смотровой площадки, дрон может взмыть над толпой и отправиться делать видовую съёмку. Для этого достаточно дать ему задание облететь выбранный шедевр архитектуры, обведя его пальцем на экране смартфона или планшета. Также можно воспользоваться функцией «область интереса» и указать произвольную точку на карте, которую надо снять с разных углов.

Ориентироваться и не выпускать из виду хозяина дрону помогает GPS – как собственный приёмопередатчик, так и установленный в смартфоне владельца. Зная собственные координаты и метонахождение владельца, дрон всегда может рассчитать требуемое направление движения даже без заранее составленного маршрута полёта. Просто с ним получается точнее и удобнее: можно снимать с разной дистанции, успевать переключаться между видовой и спортивной съёмкой, делать эффекты пикирования и многое другое.


Полётное задание для IRIS+ создаётся одним движением (фото: 3drobotics.com).

Прокладывать маршруты можно в бесплатном программном обеспечении DroidPlanner, дистрибутивы которого [доступны](https://github.com/DroidPlanner/droidplanner) для Mac, Linux, Android и Windows. При этом следует учитывать, что максимальное время полёта с новым аккумулятором составляет двадцать две минуты. Каждая смена курса и поворот камеры сокращают его, так что ориентироваться стоит скорее на пятнадцать минут. Если этого мало, то разработчики предусмотрели возможность установки дополнительной батареи (стоимостью $40).

Разумеется, помимо автономного режима полёта есть и классическое радиоуправление. Оно может осуществляться на частоте 433 МГц в Европе и 915 МГц в США. На компактном пульте отображаются данные телеметрии, так что севшая или перегревшаяся батарея на станет неожиданностью.


Компактный пульт для IRIS+ (фото: 3drobotics.com).

Единственное, чего IRIS+ остро не хватает, так это системы предупреждения столкновений. С ним хорошо тренироваться на открытых пространствах, но бортовой компьютер не получает информацию об отдельно стоящих деревьях, птицах и других дронах. На карте обозначены только здания и лесные массивы.

Конкурирующие решения [AirDog](http://www.airdog.com/) и [HEXO+](https://www.kickstarter.com/projects/sqdr/hexo-your-autonomous-aerial-camera) ещё не выпускаются серийно и доступны только для предварительного заказа. Цена AirDog сравнима c IRIS+, а более дешёвый HEXO+ хоть и немного уступает по возможностям, использует более надёжную конструкцию. Гексалёт удержится в воздухе даже если из строя выйдут два винта. Любой квадрокоптер совершит аварийную посадку (или просто упадёт) при поломке любого пропеллера.

IRIS+ поставляется в частично разобранном виде. Базовый комплект обойдётся в $750 без учёта стоимости доставки. Расширенный комплект с запасными винтами, дополнительной батареей, камерой GoPro Hero 3+ и картой памяти формата SD ёмкостью 16 ГБ – вдвое дороже.

http://www.computerra.ru/106639/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Евгений Золотов](/author/sentinel/) 11 сентября 2014

Утро. Я разбираю вал новостей, в котором Apple посвящена каждая вторая публикация, и мне — грустно. И дело не в том даже, что электронный гламур — все эти дюймы нецарапающегося стекла, гигагерцы процессинговой мощи, тысячи приложений и прочее — приелся. Дело в том, что впервые за много-много лет Apple — рождённая бунтарём! — не указывает путь, а только лишь старается не отстать от лидеров…

Обывателю, тем более подсевшему на «яблочную иглу», происходящее, наверное, кажется нормальным, закономерным, а может быть даже ярким как никогда. Он хотел _явно_ обновлённый «Айфон» — и вот пожалуйста, аж два на выбор, визуально новые. Годами грезил «Айвочем» — и вот они, «умные» Watch от Apple, Кук сдержал слово. А ещё «яблочные» устройства теперь можно будет пользовать в качестве мобильных кошельков: фантастика да и только! Но толпа вообще доверчива, ленива, у неё узкий кругозор и девичья память: она не заметит, да и не вспомнит, что Apple когда-то могла не только плестись в кильватере, но и творить сама.


От начала времён — и я имею в виду, конечно, революцию персоналок, которую она же и запустила — «Яблочко» было тем самым бунтарём-одиночкой, который не стесняется думать не как все и действовать не как все. Не уверен, что это стоит ставить в заслугу единственно Джобсу, скорее сказался общий корпоративный дух, привитый и провокатором Возняком, и делягой Маркулой, и вечно экзальтированным Кавасаки, да вообще всеми, кто когда-либо имел счастье под этим флагом работать. Вспомните! Apple I и II как первые персональные компьютеры, Mac с его «гуём», Newton как духовный наставник наладонников, iMac, покончивший с писишной серостью и вернувший вкус к моноблокам. iTunes — первый настоящий магазин цифровой музыки. iOS — первая мобильная операционная система с пальцевым интерфейсом. Собственная — первая в своём роде, неслыханная вольность для ИТ! — сеть магазинов. iPad.

Пусть знатоки поправят: многое Apple подсмотрела, многое не привело никуда, не оставило заметного следа в истории. Но станет ли кто-нибудь спорить, что её амплуа до последнего времени было — рисковать, первой предлагать смелые технические идеи массам? Она не догоняла — она создавала рынки. Равняться ей было не на кого. А что сегодня?

Фаблетовский форм-фактор iPhone 6/Plus? Давно проработан Samsung и другими андроидовскими вендорами. NFC? Тут Apple вообще последняя. Мобильный кошелёк Apple Pay? Google ([и не только](http://www.computerra.ru/56837/proshhaytes-s-plastikom-gryadyot-epoha-mobilnyih-koshelkov/)) работает над ним уже несколько лет и добилась заметных успехов (кстати, Google Wallet готов к запуску в России, уже пускают на регистрацию) — и хоть на Кука [надеялись](http://www.computerra.ru/93128/ipay/), ожидая, что она воспользуется своим влиянием на покупателей и продавцов, теперь про эту надежду предпочитают не вспоминать, уж очень компания запоздала. «Умные» часы? Даже повторять не стану, кто [уже влез в это дело](http://www.computerra.ru/81834/gear-smartwatch/) и чего добился, скажу только, что даже к громоздким смарт-ходикам Samsung пресса как-то резко изменила отношение, теперь уже называя их «самым мощным смартвочем на рынке». Функция самоквантования? И снова мимо: вокруг «умных браслетов»-трекеров и им подобных устройств к настоящему времени выросла [целая экосистема](http://www.computerra.ru/95544/moov/), счётчик поколений крутится вовсю.


Говорят, новые продукты — первое полное проявление Тима Кука как главы компании. Джобса в шестом «Айфоне» и Watch уже нет, это уже не его идеи, не его политика. Что ж, прискорбно, что вместо штурма неисследованных высот, Кук предпочёл догонялки. Тошно читать, как Apple теперь подаёт под видом инноваций то, что давно уже реализовано (и реализовано прилично) конкурентами: почитайте хоть рекламную текстовку [Apple Pay](http://www.apple.com/apple-pay/). И его оправдание, что важно, мол, не быть первым, а преподнести идею правильно, звучит на фоне оглущающего успеха андроидовских продуктовых линеек лишь оправданием, не больше.

Почему плохо идти за кем-то? Лидеры трудятся над второй и следующими итерациями, уже вычищают баги, а догоняющему ещё только предстоит самые сырые, самые грубые ошибки в своём продукте выявить, а потом уговорить покупателей раскошелиться на обновку (ох не случайно «яблочники» молчали о ресурсе аккумулятора Watch! Позже пресс-служба подтвердила, что будет рекомендовать зарядку каждую ночь). Рынок уже создан, места поделены и добровольно их никто не отдаст, придётся драться. История знает примеры, когда догоняющий вырезал догоняемых, а потом ставил на входе на рынок собственные ворота, но всё-таки Microsoft — скорее исключение, да её методы никогда и не были родными для Apple.


Больше ВЕЩЕЙ, ещё больше!

Говоря откровенно, мне всё равно, что теперь с нею станется. Повторится ли для неё середина девяностых (и на сей раз уже с неизбежным финалом, ибо второго Джобса нет и не предвидится) или напротив, она восстановит паритет с Google/Samsung («Майкрософту» она более не соперник и не товарищ: половину выручки и почти три четверти чистой прибыли в бюджете Apple составляют смартфоны), это уже не изменит главного: на айтишном рынке всё меньше игроков, которые удивляют неожиданными, смелыми, масштабными идеями.

Проведя четверть века бок о бок с компьютерами, я близок к разочарованию: здесь всё меньше интересного, захватывающего дух, и только open source ещё как-то подогревает старое увлечение. Курс, взятый производителями в последние годы ужасен: мы движемся, нас движут не просто к «утюгу» (помните это сравнение компьютера с бытовой техникой?), а к утюгу с рюшечками. Утюг нынче обязательно должен быть увешан рюшечками, чтобы окружающим сразу стало ясно, как ты крут — сам по себе функционал более не ценится, ибо у всех в общем-то одинаков. Apple Watch Edition в золотом корпусе — вы вдумайтесь только, электронное устройство от одного из лидеров ИТ-рынка в _золотом_ корпусе! — прямое тому свидетельство. Золото, кожаные ремешки, колёсико — ах, простите, корона, колёсиком его называть нельзя! — и это максимум айтишных инноваций, финал полувековой эволюции?

Какого чёрта айтишная компания переквалифицировалась в дизайнера модных фишек? Где технические идеи, которые брали бы под жабры? Неужели ИТ исчерпали себя?

Грустно, господа. Грустно.

http://www.computerra.ru/106655/

[Инновации](http://www.computerra.ru/innovations/)

автор: [Андрей Васильков](/author/angstroem/) 11 сентября 2014

Разработчик аппаратного и программного обеспечение из штата Нью-Мексико компания Ideum [развивает](http://ideum.com/blog/2014/08/the-dynamic-desktop-experimental-tangible-interfaces-for-capacitive-touch-tables/) потенциал интерактивных рабочих мест, в которых традиционные письменные столы уступят место проекционным ёмкостным панелям (РСТ). Проект называется Dynamic Desktop. Исполнительный директор Джим Спадачини (Jim Spadaccini) считает, что на них можно будет использовать жестовое управление и размещать материальные объекты.

Впервые проект был представлен этим летом на проходящей во Флориде выставке InfoComm 2014. Стенд в виде интерактивного журнального столика привлёк большое внимание даже несмотря на то, что в прототипе успели реализовать лишь базовые функции.


Прототип Ideum Dynamic Desktop на конференции InfoComm'14 (фото: gizmag.com).

«Тактильные интерфейсы естественны, поскольку мы взаимодействуем таким же образом со всеми объектами каждый день, – поясняет Спадачини. – Людям нравятся физические клавиатуры, бумажные записные книжки и даже само чувство, которое возникает во время прикосновения к ним. В плоском мире обычных сенсорных экранов исчезает обратная тактильная связь. Виртуальными объектами проще делиться, но не так удобно манипулировать».

Новая концепция от Ideum получила название «Динамический стол». Он должен сочетать в себе удобство работы с физическими объектами с лёгкостью манипулирования виртуальными. Как вариант, пользователь может положить смартфон на интерактивный стол, а затем работать с ним при помощи поверхности стола. К примеру, одним движением перетащить с него несколько фотографий на иконку социальной сети для загрузки.


Интерфейс интерактивного стола Ideum (фото: фото: gearhungry.com).

Тоже самое можно сделать с документами, переместив их в облако или загрузив в Google Docs. В любой момент можно отобразить клавиатуру и начать редактировать файл, попутно вызывая на поверхность стола новые инструменты при возникновении такой необходимости. Устали от виртуальности? Надо срочно подписать договор? В одно касание все интерактивные панели прячутся, поверхность Dynamic Desktop блокируется, и он превращается в обычный письменный стол. Не надо ничего убирать с него и переставлять вещи.

Пока Dynamic Desktop существует только в виде прототипа уровня доказательства концепции, но в конечном итоге он станет основой мощного интерактивного комплекса инструментов на базе GestureWorks SDK. Сейчас фирма работает над деталями процесса превращения интерактивного стола в своеобразный мост между реальным и виртуальным миром.


Ideum сочетает физические и виртуальные объекты (фото: gearhungry.com).

Общая идея состоит в том, что при попадании электронных устройств на стол с ними можно делать различные действия более удобно, чем средствами самих гаджетов. На поверхности стола появляются всевозможные меню и пиктограммы действий, а стиль управления остаётся интуитивно понятным. Хотите скопировать данные со смартфона на ноутбук? Перетащите их между устройствами. Надо отредактировать адресную книгу? Выберите нужные контакты прямо на столе и вызовите полноразмерную клавиатуру.

Все инструменты будут логически связаны с выполнением типовых заданий и определённых рабочих процессов, что поможет снизить когнитивную нагрузку. «Теоретически, система должна быть в состоянии идентифицировать сотни, если не тысячи объектов», – поясняет Спадачини. Однако на текущий момент его команда только приступила к работе над соответствующим интерфейсом GestureWorks. К сожалению, многие привычные предметы принципиально несовместимы с этой концепцией.


На рабочем столе Ideum удобно пользоваться как физической, так и экранной клавиатурой (фото: ideum.com).

Научить полноценно взаимодействовать со столом можно только достаточно «умные» гаджеты с поддержкой беспроводных интерфейсов и возможностью внешнего управления. Даже материал, из которого изготовлен корпус устройств, имеет значение. Стол хорошо распознаёт объекты с ёмкостными качествами, а GestureWorks сможет различать их только при условии достаточной уникальности формы и характерных значений сопротивления.

Microsoft продвигает подобную технологию PixelSense. В отличие от GestureWorks, в ней используется массив камер. Поэтому PixelSense определяет больше объектов и распознаёт их точнее. Однако сложная оптика сильно удорожает интерактивный стол и делает его слишком громоздким для персонального использования. Если в Microsoft основное внимание уделяют технологиям коллективной работы над проектами, то в Ideum хотят создать удобные рабочие столы для каждого сотрудника и посетителя.


Интерактивные столы удобны как для персональной, так и для коллективной работы (фото: ideum.com).

Кроме того, панели РСТ гораздо более устойчивы к механическим воздействиям и меньше чувствительны к электромагнитным помехам. Столы стандартных для офиса размеров Ideum удаётся сделать толщиной всего в дюйм, а крупногабаритные модели – в два дюйма.

Интерактивный стол с диагональю 55” имеет переменную толщину края. Она составляет 19 мм с торца рабочей области и достигает 64 мм в той зоне, где интегрирована управляющая электроника. Электронный мозг всей системы – десктопная версия процессора Core i7-4770S со сниженным до 65 Вт энергопотреблением и 16 ГБ оперативной памяти. Технологический процесс по нормам 22 нм и допустимая температура крышки процессора в 71°С позволяют обходиться пассивной системой охлаждения.


Интерактивный стол Ideum выглядит вполне аккуратным (фото: gizmag.com).

Встроенной графики Intel HD Graphics 4600 явно не хватает для одновременного отображения множества объектов и их быстрой отрисовки на полутораметровом столе. Поэтому дополнительно используется дискретная видеокарта Nvidia GTX 670 с двумя гигабайтами собственной памяти стандарта GDDR5.

Интересной особенностью интерактивного стола стала возможность загрузки на нём двух операционных систем: Android 4.4 (KitKat) и Windows 8.1. «Этот прототип – одна из крупнейших и самых производительных Android-систем, – комментирует Спадачини. – Высокопроизводительная технология мультитач от 3M делает его невероятно комфортным для пользователя». В Ideum планируют устроить презентацию предсерийного образца в следующем году, но пока воздерживаются от указания точных сроков.

http://www.computerra.ru/106649/

[Колонка](http://www.computerra.ru/columnists/)

автор: [Михаил Ваннах](/author/mvannakh/) 12 сентября 2014

Горячие внешнеполитические и слегка подостывшие военные новости, вместе с сугубо хозяйственными заботами (поставить свежие батарейки в счетчики Гейгера…) как-то отвлекают внимание от действительно важных событий. А ведь с неизбежностью осенних холодов настал новый учебный год. И надо внимательно посмотреть, а чему же учатся школьники в окружающую нас цифровую эру?

Прежде всего, надо отметить главное; то самое, что отличает «настоящее компьютерное время» от совсем недавнего прошлого. От «теоретического» преподавания информатики школьникам в СССР в восьмидесятые годы прошлого века. От тех дискуссий на тему школьного компьютерного образования, которые велись на страницах бумажной «Компьютерры» в девяностые и начале нулевых, когда «классический» персональный компьютер стал доступной новинкой. Теперь же ситуация качественно другая.

Дело в том, что теперь рождаются и вырастают в окружении цифровых устройств. За грудничком следит «цифровая няня» – приобретение которой ныне является почти обязательным элементом семейной жизни – передающая его писки и телодвижения на планшеты и смартфоны родителей. Его первые осмысленные слова запоминает, трансформирует и возвращает ему «андроидский кот». Сказки он слушает в виде сигнала, исходящего от планшета и усиливаемого магнитолой в детской комнат. Да и на планшете смотрит мультфильмы…

То есть – чудеса быстроизменчивого мира информационных технологий для нынешних первоклассников являются уже данностью. Привычным окружением. Инфраструктурой… И вот он идет в школу – и с чем же сталкивается там? Как традиционные, со времен Яна Амоса Коменского дошедшие до нас педагогические технологии соотносятся с нуждами и потребностями цифрового века, и как надлежит их обновить в соответствии с духом современности?

Для того, чтобы не уподобиться великим ученым Средневековья, Альберту Великому и Фоме Аквинскому, увлеченно спорившим о том, имеет ли крот глаза, но отказывавшимся от простодушного предложения садовника, принести им живого крота, воспользуемся эмпирическим материалом. А именно – [интереснейшим опросом](http://hi-tech.mail.ru/news/1-sept-2014.html), проведенным проектом Hi-Tech.Mail.Ru и имевшим целью выяснить, какие гаджеты пользователи считают наиболее полезными в учебе в этом году.


Ну, самым интересным результатом будет то, что если в 2013 году более 40% опрошенных считало цифровые устройства мешающими учебе, то теперь эта цифра сократилась до 28,5%. А 24% напротив, уверены в том, что использование гаджетов помогает лучше усваивать материал. И еще 18% полагают, что использование компьютерных технологий в учебе позволяет лучше подготовить детей к будущей работе. Одиннадцать процентов полагают, что ИТ-устройства повышают интерес и мотивацию к учебе. Вот так!

Но есть и пессимисты, одиннадцать процентов респондентов уверены в том, что гаджеты вредят здоровью учащихся. Так что киберскептиков совокупно – около сорока процентов. Давайте же посмотрим, насколько обоснованы и черные страхи, и радужные надежды? Для этого вернемся к делам давно минувшего времени, к авторитетам прошлого. Ну, вот академик А.Н.Крылов, патриарх отечественной кораблестроительной науки. Учился он в девятнадцатом столетии, без всяких компьютерных гаджетов, но зрение испортил, что не дало ему возможность сделать карьеру судоводителя…

Зато – дало повод всю жизнь заботиться о том, что нынче называется эргономикой. И при работе наводчика у прицелов, и при издании научных трудов, и при выборе шрифта для школьных учебников… Технология и ее продукты должны быть удобными для пользования человеком, не губить его здоровье – неважно, идет ли речь о классиках науки, которые надлежит издать на хорошей «тряпичной» бумаге, или о современных школьных планшетах, которым стоит иметь как минимум экран IPS…

То есть – возможный ущерб здоровью не связан с уровнем развития технологии. Зрение можно испортить и слепыми шрифтами и плохой бумагой, и плохим экраном… И – неверной организацией труда ученика. Важнейший вопрос – учат ли педагогов нынче нормам охраны труда при работе с компьютерной техникой, учитывающим особенности детского организма? Включены ли эти вопросы в программы переподготовки учителей? Вот каким вопросом надлежит озаботится обществу?

Дальше, собственно школьные занятия. Академика Крылова в гимназии учили «писать фигурными шрифтами – рондо и готическим». Советским школьникам середины шестидесятых запрещали в первом классе писать перьевыми авторучками – считалось, что надлежащий почерк позволит выработать лишь перо, вставляемое в ручки и макаемое в чернильницу. Чернила получались самостоятельным разведением таблеток в воде. (Перо было стальным, из хвоста гуся выдирать его не приходилось…)

Казалось бы, архетип косности. Но еще – и выработка мелкой моторики, координации движений. Крайне необходимой на любой ступени развития технологий. Можно ли отказаться от каллиграфии без ущерба для развития учащегося? Приучать детей к клавиатуре, ибо даже подпись чаще всего оказывается теперь цифровой. Трудно сказать, на эти вопросы должны отвечать профессиональные педагоги. Дело общества – эти вопросы задать…

Пойдем дальше, вот перечень устройств, которые опрошенные почитают наиболее полезными для детей. На первом месте – старый добрый бумажный учебник. Его выбрало 44,7% респондентов. Ну, часть, наверное помнила о том, как славно драться ими с однокашниками… Но другими руководило вполне компьютерно-информационное соображение – учебник является устройство «параллельным»!

Да, процесс учебы интерактивен – нужны постоянные возвраты назад, к более ранним страничкам. И обычная книга для такой работы оказывается самой удобной. Вторым по предпочтительности идет планшет 18,3%. Но на нем куда менее удобно листать странички, чем в книге. (А уж про хрупкость этого устройства и говорить не стоит – защищенные модели дороги, к штуке баксов…) Но зато – отнести в школу легкий планшет вместо пачки учебников куда удобнее!

Так что предпочтительным вариантом «на сегодня» будет комплект бумажных учебников для дома и планшет для школы. Дальше называют мультимедийные доски, которым отдают предпочтение 11,7% опрошенных – вот эту тенденцию хочется назвать опасной и призвать употреблять умеренно. Это – отсылка к первой сигнальной системе, а школе стоит бы развивать вторую… И чертежи на грифельной доске, линейкой и циркулем, непревзойденный инструмент изучения математики в частности и развития мозга вообще.

До родителей наконец-то дошло, что смартфон дети используют не для учебы, а совсем наоборот – количество поклонников этих устройств упало с 18% в 2013 году, до 6,7%. Классический персональный компьютер предпочитают 8,9% опрошенных. (Интересно бы было сравнить эту цифру со статистикой августовских продаж персоналок…) Но поскольку 52% опрошенных готовы потратить на ИТ-обновки к новому учебному году не более 5000 рублей, то десктопам, ноутбукам и даже самым дешевым нетбукам, похоже, «не светит»…

Очень интересно предпочтение приложений. На первом месте ¬ – 30,4% – словари и переводчики. Очень жаль, что в опросе неразличимы словарь, вещь исключительно полезная – в планшет можно залить большие, многотомные и тяжелые словари, покрывающие весь семантический спектр – и «переводчик», устройство которое в школе надлежит считать происками врага рода человеческого, не дающими возможности нормально овладеть иноземной речью. 18,4% предпочитают справочники с формулами и правилами… Тут нужно смотреть. Школьные правила и формулы все ж лучше намертво выжечь в памяти, иначе толку от обучения не будет.

Аналитические программы, компьютерная графика как и обучающие игры вред вряд ли принесут. Правда, будет ли от них польза – сказать трудно… Это опять-таки дело педагогов, которым надлежит согласовывать учебные программы с задачами развития детей и практическими нуждами общества. Но гарантировать можно одно – обучение отныне и впредь стало компьютерным. В 5 тысяч рублей можно уложить вполне работопригодный (хоть и хрупкий) планшет, пользу которого понимают многие. Так что современной педагогике надлежит считать гаджеты столь же обыденными и необходимыми, как и перо с бумагой.

http://www.computerra.ru/106741/

[Колонка](http://www.computerra.ru/columnists/)

автор: [Василий Щепетнёв](/author/vasiliysk/) 13 сентября 2014

Как я радовался, приобретая первый светодиодный фонарик. Так, верно, радовался Чичиков первой мёртвой душе. Я порой воображаю, как это случилось: дорога, холерный карантин, и вдруг у случайного попутчика, штабс-капитана Врублевского, умирает человек. И умирает-то вовсе не от холеры, а просто – напился до поросячьего образа, свалился в лужу, в ней же и захлебнулся. Кабы не карантин, неприятность, и только. А с карантином шутки плохи. К тому же штабс-капитану внимания к себе привлекать никак нельзя: то ли в полковую кассу руку запустил, то ли командирскую жену соблазнил, или, напротив, отверг, в общем, гонятся за ним полковые мстители, возжелав стреляться через платок.

А штабс-капитан не то, что через платок стреляться не хочет, он вообще сторонник все острые проблемы улаживать путём ожидания срока давности. Вот Чичиков и предложил обставить дело так, будто бы штабс-капитан продал ему своего человечка, ну, скажем, за пятьсот рублей ассигнациями (а в действительности наоборот, приплатил рублей пятьдесят), и тогда смерть эта капитана никак касаться не будет. Так и поступили. Ну, а уже потом Чичиков уверил кого нужно, что утонул в луже вовсе не его Петрушка, его Петрушка жив и здоров, утонул же какой-то неизвестный, скорее всего, беспачпортный бродяга, которому лучше бы беспачпортныйм бродягой и остаться. А иначе могут подумать, что через карантин ходит кто попало, тем самым нарушая предписания начальства. Позднее Чичиков придумал Петрушке и облик, и привычки – чтение всяческих книг, и даже неизбывный специфический запах, но это уже было потом. А поначалу он просто светился от радости.

И я светился. Даже и буквально. Ужо, думаю, начну жизнь совсем красивую. Кругом тьма, возгласы «куда идти», да «что делать?» – и здесь я с фонарем. То-то обрадую общество.

Признаюсь, к фонарикам у меня слабость с детских лет. С Кишинёва. Тогда ещё проводились затемнения, то есть учебная светомаскировка. У кого были плотные шторы, те особенно не переживали, но другие, в мирные вечера обходившиеся легкомысленными занавесочками, вынуждены были сидеть впотьмах. А как сидеть, если ждёт книга, выпрошенная на ночь «Аэлита» или «Собака Баскервилей». Керосиновая лампа считалась слишком яркой и светила во все стороны, в том числе и в окно на радость врагу, а вот китайский фонарик на цилиндрических, или, как их почему-то называли, круглых батарейках, был в самый раз. Особенно под одеялом.

Два минуса только было у фонарика: лампочки перегорали довольно быстро, а новые сумей, купи. И батарейки, кругло-цилиндрические, садились тоже быстро, и тоже сумей, купи. Кишинёв конца пятидесятых хоть и столичный город, но с товарами народного потребления случались перебои. Да и денег у дошкольника было, прямо скажу, мало, даром что читал «Собаку Баскервилей».

Потом я из кишиневских дошкольников перешёл в гваздевские школьники, воронежские студенты, тульские и тёпло-огарёвские начинающие врачи, воронежские врачи умеренно опытные – а с батарейками продолжало лихорадить. Да и с лампочками тож. Знающие люди советовали за батарейками ездить в Елец, но в предперестроечные годы предприятие это выглядело сомнительным.

И хотя давно уже нет желания ночь напролёт просидеть над новой книгой, разве что часов до двух, до трёх ночи, но фонарик для чтения – штука практически необходимая. Найти в темноте е-книжку, не наступив на собаку. Или гулять в темноте с собакой, не наступив на книжку. Или не на книжку. Иногда на такое наступишь, что – фу…

В общем, обрадовался я. При мощности светодиодов в один ватт аккумуляторов должно было хватать надолго, а уж самого фонарика – и говорить нечего. Пятьдесят тысяч часов. Да если по пять часов в день, к примеру, пользоваться, то на десять тысяч дней. Почти тридцать лет. Пожалуй, фонарик меня переживет.

Ага!

Я оказался много живучее фонарика. Штук двадцать уже пережил, или около того. То корпус рассыплется, то светодиод перейдёт в стробоскопический режим, а то и просто не загорается, и всё тут.

Должен признаться, что фонарики я покупаю недорогие, за тысячу рублей, а чаще рублей за двести или триста. Советовали купить настоящий, фирменный фонарик, за двести долларов, а не рублей, вон там, за углом, парень продаёт по пятницам, но двести долларов отдать за фонарик сразу мне жалко. Вот кусочками, по десять долларов – другое дело.

И я погрустнел. Опять обманулся в ожиданиях. А ведь пора бы и привыкнуть. Подвохи буквально каждые двадцать шагов, если не чаще. И ведь справляюсь с подвохами: кредитов под два процента в день не беру, деньги под сто процентов в год финансовой компании не несу, в офисные работники без всякого опыта, но с хорошей зарплатой, не устраиваюсь. А как хочется!

Но помню: вторая сигнальная система есть система введения в заблуждение. Потому должен бдить.

Сколько, помнится, встречал я панегириков книгам толстым и тонким. На века, мол, написаны! Никогда не забудем! Бесценный роман прозаика такого-то украсит сокровищницу мировой литературы! Не прошло и тридцати лет – забыли напрочь. И тонкие книги, и толстые. Стыдно вспоминать, хотя я ни хвалебных отзывов, ни, тем паче, величайших романов не писал. Достаточно того, что читал.

Некоторые из тех романов в девяностые годы спешно изъяли из библиотек. Теперь-то, полагаю, жалеют. Зряшный труд. Одни плохие книги списывать, другие покупать. Круговорот халтуры в природе, причём халтуры любого сорта: халтуры потребительской, халтуры творческой, халтуры политической. Всё сшито на живую нитку, но всё притворяется нерушимым, вечным и бесценным. Бесценная жизнь, пожизненная гарантия…

Впрочем, уже и не притворяется. На мобильнике честно пишут, что рассчитан на два года службы. В случае гибели человека во время прохождения службы в армии (работы у станка, выезда к больному), сколько получит семья в поддержку оставшимся? Вот столько и стоит бесценная наша жизнь.

Пора бы и привыкнуть к хрупкости обещаний. Нерушимые союзы, тысячелетние рейхи, единственно верные учения единственно верных учёных, универсальный пятновыводитель и планшетки, с помощью которых дети станут красой школы и надеждой человечества – всё это реклама, цель которой уговорить раскошелиться либо на старый товар, либо на новый. Либо же, если увернуться в силу определенных причин вы не можете, и парень за углом навяжет свой товар силой, создать впечатление, что вам невероятно повезло оказаться в нужное время на нужном углу, хотя из этого угла живым выбраться, возможно, и не получится. Но разве в этом дело?

http://www.computerra.ru/106754/

[Облака и ЦОД](http://www.computerra.ru/oblaka-i-tsod/)

автор: Игорь Емельянов 15 сентября 2014

К необходимости внедрять системы жидкостного охлаждения в дата-центрах многие пришли так же, как к облачным системам. В том смысле, что как в отношении жидкостного охлаждения, так и в отношении облаков, больше не стоит вопрос «да или нет?», скорее «когда и как?». И тут, конечно, нужно разобраться с основными способами охлаждения и понять, что сегодня ожидает эту индустрию.

Один из самых сильных доводов в пользу охлаждения жидкостью – это, конечно, повышенная энергоэффективность жидкостных решений, по сравнению с кондиционированием или прямым охлаждением всевозможными кулерами. И, если у истоков развития технологии, у операторов ЦОДов ещё были опасения насчёт безопасности, то сегодня этот вопрос решен. Во многом за счёт прорывных технологий, о которых мы поговорим ниже.

Наиболее популярная система охлаждения жидкостью сегодня – это использование всевозможных жидкостей в качестве рефрижеранта. Такие системы устанавливаются в помещение с кондиционерами, где они охлаждают горячий воздух, тем самым облегчая работу воздухоотводных систем. Но у такого охлаждения есть некоторые недостатки. Во-первых, чтобы производить достаточно холодного воздуха для серверов, жидкость должна быть, как минимум, холоднее, чем температура снаружи ЦОДа. А охлаждение, в том числе самой жидкости, никогда не было слишком дешевым процессом. Другая проблема – доставка воздуха внутри дата-центра. Полагаю, многим знакома проблема, когда периферия охлаждается хорошо, а центральные стойки постоянно перегреваются.


Чтобы выяснить, какие еще проблемы есть у актуальных систем жидкостного охлаждения, мы обратились к эксперту Департамента комплексных решений системного интегратора IBS Platformix, Евгению Сырбу. По его мнению, к основным недостаткам традиционных систем жидкостного охлаждения ЦОДов можно отнести:

• высокие затраты на энергопотребление вентиляторов систем охлаждения и IT оборудования;
• низкую эффективность, за счет процессов теплопереноса;
• большие массогабаритные характеристики оборудования (холодильные машины, кондиционеры, аккумуляторные баки, насосы и др.);
• низкую энергоэффективность, при использовании в климатических зонах не подходящих для работы в режиме свободного охлаждения;
• трудности при резервировании систем с высоким уровнем надежности (двухпутные гидравлические системы, сложные системы автоматики и др.).

Впрочем, недостатки одних систем часто ложатся в фундамент других, более совершенных. И одним из прорывов в сегменте систем жидкостного охлаждения стали системы охлаждения погружением или immersion cooling. Это системы с применением минеральных масел, которые не проводят электричество. Основное преимущество таких систем заключается в том, что они оказываются ещё более энергоэффективными, чем обычные системы, которые просто охлаждают воздух. При охлаждении погружением, серверные компоненты погружаются в специальные герметичные стойки, тепло от которых отводится за счет постоянной циркуляции охлажденной жидкости, безвредной для электроники. Экономия тут очевидна – такое охлаждение потребляет меньше электроэнергии, позволяя, к тому же, экономить на кондиционировании воздуха.


Впрочем, и такие системы не лишены определенных недостатков. _Как считает Евгений Сырбу, основные препятствия на пути распространения систем охлаждения погружением заключаются в различии технологий, которые применяют компании, разрабатывающие иммерсионные системы охлаждения для ЦОД. Очевидно, что у каждого решения есть свои недостатки, требующие детальной проработки, например:

• летучесть диэлектрической жидкости;
• сложность вертикального масштабирования, при использовании горизонтальных ванн;
• сложность адаптации к работе в наших климатических условиях._

_Существующие принципы и практики построения ЦОД не рассчитаны на использование иммерсионного охлаждения. Требуется серьезная переработка стандартов производства оборудования и построения ИТ-инфраструктуры. Рынок нуждается в унифицированном решении, а это требует совместной работы всех ведущих производителей._

Другая прогрессивная технология жидкостного охлаждения, потенциально способная принести прорыв – это недавний проект калифорнийского стартапа Chilldyne. Команда стартапа обладает глубокой технологической экспертизой, поскольку выделилась она из компании Flometrics, специализирующейся на термондинамической инженерии для аэрокосмической отрасли. Поэтому, Chilldyne взялись решить основное опасение операторов ЦОДов по поводу жидкостного охлаждения. А именно, возможность потенциального повреждения серверного оборудования в результате утечки жидкости. Компания предлагает способ прямого водяного охлаждения процессоров, с использованием модифицированных радиаторов. Это позволяет размещать чиллеры как можно ближе к источникам тепла. А чтобы жидкость не контактировала с электронными компонентами, Chilldyne использует низкоскоростные потоки отрицательного давления: таким образом, жидкость отделяется от электроники до проливания.


Прорывные технологии, несомненно, имеют место быть, но на активно развивающихся рынках чаще применяют проверенные решения. По мнению эксперта Департамента комплексных решений системного интегратора IBS Platformix, Евгения Сырбу ситуация на российском рынке несколько отличается от общемировой:

_«В России спрос на иммерсионные системы пока очень невелик, поскольку для внедрения зарубежных разработок требуется большая проработка проектов с учетом отечественных специфик. У нас, в отличие от западных стран, совершенно не развита система стимулирования применения энергоэффективных технологий. Речь идет не только о необходимости развития законодательной базы, но и об отсутствии привлекательных для компаний налоговых льгот и грантов. Безусловно, сегодня ситуация постепенно меняется в лучшую сторону, но это только начало очень долгого пути и для того, чтобы как-то урегулировать этот процесс, нам предстоит проделать еще очень много работы».
_
Очевидно, что прорыв в жидкостном охлаждении состоится именно в тот момент, когда технология станет повсеместной. Судя по всему, ждать осталось совсем недолго, тем более, что эффективность жидкостных систем всё больше вынуждает ИТ-директоров задуматься о внедрении или, хотя бы, частичном переводе дата-центра на охлаждение жидкостью.

http://www.computerra.ru/106781/

[Технологии](http://www.computerra.ru/tech/)

автор: [Евгений Золотов](/author/sentinel/) 15 сентября 2014

Чем дальше в XXI век и глубже в космос, тем ближе подходим мы к важной черте: от чистой науки и первых робких попыток на космосе заработать мы вот-вот перейдём к бизнесу чисто космическому, о котором так давно мечтают фантасты. Успех SpaceX, работающей в направлении сверхдешёвого космоса, успехи в изучении малых тел Солнечной системы (следите за «[Розеттой](http://www.esa.int/Our_Activities/Space_Science/Rosetta)»?), наполеоновские планы компаний вроде Planetary Resources, MoonEx и Deep Space Industries, которые собираются заняться натуральной разработкой недр на астероидах и Луне… Все прекрасно понимают, куда это ведёт.

Пройдёт ещё несколько лет и компания X, усадив своих роботов на небесное тело Y, извлечёт из него ресурс Z, который и объявит своей собственностью. И будет то платина или никель, ниобий или вода — не так важно. Не важно и где именно добытое будет предложено к продаже — непосредственно в космосе или на Земле. Важно, что объявив добытое _своим_, X нарушит фундаментальное международное соглашение о космическом пространстве. Которое, грубо говоря, декларирует космический коммунизм. Космос — ничейный! Найденное там принадлежит всему человечеству!

Основой международного космического права последние полвека служит «[Договор о космосе](http://www.unoosa.org/oosa/ru/SpaceLaw/gares/html/gares_21_2222.html)», разработанный в первое десятилетие космической эры, подписанный и вступивший в силу в 1967 году. Изначально его авторами и участниками были ядерные державы, но с тех пор к нему присоединилось почти каждое второе государство Земли. Так вот, помимо важных и сегодня пунктов о запрете на размещение в космосе оружия массового поражения (кстати, тогда в ходу был другой, более кровавый термин: оружие массового _уничтожения_), запрете на испытания ОМП, обязательства возвращать космонавтов странам, их пославшим, и прочего подобного, там есть и несколько статей, декларирующих весьма опасную и сомнительную вещь. Тот самый «космический коммунизм».


«Договор о космосе» утверждает, что космическое пространство, включая Луну, не подлежит присвоению и открыто для использования всеми государствами без какой бы то ни было дискриминации, на благо всего человечества. Право собственности распространяется только на объекты, запущенные или сооружённые в космосе. Откуда и следует, что заниматься за пределами земной атмосферы, скажем, добычей полезных ископаемых — не преступление. Но вот рассматривать добытое как собственность отдельно взятого человека или предприятия никак невозможно. Юристы говорят, что если следовать букве договора, добытое придётся поровну разделить между всеми странами-участницами договора.

Для праздного наблюдателя такая неопределённость — забавное недоразумение, не более того. Но для коммерческих предприятий, нацеливающихся на эксплуатацию иноземных недр, собравших миллионные инвестиции и уже занятых конструированием космодобывающего оборудования, это вовсе не шутка. Сами предприниматели переписать международное право не могут. Зато они в силах подначить законодателей заняться этим вопросом. И в Соединённых Штатах процесс уже пошёл.

На прошлой неделе на специальных слушаниях в Конгрессе, посвящённых текущим проблемам «космоса» (дефицит плутония-238 и т.п.) американские законодатели слушали и экспертов, высказывавшихся по поводу свежего законопроекта с красивым названием [ASTEROIDS Act](https://beta.congress.gov/bill/113th-congress/house-bill/5063/text). Эта аббревиатура примерно расшифровывается как «Американские космические технологии для исследования ресурсных возможностей глубокого космоса». Суть же документа сводится к утверждению права американских предприятий на эксплуатацию внеземных ресурсов без нарушения международных обязательств, имеющихся у США.

Попросту говоря, ASTEROIDS Act декларирует право частной собственности для извлечённых из иноземных недр материалов. И заодно гарантирует предприятиям защиту от «опасного вмешательства». Понятие «вмешательства» не расшифровывается, но большинство комментаторов сошлись во мнении, что речь идёт о предотвращении любых попыток помешать процессу разведки, добычи, доставки и реализации космических ресурсов. Представьте себе!


Planetary Resources и другие компании, мечтающие о космических недрах, «инициативу» всецело поддерживают (написали даже открытое письмо: мол, американцы должны сохранить преимущество в космосе!), а конфликт с договором 1967 года считают надуманным. Частная собственность в космосе, мол, давно признана де-факто: ведь доставляли на Землю образцы лунного и астероидного грунта — и другие страны не потребовали доставленным поделиться. Значит, осталось лишь закрепить её де-юре.

Однако даже в Штатах не все разделяют оптимизм космодобытчиков. Эксперты по космическому праву (есть и такие) предупреждают, что пока в международных договорах о космосе остаются неясности, двусмысленности и «дыры», сохраняется и возможность крупномасштабного скандала при пересечении интересов наций, бизнесов из разных стран. Любые попытки присвоения внеземных площадей, масштабная эксклюзивная эксплуатация иноземных недр могут и будут оспорены на самом высоком уровне.

Решение видится радикальное: внесение поправок/дополнений в соглашение 1967 года или разработка и подписание нового международного договора, охватывающего проблему собственности в космосе. Вопрос частной космической собственности не кажется неразрешимым: в худшем случае космос можно уподобить морским просторам. Сложность в том, что такая работа потребует международного сотрудничества, а с этим сейчас — знаете сами, напряжённо.

http://www.computerra.ru/106810/

[Промзона](http://www.computerra.ru/promzona/)

автор: [Николай Маслухин](/author/maslukhin/) 15 сентября 2014

Специалисты Каталонского Университета Современной Архитектуры (Institute for Advanced Architecture of Catalunya) [разработали](http://www.wired.com/2014/09/a-new-concept-for-shape-shifting-architecture-that-responds-to-heat/) архитектурный концепт здания, которое способно менять свои физические объемы в зависимости от окружающей температуры. В холодное время года внутренняя площадь здания становится меньше, а в жаркое – расширяется.


В основе идеи лежит использование необычного материала Shape Memory Polymers – полимеров, обладающих эффектом пластической памяти. Используя такой материал и конструкцию, напоминающую оригами, архитекторы получили строение, реагирующее на температуру воздуха изменением формы.

Создатели проекта утверждают, что в настоящее время концепт еще сыроват, а здание реагирует на изменения погоды не достаточно своевременно, однако такой проект может стать первым шагом на пути к архитектуре будущего, поможет значительно экономить на отоплении в зимнее время и повысит комфорт проживания в жаркие периоды.